Часть вторая. Суд.

XI

Здание окружного суда Кларка стояло на Льюис-авеню, в нескольких кварталах от Фримонт-стрит, и представляло собой бетонный прямоугольник без архитектурных претензий, какие и строят для учреждений, где эстетика уступает место функции. Широкие ступени вели к стеклянным дверям, и по утрам от этих дверей протягивалась очередь из адвокатов, подсудимых, свидетелей и журналистов, сливавшихся в одну неразличимую толпу. Второго апреля двухтысячного года к обычной толпе прибавились фургоны «Court TV», кабельного канала, транслировавшего судебные процессы на всю Америку. Камеры выстроились вдоль ступеней, как почётный караул, и когда чёрный полицейский фургон остановился у тротуара, объективы развернулись с синхронностью орудийных башен.

Сэнди Мерфи вышла первой. На неё надели наручники спереди, как полагалось при транспортировке из следственного изолятора, и руки в стальных браслетах она держала низко, у бёдер, чуть прикрывая их полой жакета. Сам жакет она выбрала кремовый, строгий, с узкими лацканами. Под ним виднелась белая блузка, застёгнутая до верхней пуговицы. Волосы собраны в аккуратный хвост. На лице ни грамма косметики, а лишь только тонкий слой тонального крема, скрывавшего бледность, которую оставляют месяцы без солнца. Она выглядела как молодая преподавательница воскресной школы, и в этом заключался расчёт, безошибочный, как все её расчёты.

За ней вывели Рика Табиша. Он заметно похудел в изоляторе. Скулы обозначились резче, но глаза сохраняли ту же прямоту, которая когда-то так подействовала на Сэнди у бассейна. Он шагал широко, чуть покачиваясь, и кивнул кому-то в толпе, то ли адвокату, то ли знакомому. Камеры зафиксировали этот кивок и через час воспроизвели его в новостных выпусках с комментарием «обвиняемый держится уверенно».

Судья Джозеф Бонавентура занял своё место в зале номер шестнадцать ровно в девять утра. Невысокий, лысеющий мужчина с мясистым носом и тяжёлыми очками в роговой оправе, он вёл процессы сорок лет и выработал манеру, которую адвокаты называли «тихой удавкой». Голос его никогда не поднимался выше разговорного, но каждое слово ложилось на зал с тяжестью судейского молотка. Он оглядел переполненный зал, кивнул секретарю и объявил заседание открытым.

Обвинение представлял Дэвид Роджер. В свои тридцать восемь он принадлежал к новому поколению прокуроров, которые выросли не в залах суда, а перед телекамерами. Высокий, поджарый, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и голосом, выдержанным в интонации вечерних новостей, он знал, что это дело может определить всю его дальнейшую карьеру. Рядом с ним за прокурорским столом сидел помощник Дэвид Уолл, молчаливый, с блокнотом, который он заполнял микроскопическим почерком.

Защиту Сэнди Мерфи вёл Джон Момо, ветеран вегасской адвокатуры. Грузный, седой, с густыми бровями и повадками уличного боксёра. Он провёл десятки процессов по делам об убийствах и славился умением превращать перекрёстный допрос в публичную порку свидетеля. Адвокатом Табиша выступал Луис Палаццо, худощавый итальянец с острым подбородком и манерой говорить так быстро, что стенографистки часто просили его повторить.

Двенадцать присяжных и четверо запасных заняли свои места на скамье справа от судьи. Семь женщин, пять мужчин. Средний возраст около сорока. Преимущественно жители пригородов Лас-Вегаса, люди, привыкшие к историям о казино, наркотиках и больших деньгах, но никогда прежде не оказывавшиеся настолько близко к одной из таких историй.

XII

Дэвид Роджер поднялся для вступительной речи и несколько секунд стоял молча, позволяя тишине заполнить зал. Потом заговорил.

Он начал с описания Теда Биниона. Не карикатуры, а портрета. Человек со слабостями, признал прокурор, человек, разрушавший себя наркотиками. Но человек, который знал, что его убьют, и даже назвал имя убийцы. Роджер процитировал слова Теда, обращённые к адвокату Джеймсу Брауну: «Если через пару недель меня не станет, посмотри на Сэнди». Процитировал разговор в баре с Томом: «Она меня убьёт». Процитировал звонки друзьям, в которых Тед сообщал, что его подруга спит с его деловым партнёром.

— Тед Бинион видел свою смерть, — произнёс Роджер, обращаясь к присяжным. — Он знал, что произойдёт. Он просил о помощи. И ему никто не помог.

Затем прокурор перешёл к механизму убийства. Он вывел на экран увеличенные фотографии груди Биниона с двумя круглыми синяками и объяснил суть бёркинга. Жертву накачивают веществами, подавляющими волю и мышечную активность. Затем на грудную клетку давят коленями, ограничивая дыхание, а рот и нос зажимают руками. Смерть наступает тихо, без борьбы, без крика. Идеальный способ для тех, кто не хочет оставлять следов.

— Но следы остались, — проговорил Роджер. — Тело Теда Биниона рассказало правду, которую убийцы пытались скрыть.

Он обрисовал хронологию событий. Роман Мерфи и Табиша. Решение Теда переписать завещание. Звонок Сэнди Табишу утром семнадцатого сентября. Смерть Теда между полуднем и двумя часами дня. Задержка с вызовом скорой. И, наконец, появление Табиша с экскаватором в Пахрампе на следующее утро.

— Этот план выглядел просто, — заключил Роджер. — Устранить Теда, забрать наследство, выкопать серебро. Два человека сговорились убить третьего ради денег. Это история, которая стара, как мир. Но от этого она не становится менее страшной.

Момо поднялся для вступительного слова защиты. Он не стал говорить о невиновности Сэнди. Он начал с другого.

— Тед Бинион, — произнёс он, упираясь кулаками в стол, — каждый день своей жизни играл в рулетку со смертью. Он курил героин. Он глотал транквилизаторы горстями. Он пил с утра до ночи. Он делал это годами, десятилетиями. И когда рулетка наконец остановилась на нуле, обвинение решило, что виновата женщина, которая имела несчастье находиться рядом.

Момо обвёл взглядом присяжных. Его густые брови сдвинулись к переносице, придавая лицу выражение праведного негодования.

— Вам покажут синяки. Вам покажут цифры токсикологии. Вам расскажут про «бёркинг». Но ни один эксперт, ни один свидетель, ни одна улика не скажет вам одну простую вещь, что Сэнди Мерфи прикоснулась к Теду Биниону с целью причинить ему вред. Потому что этого не случилось.

Палаццо, адвокат Табиша, поддержал коллегу собственным выступлением. Рик Табиш, по его словам, являлся другом покойного, который выполнял его последнюю волю. Тед Бинион неоднократно говорил, что в случае его смерти серебро должно достаться дочери. Табиш пытался спасти коллекцию от семейных стервятников, Бекки и Джека, которые уже обратили взоры на пахрампский участок. Его единственная ошибка в том, что он не потрудился получить письменное поручение.

Судья Бонавентура объявил перерыв до следующего утра. Камеры «Court TV» зафиксировали, как конвоир уводил Сэнди из зала. Она шла тем же ровным, мерным шагом, каким вошла, и ни разу не обернулась на публику.

XIII

Парад свидетелей обвинения открыл Джеймс Браун. Адвокат покойного вошёл в зал суда в тёмно-сером костюме, с портфелем, который он поставил у ног, прежде чем сесть на свидетельское место. Лицо Брауна выражало сосредоточенность человека, понимающего, что от его показаний зависит многое.

— Мистер Браун, — обратился к нему Роджер, — расскажите суду о вашем последнем разговоре с Тедом Бинионом.

— Тед позвонил мне в середине сентября, — начал Браун. — Он попросил пересмотреть завещание и убрать из него мисс Мерфи. Он сказал, что она обманывает его с другим мужчиной. Потом произнёс фразу, которую я дословно помню. Он сказал: «Джеймс, если через пару недель меня не станет, ты будешь знать, кто это сделал. Посмотри на Сэнди».

В зале установилась тишина, прерываемая только щелчками клавиш стенографистки.

— Что вы подумали, когда услышали это? — спросил Роджер.

