Он помолчал.

— Там мы сможем встать на длительную стоянку. Это не срок. Это режим. Мы будем там, пока не получим обратный сигнал. А если его не будет, пока не наступит момент, когда станет возможным выход...

— Выход? — переспросил Седых. — На что? На пепел?

— На память, — сказал Волков. — Там, в хранилище, цифровые архивы: генетические базы, библиотеки, чертежи, учебные программы. Всё, что не уничтожено. Всё, что можно передать дальше.

Он посмотрел на нас по очереди.

— Нас не обучали быть ковчегом. Но теперь мы им стали. Не потому что хотим. А потому что никто другой не остался.

Он указал на экран с курсом.

— «Архангел» больше не участвует в войне. Он переходит в режим долгосрочного дежурства в условиях полной изоляции. Как и заложено в Директиве.

Пауза.

— Штурман, проложить курс.

Я кивнул. Пальцы дрожали, когда вводил координаты.

Курс на север. К льдам. К тишине. К последнему рубежу.

25 октября. 00:01.

Новый день. Первый день нового мира.

Я сижу над картой. Тонкая линия нашего курса тянется к крошечной точке у ледяного архипелага. Путь займёт около семи суток, с учётом манёврирования подо льдами и минования возможных зон обрушения.

Зачем я пишу это? Для кого?

Может, через десятилетие, через столетие кто-то найдёт эти записи. Увидит, как сто десять человек, потерявших всё, ушли в глубины, чтобы сохранить не оружие, а память о том, что человечество было.

Я не знаю, сможем ли мы выжить. Я не знаю, останемся ли людьми.

Но я знаю только одно. Новороссийск сгорел. Моя Ольга, моя Маша, мой Петя, лишь тени на выжженной земле. Я должен был их защищать. А вместо этого я уничтожил чужой мир, полный таких же Оль, Маш и Петь.

Мы, последнее слово. Так сказал Никитин.

Какое же страшное, какое же одинокое это слово.