— Я подумал, что Тед преувеличивает. Он часто драматизировал, особенно когда находился под воздействием.

— И что вы сделали?

— Предложил ему назначить встречу. Он ответил, что перезвонит. Он не перезвонил.

Момо, поднявшись для перекрёстного допроса, атаковал немедленно.

— Мистер Браун, вы только что сказали, что Тед Бинион часто «драматизировал». Это ваше слово. Правильно ли я понимаю, что он регулярно делал подобные заявления, находясь под воздействием наркотиков?

— Он мог преувеличивать, да.

— Он когда-нибудь говорил вам, что его хочет убить сестра Бекки?

— Да, было такое.

— А брат Джек?

— Да.

— А Игорная комиссия?

Браун замялся.

— Он говорил, что они хотят его «прикончить». Но имел в виду профессионально.

— Значит, Тед Бинион регулярно утверждал, что его хотят убить самые разные люди. И вы каждый раз считали, что он преувеличивает. Почему же его слова о мисс Мерфи должны восприниматься иначе?

— Потому что на этот раз он оказался мёртв, — проговорил Браун.

Момо выдержал паузу, давая ответу повиснуть в воздухе, а потом произнёс:

— Люди умирают, мистер Браун. Это не доказывает, что их убили.

Судья Бонавентура постучал молотком. Момо сел.

XIV

Ключевым свидетелем обвинения стал доктор Майкл Баден.

В мире судебной медицины Баден занимал положение, сравнимое с рок-звездой. Бывший главный патологоанатом Нью-Йорка, автор десятка книг, участник расследований по делу Джона Кеннеди и О. Джей Симпсона, он появлялся в судах по всей стране как эксперт, чьё мнение могло склонить присяжных в любую сторону. Высокий, жилистый, с длинным лицом и тяжёлыми веками, он держался на свидетельском месте с уверенностью профессора, читающего лекцию первокурсникам.

— Доктор Баден, — начал Роджер, — вы изучили материалы вскрытия Теда Биниона. К какому выводу вы пришли?

— Тед Бинион умер в результате насильственного введения летальной дозы героина и алпразолама, сочетавшегося с механической асфиксией, — ответил Баден.

Голос его звучал негромко, монотонно, как у человека, привыкшего описывать смерть с тем же спокойствием, с каким бухгалтер описывает баланс.

— Проще говоря, его отравили наркотиками и одновременно задушили.

— На чём основан ваш вывод?

— На трёх группах данных. Во-первых, токсикология. Уровень морфина в крови, продукта метаболизма героина, составил ноль целых одиннадцать сотых миллиграмма на литр. Уровень алпразолама составил ноль целых шесть десятых миллиграмма на литр. Каждый из этих показателей по отдельности находится в диапазоне, который может вызвать смерть. В сочетании они создают синергический эффект, многократно усиливая угнетение дыхательного центра.

— Мог ли Тед Бинион принять эти вещества самостоятельно?

— Теоретически мог. Но второй и третий факторы указывают на то, что этого не произошло. На передней поверхности грудной клетки обнаружены два симметричных кровоподтёка округлой формы, диаметром примерно шесть сантиметров каждый. Расположение соответствует давлению, которое оказывают коленные чашечки, когда человек садится на грудь другого человека.

Баден встал, подошёл к стойке с демонстрационными материалами и взял в руки указку.

— Кроме того, на коже вокруг рта и носа зафиксированы петехиальные кровоизлияния. Это точечные разрывы капилляров, возникающие при механическом перекрытии дыхательных путей. В совокупности эти данные складываются в картину, которую в судебной медицине принято называть «бёркингом».

Баден повернулся к присяжным.

— Человека положили на спину. Скорее всего, он уже находился в состоянии тяжёлой интоксикации и не мог сопротивляться. Кто-то сел ему на грудь, зафиксировал коленями грудную клетку, а руками закрыл рот и нос. Смерть наступила от сочетания удушья и отравления в течение трёх-пяти минут.

Роджер не отпустил Бадена без ещё одного вопроса.

— Доктор Баден, вы изучили данные о расположении трупных пятен. Совпадает ли распределение ливорности с позой, в которой было обнаружено тело?

— Нет, — ответил тот. — Распределение ливорных пятен указывает на то, что в первые часы после смерти тело находилось в другом положении. Предположительно на боку или частично лицом вниз. Затем его переместили и уложили на спину.

— Что это означает в контексте вашего заключения?

— Это означает, что кто-то находился рядом с телом после наступления смерти и сознательно изменил его положение. Человек, умирающий от передозировки в одиночестве, не переворачивается сам после смерти. Кто-то его перевернул. Кто-то привёл тело в то положение, в котором его нашли парамедики. Кто-то создал видимость мирной смерти во сне.

— Спасибо, доктор.

Момо немедленно атаковал и этот тезис.

— Доктор Баден, вам известно, что парамедики, прибывшие на место, проводили осмотр тела?

— Известно.

— Могли ли парамедики переместить тело во время осмотра?

— Парамедики обычно фиксируют положение тела до начала каких-либо манипуляций.

— «Обычно», — подчеркнул Момо. — Но не всегда?

— Протокол предусматривает фиксацию положения, но я не могу гарантировать, что в данном конкретном случае протокол был соблюдён безупречно.

— Значит, парамедики теоретически могли сдвинуть тело. Повернуть, приподнять, изменить положение конечностей. И это объяснило бы расхождение с ливорностью?

Баден поджал губы.

— Теоретически. Но объём расхождения слишком велик для случайного перемещения при осмотре. Мы говорим о полном изменении позы, а не о незначительном сдвиге.

Момо кивнул и сел. Он знал, что не может полностью разрушить показания Бадена. Задача заключалась в другом, посеять в головах присяжных ту самую крупицу сомнения, которая отличает обвинительный вердикт от оправдательного.

Сэнди сидела за столом защиты и смотрела прямо перед собой. Руки её лежали на коленях, пальцы переплетены. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Присяжная номер четыре, темноволосая женщина лет сорока в очках с тонкой оправой, смотрела не на Бадена, а на Сэнди, и пыталась прочесть что-нибудь в этом абсолютном спокойствии.

Момо приступил к перекрёстному допросу как бульдог, вцепившийся в штанину.

— Доктор Баден, вы сказали, что синяки на груди «соответствуют» давлению коленей. Могут ли они быть следствием реанимационных мероприятий?

— Маловероятно. При стандартной сердечно-лёгочной реанимации давление оказывается ладонями на центр грудины. Эти кровоподтёки расположены симметрично по обе стороны от грудины, что характерно для коленей.

— «Маловероятно», — повторил Момо, выделяя каждый слог. — Но не невозможно?

— В медицине, мистер Момо, невозможного очень мало.

— Благодарю вас. Теперь о петехиях. Верно ли, что петехиальные кровоизлияния могут возникать при рвоте?

— Могут, — согласился Баден.

— А при сильном кашле?

— В редких случаях.

— А при судорогах, вызванных передозировкой опиатов?

— Теоретически возможно, но расположение петехий в данном случае… — Спасибо, доктор. Вы ответили на мой вопрос.

Момо развернулся к присяжным. Его широкая спина на мгновение заслонила свидетеля.

— Ещё один вопрос, доктор Баден. Вам заплатили за ваше экспертное заключение?

— Я получил компенсацию за потраченное время, как это принято в экспертной практике.

— Сколько?

Баден помедлил, замявшись.

— Сто тысяч долларов.

По залу прошёл ропот. Судья постучал молотком.

— Сто тысяч долларов, — повторил Момо. — За «потраченное время». Благодарю вас, доктор.

XV

Обвинение вызвало домработницу Теда Биниона. Мэри Монтойя-Гаспар. Она была невысокая, полная мексиканка лет пятидесяти, с натруженными руками и тихим голосом, и работала в доме на Паломино-лейн три раза в неделю. Она убирала, готовила, стирала и видела жизнь Теда и Сэнди в ракурсе, недоступном ни адвокатам, ни друзьям, ни полиции.

— Миссис Монтойя, — начал Роджер, — расскажите суду о событиях утра семнадцатого сентября.

— Я пришла в девять утра, как обычно, — проговорила Мэри.

Она держала в руках скомканный платок и периодически промокала им уголки глаз.

— Мистер Бинион спал на матрасе в гостиной. Мисс Мерфи сидела на кухне и пила кофе.

— Как мисс Мерфи себя вела?

— Обычно. Спокойно. Она попросила меня не пылесосить в гостиной, чтобы не разбудить Теда.

— Вы заходили в гостиную?

— Да, ненадолго. Я видела мистера Биниона. Он спал. Рядом стояла его чашка и лежала газета.

— Во сколько вы ушли?

— Около часа дня. Мисс Мерфи сказала, что я могу уйти раньше, потому что сегодня немного работы.

— Это обычная практика, что вас отпускали раньше?

Мэри покачала головой.

— Нет. Обычно я оставалась до четырёх.

Момо на перекрёстном допросе попытался выяснить, замечала ли домработница что-нибудь необычное. Мэри ответила, что нет. Мисс Мерфи выглядела спокойной. Мистер Бинион спал, как спал почти каждое утро. Ничего не предвещало трагедии. Адвокат кивнул и сел. Но прокурор во время повторного допроса задал ещё один вопрос.

— Миссис Монтойя, когда мисс Мерфи попросила вас уйти раньше, вам не показалось, что она хочет остаться в доме одна?

Мэри помедлила. Пальцы судорожно сжали Платок.

— Мне показалось, что она хочет, чтобы я ушла, — произнесла она. — Именно так. Чтобы я ушла.

Следующим свидетелем обвинения стал Ник Бехнен, давний знакомый Теда Биниона. Худощавый мужчина лет шестидесяти с обожжённым солнцем лицом. Он сел на свидетельское место с видом человека, которому не по себе в казённых стенах.

— Мистер Бехнен, — обратился к нему Роджер, — расскажите суду о сейфе Теда Биниона.

— У Теда был сейф в кабинете. Большой, тяжёлый, вмурованный в стену. Он хранил там деньги. Наличные. Тед не любил банки. Он говорил, что банкиры хуже карточных шулеров, потому что шулер хотя бы рискует собственной шкурой.

Несколько человек в зале усмехнулись.

— Вы видели содержимое этого сейфа?

— Видел. За десять дней до смерти Теда я заходил к нему. Он открыл сейф при мне, чтобы достать деньги. Внутри лежали пачки купюр. Стодолларовые. Перетянутые резинками. Я не считал, но там было много. Не меньше двухсот тысяч. Может, больше.

— И что вы узнали, когда полиция осмотрела сейф после смерти мистера Биниона?

— Мне сказали, что сейф оказался почти пуст. Какие-то бумаги, мелочь, дешёвые украшения. Денег не было.

— Куда, по-вашему, они делись?

Момо вскочил.

— Протестую, ваша честь. Вопрос предполагает домысел.

— Протест принят, — кивнул Бонавентура. — Мистер Роджер, переформулируйте.

— Мистер Бехнен, вам известно, знал ли кто-нибудь, кроме Теда, комбинацию сейфа?

Бехнен помедлил и кивнул.

— Тед говорил мне, что Сэнди знает комбинацию. Он сказал это между делом, без особого беспокойства. Тогда он ещё ей доверял.

Момо на перекрёстном допросе попытался подорвать показания.

— Мистер Бехнен, вы пересчитывали деньги в сейфе?

— Нет, сэр.

— Значит, ваша оценка в двести тысяч долларов основана исключительно на визуальном впечатлении?

— Я видел пачки. Много пачек. Я не банковский кассир, но отличить двадцать тысяч от двухсот тысяч могу.

— А вам не приходило в голову, что Тед мог потратить эти деньги за десять дней? Учитывая его привычки?

— Двести тысяч за десять дней? — покачал головой Бехнен. — Даже для Теда это перебор.

— Даже для человека, который ежедневно употреблял героин и делал крупные ставки?

— Тед не ставил крупно в последние месяцы. Его не пускали в казино. А героин стоит дорого, но не двести тысяч за неделю.

Момо сменил направление, но неприятности уже произошли. Присяжные видели перед собой простого, прямодушного человека, которому нечего было скрывать, и его показания о пустом сейфе ложились ещё одним слоем на образ Сэнди Мерфи, методично собиравшей всё ценное из дома мёртвого сожителя, пока тело того ещё не остыло.

XVI

Телефонные записи стали ещё одним ударом по защите. Детектив Том Тёртон, вызванный в качестве свидетеля, представил суду распечатки переговоров с мобильных телефонов обвиняемых. В апреле, мае, июне, июле и августе девяносто восьмого года Сэнди Мерфи и Рик Табиш связывались друг с другом в среднем четыре-пять раз в неделю. Длительность разговоров колебалась от пяти до сорока минут. В сентябре частота звонков возросла. За первые шестнадцать дней месяца, до смерти Теда, они разговаривали двадцать два раза.

— Утром семнадцатого сентября, — сообщил Тёртон, глядя в свои записи, — мисс Мерфи позвонила мистеру Табишу в девять часов тринадцать минут. Разговор продолжался одиннадцать минут. Следующий звонок от мисс Мерфи мистеру Табишу зафиксирован в четыре часа двадцать две минуты, через двадцать семь минут после звонка в 911.

— То есть, — уточнил Роджер, — она позвонила Табишу утром, до предполагаемого времени смерти. И сразу после того, как вызвала скорую?

— Именно так.

— А между этими двумя звонками?

— Между ними с телефона мисс Мерфи не зафиксировано ни одного исходящего вызова. Примерно семь часов тишины.

Роджер позволил этому факту осесть в сознании присяжных. Семь часов. Утренний звонок любовнику, потом мёртвая тишина, потом вызов скорой, и сразу после, снова звонок любовнику. Последовательность, которая укладывалась в одну простую интерпретацию, и Роджер знал, что присяжные уже выстроили её сами.

Палаццо, адвокат Табиша, попытался контратаковать.

— Детектив Тёртон, содержание этих разговоров вам известно?

— Нет, сэр. Мы располагаем только метаданными, временем, длительностью и номерами абонентов.

— То есть вы не знаете, о чём они говорили?

— Нет, сэр.

— Они могли обсуждать что угодно. Погоду. Подарок для Теда. Ремонт дома.

— Теоретически да.

— Не теоретически, а фактически. Вы не знаете содержания разговоров. Это факт.

— Это факт, — согласился Тёртон, и голос его при этом остался абсолютно ровным.

XVII

Частный детектив, нанятый Тедом Бинионом незадолго до смерти, дал показания на третьей неделе процесса. Его звали Маури Густафсон, и он выглядел именно так, как выглядят частные детективы в городах, где половина населения чего-нибудь скрывает. Неприметный костюм, неприметное лицо, негромкий голос.

Густафсон рассказал, что Бинион нанял его в начале сентября с конкретным заданием, установить слежку за Сэнди Мерфи и выяснить, встречается ли она с другим мужчиной.

— Я вёл наблюдение в течение шести дней, — сообщил Густафсон. — Четвёртого сентября мисс Мерфи покинула дом на Паломино-лейн в семь вечера и поехала в мотель «Рейнбоу» на Боулдер-хайвей. Она зарегистрировалась под именем Джейн Смит, оплатила номер наличными. Через двадцать минут к мотелю подъехал мужчина на тёмно-зелёном «Форде Экспедишн». Я сфотографировал номерной знак. Автомобиль зарегистрирован на имя Ричарда Табиша.

— Мужчина вошёл в номер мисс Мерфи?

— Да, сэр. И вышел через три часа.

— Вы передали эти данные мистеру Биниону?

— Да. Я позвонил ему на следующий день и сообщил результаты. Он долго молчал. Потом произнёс: «Я так и знал».

— Что-нибудь ещё он сказал?

Густафсон помедлил.

— Он сказал: «Убери свои камеры, Маури. Я разберусь сам». И повесил трубку. Больше он мне не звонил.

Момо на перекрёстном допросе оспорил саму допустимость показаний частного детектива.

— Мистер Густафсон, тот факт, что мисс Мерфи встречалась с мистером Табишем в мотеле, доказывает, что они состояли в романтических отношениях?

— Я сделал такой вывод, да.

— На основании чего? Вы заглядывали в окно номера?

— Нет, сэр.

— Прослушивали их разговоры?

— Нет, сэр.

— Значит, вы не можете исключить, что они обсуждали деловые вопросы?

Густафсон позволил себе едва заметную улыбку.

— В мотеле «Рейнбоу» за двадцать девять долларов за ночь? Нет, сэр. Я этого исключить не могу.

Несколько присяжных опустили глаза, пряча усмешки.

XVIII

Защита строила свою стратегию на двух основаниях. Первое: Тед Бинион умер от случайной передозировки, что вполне соответствовало его многолетней истории злоупотреблений. Второе: физические признаки, истолкованные обвинением как следы бёркинга, имели иное объяснение.

Момо вызвал собственного судебно-медицинского эксперта, доктора Эдварда Уеханду, криминалиста из Невады. Уеханда, спокойный мужчина с седыми усами и привычкой складывать руки на животе, когда обдумывал ответ, высказал альтернативную точку зрения.

— Синяки на грудной клетке мистера Биниона могут быть объяснены попытками реанимации, — произнёс он. — Мисс Мерфи, по её показаниям, пыталась привести его в чувство, трясла за плечи и давила на грудь. Она не обучена технике СЛР и могла оказывать давление неправильно, коленями, находясь над телом.

— А петехии? — уточнил Момо.

— Петехиальные кровоизлияния наблюдаются при целом ряде состояний. Передозировка опиатов вызывает угнетение дыхания, и в период агонии возможны конвульсивные движения, которые сами по себе могут привести к точечным кровоизлияниям на лице. Я считаю, что данных для однозначного вывода об убийстве недостаточно.

Роджер, поднявшись для перекрёстного допроса, спросил:

— Доктор Уеханда, вы утверждаете, что мисс Мерфи пыталась реанимировать мистера Биниона, давя на его грудь коленями. При этом она вызвала скорую помощь через два-три часа после наступления смерти. Как вы объясните это промедление?

Уеханда сложил руки на животе.

— Я судебно-медицинский эксперт, мистер Роджер. Я объясняю следы на теле. Мотивы живых людей не входят в мою компетенцию.

— Тем не менее, — продолжил Роджер, — если мисс Мерфи действительно пыталась его спасти, давя коленями на грудь, почему она не позвонила в 911 немедленно?

Уеханда не ответил. Вопрос повис в зале, как запах пороха после выстрела.

XIX

Сэнди Мерфи не давала показаний. Пятая поправка к Конституции Соединённых Штатов гарантировала ей право не свидетельствовать против себя, и Момо воспользовался этим правом. Решение далось нелегко. На совещании в комнате для адвокатов, за день до того, как защита должна представить свои свидетельские показания, разгорелся спор, обрывки которого просочились к журналистам.

— Ты должна выйти и рассказать присяжным свою версию, — настаивал Момо. — Они хотят тебя услышать. Они смотрят на тебя каждый день и видят молчание. Молчание выглядит как вина.

Сэнди сидела напротив, вытянув ноги и скрестив руки на груди.

— Роджер разорвёт меня на перекрёстном, — произнесла она.

— Я подготовлю тебя.

— Нет. Я не пойду.

Момо уставился на неё. В его глазах мелькнуло нечто похожее на отчаяние, быстро подавленное.

— Сэнди, пойми одну вещь. Присяжные хотят видеть живого человека. Женщину, которая любила Теда, которая горюет, которая невиновна. Если ты молчишь, то они видят пустое место. И заполняют его тем, что говорит обвинение.

Девушка посмотрела на него и на мгновение мелькнуло другое выражение, жёсткое, расчётливое, как у игрока, оценивающего карты.

— Я не пойду, — повторила она.

Рик Табиш тоже не дал показаний. Его адвокат Палаццо принял аналогичное решение, хотя Табиш, по слухам, рвался на трибуну и хотел рассказать свою историю. Палаццо убедил его, что риск слишком велик. Прокурор задаст вопросы о серебре, и Табишу придётся объяснять, почему он появился с экскаватором через считаные часы после смерти друга. Любое объяснение прозвучит неубедительно.

На протяжении всего процесса Сэнди сохраняла одну и ту же манеру поведения. Прямая спина, неподвижные руки, направленный перед собой взгляд. Она слушала показания свидетелей, не меняясь в лице, даже когда речь шла о деталях, способных вызвать реакцию у любого нормального человека. Описание синяков на груди Теда. Фотографии его мёртвого тела. Подробности токсикологии. Она сидела, как восковая фигура, и её неподвижность сама по себе стала свидетельством, которое обвинение не включало в список улик, но которое присяжные считывали каждую минуту.

Один из репортёров «Court TV», освещавший процесс, написал в своём блоге: «Сэнди Мерфи ведёт себя так, как будто наблюдает за процессом по телевизору. Она отключена. Она здесь, но её словно бы нет. И это пугает больше, чем любые улики».

XX

Заключительные речи прозвучали девятнадцатого мая двухтысячного года, через семь недель после начала процесса.

Роджер говорил сорок минут. Он восстановил всю хронологию, от романа Сэнди и Табиша до утра семнадцатого сентября, от телефонного звонка в девять тринадцать до экскаватора в Пахрампе. Он напомнил слова Теда Биниона, обращённые к адвокату и друзьям. Напомнил показания Бадена о бёркинге. Напомнил отключённые камеры наблюдения и отсутствие алиби у Сэнди в промежутке между полуднем и четырьмя часами дня.

— Дамы и господа присяжные, — завершил он, — иногда правда проста. Два человека сговорились убить третьего. Они сделали это ради денег. Ради серебра, зарытого в пустыне. Ради наследства, прописанного в завещании. Ради дома, машины и жизни, к которой они привыкли. Тед Бинион знал, что его убьют. Он предупреждал друзей. Он просил помощи. Теперь он мёртв, и помочь ему можете только вы. Признайте их виновными.

Момо в ответной речи сосредоточился на разрушении доказательной базы. Он перечислил каждую улику и показал, что ни одна из них, взятая отдельно, не доказывает убийства. Синяки на груди могли остаться от реанимации. Петехии могли возникнуть при судорогах. Уровень наркотиков в крови мог объясняться обычным для хронического потребителя поведением. Телефонные звонки не содержали криминала. Поездки в мотель доказывали лишь измену, но не убийство.

— Обвинение хочет, чтобы вы сложили два и два и получили пять, — произнёс Момо, нависая над трибуной. — Хочет, чтобы вы поверили в теорию заговора, построенную на домыслах и оплаченных экспертизах. Не делайте этого. Тед Бинион убил себя сам. Медленно, методично, на протяжении тридцати лет. Героин и виски довершили то, что начали давно. Это трагедия, но не преступление.

Палаццо говорил короче. Он попросил присяжных обратить внимание на отсутствие прямых улик. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни свидетелей самого акта. Всё построено на косвенных данных, интерпретациях и предположениях.

Судья Бонавентура проинструктировал присяжных. Те удалились в совещательную комнату двадцатого мая.

XXI

Присяжные совещались одиннадцать часов. В зале суда повисло ожидание, густое, как пустынный зной за стенами здания. Журналисты толпились в коридоре, адвокаты пили кофе из бумажных стаканчиков и молчали. Сэнди сидела в камере ожидания, отделённой от зала тяжёлой дверью с электрическим замком. Конвоир, приставленный к ней, позже расскажет репортёрам, что она провела эти часы неподвижно, сидя на металлической скамье, скрестив руки и глядя на стену. Ни разу не попросила воды. Ни разу не встала. Ни разу не заговорила.

Табиш, в соседней камере, расхаживал из угла в угол, как зверь в клетке. Через стену доносились его шаги, тяжёлые, мерные, ни на секунду не затихающие.

В семь часов вечера двадцать четвёртого мая секретарь суда сообщил, что присяжные вынесли вердикт. Адвокаты вернулись за свои столы. Обвиняемых вывели в зал. Камеры «Court TV» включились. По всей Америке миллионы зрителей прервали ужин, чтобы посмотреть прямую трансляцию.

Старшина присяжных, мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке, поднялся и передал бумагу судебному приставу. Бонавентура развернул листок, прочитал, не изменившись в лице, и вернул старшине.

— Зачитайте вердикт, — произнёс судья.

— По обвинению в убийстве первой степени с отягчающими обстоятельствами: виновны.

Звук в зале изменился. Не вскрик, не ропот, а какое-то общее движение воздуха, как будто все одновременно вдохнули.

— По обвинению в ограблении: виновны.

— По обвинению в краже: виновны.

— По обвинению в заговоре с целью совершения убийства, ограбления и кражи: виновны.

Рик Табиш опустил голову. Его плечи дёрнулись, как от удара. Палаццо положил ему руку на предплечье.

Сэнди Мерфи не шелохнулась.

Камера «Court TV» крупным планом показала её лицо в момент оглашения вердикта, и миллионы зрителей по всей стране увидели одно и то же. Неподвижные черты, сухие глаза, чуть сжатые губы. Ни слёз, ни бледности, ни дрожи. Она смотрела перед собой тем же взглядом, каким смотрела на протяжении всего процесса, и в этом взгляде читалась не покорность и не шок, а нечто совсем другое, почти неуловимое, словно она не столько принимала вердикт, сколько оценивала его, прикидывая следующий ход.

Момо откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Бонавентура назначил слушание по определению меры наказания на июнь.

XXII

Двадцать восьмого июня двухтысячного года судья Бонавентура огласил приговор. Обвинение требовало смертной казни. Присяжные, после отдельного совещания по этому вопросу, не поддержали высшую меру, но рекомендовали максимальное наказание.

Бонавентура приговорил Сэнди Мерфи к пожизненному заключению с возможностью условно-досрочного освобождения через двадцать лет. Рик Табиш получил аналогичный срок с аналогичными условиями. По совокупности обвинений, включая кражу серебра и ограбление, общий срок для каждого составил от двадцати пяти лет до пожизненного.

Сэнди выслушала приговор стоя, как того требовала процедура. Руки сцеплены перед собой, ноги чуть расставлены, словно она готовилась к удару, который нужно выдержать, не упав. Когда Бонавентура произнёс «пожизненное заключение», уголок её рта дрогнул, один раз, коротко, и снова застыл. Это всё.

Конвоиры вывели обвиняемых из зала через заднюю дверь. Сэнди шла впереди, Табиш за ней. На пороге он обернулся и посмотрел на неё через плечо. Она даже не повернула головы.

Их развезли в разные учреждения пенитенциарной системы штата Невада. Сэнди направили в женскую исправительную колонию в Норт-Лас-Вегасе. Табиша поместили в мужское учреждение в Элко, за пятьсот миль к северу.

XXIII

Пожизненное заключение для Сэнди Мерфи продолжалось три года и два месяца. Не потому, что губернатор помиловал, не потому, что новый свидетель предоставил опровергающие показания, а потому, что машина правосудия, запущенная на полную мощность, иногда давала обратный ход.

Момо подал апелляцию в Верховный суд штата Невада сразу после приговора. Его жалоба занимала двести с лишним страниц и содержала тридцать семь пунктов, в каждом из которых указывалось на процессуальные нарушения, допущенные в ходе первого процесса. Три из них оказались решающими.

Первый касался так называемых «показаний с чужих слов». Суд допустил в качестве доказательства высказывания Теда Биниона третьим лицам о том, что Сэнди собирается его убить. Слова мёртвого человека, переданные через свидетелей, формально являлись hearsay, «слухами», и по федеральным правилам доказательственного права не должны допускаться, за исключением строго определённых случаев. Момо утверждал, что судья Бонавентура применил исключение слишком широко, позволив обвинению превратить параноидальные высказывания наркомана в ключевое доказательство.

Второй пункт касался экспертного заключения доктора Бадена. Момо указал, что теория бёркинга оспаривалась значительной частью судебно-медицинского сообщества и что суд не провёл надлежащей процедуры Дауберта, проверки научной обоснованности методологии, прежде чем допустить эту экспертизу.

Третий пункт затрагивал поведение обвинения. На процессе Роджер продемонстрировал присяжным фрагмент видеозаписи из казино «Подкова», на которой Тед Бинион обсуждал с охранником угрозы со стороны Сэнди. Защита утверждала, что этот фрагмент получен с нарушением процедуры и не прошёл проверку подлинности.

Верховный суд штата Невада рассматривал апелляцию больше двух лет. Решение вышло шестнадцатого июля две тысячи третьего года. Пять судей единогласно отменили обвинительный вердикт по убийству и ограблению, указав на существенные процессуальные нарушения, и направили дело на повторное рассмотрение.

Сэнди Мерфи покинула тюрьму под залог в ноябре две тысячи третьего года. Она вышла через служебные ворота, без камер, без журналистов, в джинсах и серой толстовке, с полиэтиленовым пакетом, в котором лежали её личные вещи. У ворот стоял автомобиль, а за рулём сидел новый адвокат, нанятый на средства, которые собрали сочувствующие, прочитавшие о деле в газетах. Девушка села на заднее сиденье, закрыла дверь и не произнесла ни слова до самого дома.

Впрочем, дома у неё теперь не осталось. Паломино-лейн давно перешла к наследникам Биниона. Поэтому ей пришлось поселиться в съёмной квартире на восточной стороне города, в районе, который мало изменился с тех пор, как она впервые приехала в Лас-Вегас в девяносто втором.

Условия освобождения под залог включали стандартный набор ограничений. Запрет на выезд из штата. Регулярная явка к офицеру пробации. И электронный браслет на лодыжке, чёрный пластиковый обруч с датчиком GPS, который отслеживал каждое её перемещение двадцать четыре часа в сутки. Браслет был громоздким, неудобным, и он натирал кожу и не давал забыть ни на секунду, что свобода её условна, временна, и существует только до тех пор, пока суд не решит иначе.

Девушка ненавидела этот браслет. Не потому, что он ограничивал движение. Движение она могла ограничить сама. А потому, что он был уродлив. Чёрная пластиковая коробка на тонкой женской щиколотке, торчащая из-под края брюк, видимая каждому, кто бросит взгляд вниз. Она воспринимала его как клеймо, как печать, которая превращала её из свободного человека в подконтрольный объект.

И она нашла решение. Через две недели после освобождения Сэнди купила в магазине для рукоделия акриловую краску телесного оттенка, тонкую кисточку и прозрачный закрепитель. Она села на кровать, положила ногу на подушку и аккуратно, слой за слоем, покрасила браслет. Чёрный пластик превратился в бежевый, почти сливающийся с тоном кожи. Издалека его можно было принять за широкий ремешок босоножки или ортопедический бандаж. Вблизи, конечно, маскировка не выдерживала проверки, но Сэнди и не рассчитывала обмануть тех, кто подходил вплотную. Ей нужно было другое, ощущение, пусть иллюзорное, что она контролирует хотя бы внешнюю оболочку своей жизни.

Офицер пробации, приехавший на плановую проверку, заметил перекрашенный браслет и уставился на него с выражением, в котором удивление мешалось с неохотным восхищением.

— Мисс Мерфи, вы покрасили монитор?

— Он не сочетался с моей одеждой, — ответила Сэнди совершенно серьёзным тоном.

— Вы понимаете, что это государственное оборудование?

— Я не повредила датчик. Он работает. Можете проверить.

Офицер проверил. Датчик действительно работал. Краска не затронула ни антенну, ни контакты, ни электронную начинку. Сэнди нанесла её с хирургической точностью, только на внешнюю поверхность корпуса, обойдя каждый стык и каждое техническое отверстие. Офицер покачал головой, записал инцидент в отчёт и уехал. Браслет остался бежевым.

Этот эпизод попал в местные газеты. Журналист «Лас-Вегас Ревью-Джорнал» написал заметку под заголовком «Обвиняемая в убийстве перекрасила судебный браслет под цвет кожи». Заметка разошлась по стране. Одни читатели смеялись. Другие возмущались. Третьи видели в поступке Сэнди нечто символическое, попытку человека, зажатого между тюрьмой и свободой, сохранить хотя бы видимость достоинства. Сэнди не читала газет. Или делала вид, что не читала.

Она продолжала жить в Лас-Вегасе, ожидая второго суда, и эта жизнь представляла собой странную смесь свободы и заточения. Девушка могла ходить в магазины, в рестораны, по улицам. Но каждый её шаг фиксировался спутником. Каждый вечер она должна была находиться дома. Каждую неделю ей следовало являться в офис пробации и подтверждать своё присутствие.

Люди узнавали её. В супермаркете женщина с тележкой, полной продуктов, остановилась в проходе и уставилась на Сэнди с тем жадным, почти плотоядным любопытством, которое телевизионные процессы воспитывают в зрителях.

— Это вы? — произнесла женщина. — Та самая?

— Простите? — ответила Сэнди, не замедляя шага.

— Из дела Биниона. Вы та женщина.

Сэнди положила в корзину пачку кофе и двинулась к кассе, не обернувшись. Женщина смотрела ей вслед с открытым ртом.

Жизнь на свободе после трёх лет за решёткой оказалась странной, непривычной, словно она вернулась в город, который за время её отсутствия слегка сместился, и теперь все улицы шли под чуть другим углом. Сэнди просыпалась в пять утра по тюремной привычке и лежала в темноте, слушая незнакомые звуки. Шум кондиционера вместо лязга решёток. Тишина вместо чужих голосов. Возможность встать и выйти за дверь в любое время, возможность настолько простая, что первые недели она казалась невероятной.

Она устроилась на работу. Не в клуб, не в казино, а в небольшой ресторан на восточной стороне, где подавала завтраки и ланчи. Работа была простой и утомительной, и напоминала ей первые месяцы в Вегасе, когда она разносила коктейли, прежде чем попасть в «Читу». Круг замкнулся. Но теперь у неё не было ни молодости, ни прежней беззаботной уверенности, что лучшее впереди. Впереди маячил повторный процесс, и эта неизвестность висела над каждым днём, как грозовая туча.

Она почти ни с кем не общалась. Старые знакомые из «Читы» давно разъехались или перестали выходить на связь. Подруги, и без того немногочисленные, исчезли после ареста. Мать звонила раз в две недели и плакала в трубку. Сэнди утешала её тем же ровным голосом, каким утешала когда-то Теда.

— Всё будет хорошо, мам. Суд разберётся.

— Я не понимаю, как они могли, — всхлипывала мать. — Ты же ничего не сделала.

Сэнди прикрывала глаза и прижимала телефон к уху крепче.

— Ничего, мам. Ничего не сделала.

Вечерами она сидела в маленькой квартире, на продавленном диване, перед маленьким телевизором и переключала каналы, не задерживаясь ни на одном. Иногда натыкалась на криминальные передачи, в которых обсуждали её собственное дело, и тогда девушка выключала телевизор и сидела в тишине, глядя на тёмный экран, в котором смутно отражалось её лицо.

Она не жалела себя. Самоуничижение, как и самоанализ, не входило в число её привычек. Она просто ждала. Ждала суда, ждала решения, ждала возможности начать заново. Терпение, которому научила её «Чита», которое отточила жизнь с Тедом и закалила тюрьма, стало её главным и, пожалуй, единственным союзником.

XXIV

Повторный процесс начался в ноябре две тысячи четвёртого года. За четыре года, прошедших с первого суда, дело Биниона обросло книгами, телевизионными документальными фильмами и публикациями в криминальных журналах. Его называли «делом века в Лас-Вегасе», и этот титул, при всей его газетной напыщенности, не казался преувеличением. История содержала все элементы, от которых Америка не могла оторваться. Казино, стриптиз, серебро, зарытое в пустыне, и женщину, чья виновность или невиновность оставалась предметом споров.

Состав участников изменился. Сэнди сменила адвоката. Её защиту вёл теперь Уильям Терри Рикер, методичный, немногословный юрист, лишённый театральности Момо, но обладавший железной логикой и умением вести перекрёстные допросы. Прокурор Дэвид Роджер остался, но его команда обновилась, и общий настрой обвинения стал заметно осторожнее. Верховный суд ясно указал на ошибки первого процесса, и Роджер понимал, что повторить прежнюю стратегию не получится.

Судья Джозеф Бонавентура тоже остался, и это стало предметом отдельного ходатайства защиты, которая просила о его отводе. Ходатайство отклонили.

С первого дня повторного процесса стало очевидно, что атмосфера изменилась. Присяжные, новый состав из двенадцати человек, отобранных в ходе длительной фильтрации, слушали те же доказательства, но воспринимали их теперь по-другому. Прошло четыре года. Научные споры вокруг теории бёркинга продолжались, и авторитет доктора Бадена, непоколебимый на первом процессе, потускнел после ряда критических публикаций в профессиональных изданиях.

Баден снова выступил в качестве эксперта обвинения. Он повторил свои выводы о насильственном характере смерти, о синяках на груди и петехиях на лице. Но на перекрёстном допросе Рикер, адвокат Сэнди, действовал не как боксёр Момо, а как шахматист.

— Доктор Баден, — начал он, — с момента вашего последнего выступления в этом зале вышла статья доктора Диди Байада в «Журнале судебной медицины», в которой методология определения бёркинга по посмертным признакам поставлена под сомнение. Вы знакомы с этой статьёй?

— Знаком, — ответил Баден.

— Автор утверждает, что симметричные кровоподтёки на передней поверхности грудной клетки не могут служить надёжным маркером бёркинга, поскольку аналогичные следы возникают при целом ряде других воздействий, включая неквалифицированную реанимацию, падения и даже постмортальные изменения. Вы согласны с этим утверждением?

— Частично. В изолированном виде синяки на груди недостаточны для диагностики бёркинга. Но в сочетании с петехиями и токсикологией… — Спасибо. Вы подтвердили, что синяки сами по себе недостаточны. Перейдём к петехиям.

Рикер вёл Бадена через серию вопросов с терпением рыбака, который не торопится выуживать крупную рыбу. К концу допроса эксперт обвинения, не отказавшись ни от одного из своих выводов, тем не менее признал, что каждый элемент его теории допускал альтернативное объяснение. Совокупность улик, на которой настаивало обвинение, выглядела уже не как железная цепь, а как ожерелье, в котором каждое звено могло оказаться бутафорским.

Защита привлекла двух новых экспертов. Доктор Лори Романо, токсиколог из Калифорнийского университета, дала заключение о том, что уровень наркотиков в крови Биниона, хотя и высокий, находился в пределах, совместимых с хронической толерантностью. Многолетние потребители героина развивают устойчивость к дозам, которые убили бы новичка, и Тед Бинион, по свидетельствам знакомых, увеличивал дозы на протяжении двадцати лет. Случайная или намеренная передозировка в таких условиях представлялась не менее вероятной, чем насильственное введение.

Обвинение на повторном процессе усилило акцент на вопросе перемещения тела. Роджер вызвал в качестве свидетеля одного из парамедиков, прибывших на вызов семнадцатого сентября. Грег Пайпер, крепкий мужчина с рыжеватыми усами, работал в службе экстренной помощи Лас-Вегаса одиннадцать лет.

— Мистер Пайпер, — начал Роджер, — опишите суду положение тела мистера Биниона, когда вы прибыли на место.

— Он лежал на спине, на тонком матрасе, посреди гостиной. Руки вытянуты вдоль корпуса. Ноги прямые, параллельные. Голова на небольшом свёрнутом пледе. Глаза закрыты.

— Показалось ли вам что-нибудь необычным в этом положении?

Пайпер помедлил, подбирая слова.

— Необычным было то, насколько всё выглядело аккуратно. За одиннадцать лет работы я видел много передозировок. Люди умирают в неестественных позах. Скрюченные. С подвёрнутыми конечностями. С открытым ртом. С рвотой. А мистер Бинион лежал так, будто его уложили. Ровно, симметрично. Как в гробу.

— Вы перемещали тело до констатации смерти?

— Нет, сэр. Я проверил пульс на шее, не сдвигая корпус. Мой напарник осмотрел зрачки. Мы не трогали тело до прибытия полиции. Это стандартная процедура в случаях, когда смерть очевидна.

Рикер на перекрёстном допросе попытался оспорить субъективное впечатление парамедика.

— Мистер Пайпер, вы употребили слово «аккуратно». Это ваша профессиональная оценка или личное ощущение?

— Личное ощущение, сэр.

— Вы допускаете, что человек может умереть от передозировки, лёжа на спине с вытянутыми руками?

— Допускаю. Но в моей практике…

— Спасибо, мистер Пайпер. Вы допускаете, что такое возможно. Этого достаточно.

Однако Роджер воспользовался правом повторного допроса и задал один последний вопрос.

— Мистер Пайпер, за одиннадцать лет работы, сколько случаев передозировки вы наблюдали, при которых жертва лежала в такой безупречно ровной позе?

Пайпер подумал.

— Ни одного, — ответил он.

Второй эксперт, патологоанатом из Университета Невады, исследовал фотографии тела и пришёл к выводу, что петехии могли возникнуть в результате агонального процесса, а синяки соответствовали давлению, оказываемому при непрофессиональной попытке реанимации. Он не утверждал, что убийства не случилось. Он утверждал, что доказательств убийства недостаточно.

XXV

Сэнди Мерфи на втором процессе выглядела иначе. Она по-прежнему одевалась строго, без украшений, без яркого макияжа. Но исчезла восковая неподвижность, пугавшая присяжных на первом суде. Теперь она позволяла себе реакции. Когда Баден описывал синяки на груди Теда, Сэнди опустила голову и прижала ладонь ко лбу, как от боли. Когда прокурор продемонстрировал фотографии мёртвого Биниона, она отвернулась, и плечи её заметно вздрогнули. Когда свидетели говорили о том, каким Тед был при жизни, о его щедрости, его шутках, его любви к охоте и серебру, Сэнди несколько раз промокнула глаза платком.

Изменение поведения не ускользнуло от наблюдателей. Журналисты, видевшие оба процесса, отмечали контраст. Одни интерпретировали его как проявление подлинных чувств, которые Сэнди на первом суде подавляла из-за стресса и страха. Другие, менее доверчивые, видели расчёт. Три года в тюрьме научили её тому, чему не научила «Чита». Публика хочет видеть эмоции, и если ты их не показываешь, публика додумает за тебя.

Во время одного из перерывов, когда зал пустел и оставались только адвокаты и охрана, Рикер подсел к Сэнди и негромко заговорил.

— Присяжная номер семь смотрит на тебя. Постоянно.

— Я знаю, — ответила Сэнди. — Женщина в бежевом кардигане. Около пятидесяти. Обручальное кольцо. Двое детей, судя по фотографиям, которые она разглядывала в телефоне перед началом заседания.

Рикер посмотрел на неё с выражением, которое сочетало профессиональное уважение с лёгкой настороженностью.

— Ты по-прежнему замечаешь всё, — произнёс он.

— Я всегда замечала всё. Это единственное, что я умею делать хорошо.

— Нет. Ты ещё умеешь молчать. И это тоже талант.

Сэнди чуть улыбнулась и поправила воротник блузки. Жест был непроизвольным, привычным, жест женщины, которая даже в зале суда, даже под угрозой пожизненного срока, проверяет, ровно ли сидит одежда.

— Когда вызовут Бадена, — продолжил Рикер, — я хочу, чтобы ты слушала внимательно. Не отводи глаз. Смотри на него, когда он будет описывать синяки. Смотри и не отворачивайся.

— Зачем?

— Потому что в прошлый раз ты не двигалась. Ни один мускул. И присяжные решили, что тебе всё равно. На этот раз покажи им, что тебе больно. Но не переигрывай. Просто слушай, и пусть боль будет на лице.

— А если мне действительно больно? — спросила Сэнди тихо.

Рикер замолчал. В этом вопросе прозвучало нечто, что он не ожидал услышать. Трещина в безупречной стене самоконтроля. Мелькнула и исчезла, как свет фар за окном ночной квартиры.

— Тогда тебе не нужно ничего изображать, — ответил он после паузы. — Просто позволь себе это чувствовать.

Сэнди кивнула и опустила глаза. Руки её лежали на столе, пальцы переплетены, и если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, что костяшки побелели от напряжения.

Рик Табиш, сидевший за отдельным столом защиты, вёл себя по-другому. Он заметно постарел. Лицо обрюзгло, волосы поредели, а в глазах, прежде прямых и уверенных, появилось выражение загнанности. Он не смотрел на Сэнди. Она не смотрела на него. Между ними сидел конвоир, и расстояние в четыре фута ощущалось как стена.

Однажды, во время перерыва, когда присяжных увели на ланч, а зал опустел, Сэнди осталась сидеть за столом защиты, дожидаясь конвоира. Табиш, которого тоже не успели увести, сидел через два стула от неё. Секунды тянулись, и впервые за всё время процесса между ними возникло подобие контакта.

— Ты постарела, — произнёс Рик, не глядя на неё.

— Ты тоже, — ответила Сэнди.

— Как тюрьма?

— Тихо. Как Белфлауэр, только без окон.

Табиш фыркнул, и это было похоже на смешок, короткий и горький.

— Если нас оправдают, — сказал он, — мы никогда больше не увидимся.

— Я знаю.

— И тебя это устраивает?

Сэнди наконец повернула голову и посмотрела на него. Лицо Рика, постаревшее и обрюзгшее, всё ещё хранило следы прежней резкости. Но глаза изменились. В них больше не было того голодного, хищного блеска, который когда-то так притягивал её. Теперь в них стояла усталость.

— Меня многое устраивает, Рик, — произнесла она. — Когда альтернатива хуже.

Конвоир вошёл в зал и жестом указал Табишу на дверь. Рик поднялся, одёрнул пиджак и ушёл, не обернувшись. Сэнди проводила его взглядом, лишённым какого-либо выражения, и вернулась к изучению бумаг на столе.

XXVI

Присяжные повторного процесса совещались двадцать один час, разбитый на три дня. Дважды они запрашивали у судьи дополнительные разъяснения по определению «разумного сомнения». Бонавентура каждый раз повторял стандартную формулировку, не добавляя ничего от себя.

Вердикт огласили восемнадцатого ноября две тысячи четвёртого года.

— По обвинению в убийстве первой степени: не виновны.

Сэнди закрыла глаза. Её руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Рикер, сидевший рядом, положил ладонь на её запястье.

— По обвинению в ограблении: не виновны.

По залу прокатился гул. Родственники Теда Биниона, Бекки и другие члены семьи, сидевшие на скамьях для публики, замерли. Бекки Бенен прижала ко рту кулак.

— По обвинению в заговоре с целью совершения кражи со взломом: виновны.

— По обвинению в краже имущества: виновны.

Сэнди открыла глаза. Выражение на её лице на долю секунды выдало калькуляцию, мгновенный подсчёт. Убийство снято. Ограбление снято. Осталась кража. А кража означала срок, несопоставимый с пожизненным.

Табиша признали виновным по тем же пунктам. Заговор с целью кражи и сама кража, связанные с серебром в Пахрампе. По обвинению в убийстве он тоже оправдан.

Прокурор Дэвид Роджер сидел за своим столом, глядя прямо перед собой. Лицо его сохраняло профессиональную невозмутимость, но правая рука, державшая ручку, сжала её так, что корпус треснул и пластиковые осколки посыпались на бумаги.

XXVII

Определение наказания по оставшимся обвинениям состоялось в январе две тысячи пятого года.

Судья Бонавентура, тот же Бонавентура, который четырьмя годами ранее отправил Сэнди в тюрьму пожизненно, теперь зачитывал другие цифры. За заговор с целью кражи и за саму кражу Сэнди Мерфи приговорили к сроку, который фактически покрывался временем, уже отбытым в заключении. Три года и несколько месяцев, проведённых в женской исправительной колонии, плюс период под залогом до повторного суда, в совокупности составляли наказание, назначенное судом.

— Мисс Мерфи, — произнёс Бонавентура, — с учётом срока, отбытого вами в предварительном заключении и после вынесения первого приговора, суд считает наказание отбытым. Вы приговариваетесь к испытательному сроку в пять лет. Условия испытательного срока будут определены отдельным постановлением.

Сэнди стояла, сцепив руки перед собой. По её щекам текли слёзы. Настоящие или нет, об этом спорили потом все, кто видел трансляцию, но слёзы текли, капая на кремовый жакет и оставляя тёмные пятна на ткани.

— Благодарю вас, ваша честь, — проговорила она, и голос её, сорвавшийся на первом слоге, выровнялся к концу фразы.

Когда конвоир снял с неё наручники в комнате за залом суда, Сэнди посмотрела на свои запястья. На коже остались неглубокие красные полосы, которые исчезнут через час. Она потёрла их машинально, как трут место от снятых часов, и подняла глаза на Рикера.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь ты свободна, — ответил он. — По крайней мере от уголовного преследования за убийство.

— «По крайней мере», — повторила она.

Она знала, что семья Биниона готовит гражданский иск. Знала, что «свобода» её условна и ограничена, как тот перекрашенный браслет, который она носила на лодыжке целый год. Но в этот момент, в тесной комнате с флуоресцентным светом и запахом дезинфекции, она позволила себе закрыть глаза на три секунды. Три секунды пустоты, в которой не было ни расчёта, ни страха, ни планов на завтра. Только тишина. А потом она открыла глаза, одёрнула жакет и вышла.

Рик Табиш получил больше. Помимо обвинений, связанных с серебром, за ним числилось ещё одно уголовное дело, возбуждённое параллельно с основным процессом. В 2001 году, когда Табиш уже находился в тюрьме по делу Биниона, завершился процесс по другому эпизоду. Его признали виновным в вымогательстве и избиении Лео Кейси, мелкого предпринимателя из Вегаса, совершённом еще в 1998 году. Этот новый приговор был добавлен к его текущему сроку. По версии следствия, Табиш, пытаясь взыскать долг, избил Кейси и угрожал ему смертью. Суд присяжных признал Табиша виновным в нападении при отягчающих обстоятельствах, и этот приговор, наложенный на обвинения в краже серебра, увеличил общий срок.

Табиш провёл в тюрьме в общей сложности около двенадцати лет. Его освободили условно-досрочно в две тысячи десятом году. Он вышел из ворот мужской исправительной колонии в Лавлоке, штат Невада, на пустую двухполосную дорогу, уходящую в пустыню, и его никто не встречал.

XXVIII

Сэнди Мерфи покинула здание суда вечером того же дня, когда прозвучал приговор. На улице Льюис-авеню, у ступеней, стояли камеры, но на этот раз их насчитывалось меньше, чем четыре года назад. Дело потеряло новизну. Америка уже переключилась на другие скандалы.

Она спустилась по ступеням быстрым шагом, не останавливаясь. Журналисты окликали её по имени, совали микрофоны, просили комментарий. Она не остановилась и не обернулась. Она дошла до припаркованного у тротуара автомобиля, серебристого «Тойоты», одолженной кем-то из знакомых, села за руль и уехала.

Девушка ехала по Лас-Вегас-Бульвару, мимо казино, мимо «Подковы» Биниона, которая к тому времени закрылась и стояла с заколоченными окнами, мимо клубов и ресторанов, мимо неоновых вывесок, мигавших в ранних сумерках. Она не повернула головы. Городские огни текли по капоту отражёнными бликами, и лицо Сэнди за лобовым стеклом, освещённое этим разноцветным мерцанием, оставалось неподвижным.

Она выехала на девяносто пятый хайвей, тот самый, по которому двенадцать лет назад приехала из Калифорнии, и повернула на запад. Четыре часа пустыни Мохаве, рыжий песок по обочинам, чёрное небо с острыми точками звёзд. На горизонте угас последний отблеск вегасских огней, и впереди легла тьма, ровная и глубокая, прерываемая только светом фар.

Сэнди Мерфи поселилась в Южной Калифорнии, подальше от камер и газетчиков, работала в ресторанном бизнесе, избегала публичности и не давала интервью. В две тысячи девятом году истёк её испытательный срок. Она перестала отмечаться у офицера пробации и формально превратилась в свободного человека. Потом вышла замуж и родила детей.

О Теде Бинионе она не говорила. О серебре, зарытом в пустыне и конфискованном властями, которые передали его наследникам Биниона, она не вспоминала. О Рике Табише, отбывавшем срок в пятистах милях к северу, она молчала.

Город, в котором она танцевала, любила и, возможно, убила, остался за её спиной, как остаётся за спиной всё, что нельзя ни исправить, ни забыть. Лас-Вегас продолжал мигать своими вывесками, обещая всем приезжим то, что обещал всегда. Удачу, деньги и новый шанс. Пустыня вокруг хранила тишину. Где-то под её поверхностью, на участке в Пахрампе, чернел пустой бетонный бункер, из которого забрали серебро, и ветер наносил на него песок, слой за слоем, засыпая последний след человека, который верил, что серебро не врёт.

ЭПИЛОГ

Тед Бинион похоронен на кладбище в Лас-Вегасе, рядом с отцом. Надгробие простое, серый гранит, без эпитафий. Его дочь Бонни унаследовала большую часть имущества, включая содержимое бункера в Пахрампе, возвращённое властями после суда.

Казино «Подкова» закрылось в две тысячи четвёртом году после долгих семейных распрей. Здание на Фримонт-стрит перешло к другим владельцам. Имя Биниона на фасаде заменили новой вывеской. Мировой чемпионат по покеру, придуманный Бенни Бинионом, переехал в другие залы и продолжился без тех, кто его начал.

Рик Табиш после освобождения вернулся в Монтану. Его транспортная компания давно обанкротилась. Он пытался начать заново, менял работу и адреса. С Сэнди Мерфи он больше не контактировал.

Но уголовное оправдание не стало последней точкой. История получила ещё одну главу, написанную не прокурорами и присяжными, а адвокатами семьи Биниона.

Дочь Теда, Бонни Бинион, подала гражданский иск против Сэнди Мерфи и Рика Табиша. В отличие от уголовного процесса, где обвинение обязано доказать вину «вне разумного сомнения», в гражданском суде действует иной стандарт. Здесь достаточно «перевеса доказательств», то есть суд должен определить, что более вероятно, виновен ответчик или нет. Разница кажется юридическим крючкотворством, но на практике она меняет всё. То, чего не хватило для обвинительного приговора в уголовном суде, вполне может хватить для проигрыша в гражданском.

Именно это и произошло. Гражданское жюри, выслушав те же доказательства, те же экспертизы, тех же свидетелей, пришло к выводу, что Сэнди Мерфи и Рик Табиш несут ответственность за смерть Теда Биниона. Жюри присудило наследникам компенсацию в размере нескольких миллионов долларов.

Для Сэнди это решение означало финансовое разорение. Она потеряла всё, что ещё оставалось от наследства Теда. Дом давно ушёл. Серебро конфисковали. Счета арестовали. Теперь на ней повис гражданский долг, который она не могла выплатить.

Ирония ситуации была настолько грубой, что казалась намеренной. Уголовный суд сказал «невиновна». Гражданский суд сказал «виновна». Сэнди Мерфи оказалась в положении, знакомом американской публике по делу О. Джей Симпсона, который за несколько лет до этого прошёл тот же путь от оправдания к гражданскому проигрышу. Свободна, но виновна. Не в тюрьме, но с клеймом, которое не закрасишь акриловой краской.

Вопрос о том, что произошло семнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года в доме на Паломино-лейн, так и остался без окончательного ответа. Первый суд сказал «убийство». Второй сказал «нет». Два состава присяжных, двенадцать человек в каждом, посмотрели на одни и те же доказательства и увидели разное. Правда, если она вообще существовала как единая, завершённая конструкция, скрылась за слоями судебных протоколов, экспертных заключений и газетных заголовков.

Сэнди Мерфи знала, что произошло. Она знала это в ту секунду, когда набрала 911, и знала потом, когда стояла перед присяжными, и знает сейчас, в какой бы точке Южной Калифорнии она ни находилась. Но она никогда об этом не расскажет. Это единственное сокровище, которое у неё осталось, надёжнее серебра и тяжелее любого слитка. Молчание, зарытое глубже, чем бункер в Пахрампе. И никакой экскаватор его не достанет.