Поднос с грязной посудой я сдал последним, когда столовая почти опустела. Пацаны уже выскакивали на улицу, распихивая друг друга локтями. Причина спешки была вполне простая. Церберы гнали всех обратно в общежитие — до занятий оставалось чуть меньше часа. Сейчас — за учебниками, потом строем в учебный корпус. Режим, мать его так. По мне — скорее тотальный контроль.

Когда я попал в Инкубатор, долго не мог к этому привыкнуть. Поначалу мне везде мерещились воспитатели, даже под дверью сортира. Так и казалось — сейчас с пинка откроется створка и появится кто-нибудь из церберов. Потом привык. Или убедил себя, что привык.

Я вышел на улицу, влился в общий поток, добрёл до жилого здания. Пока остальные толпились на первом этаже, рысью метнулся на второй, в спальню. К счастью, комната оказалась пустой. На всякий случай с умным видом подошёл к тумбочке, которая стояла прямо возле кровати, сделал вид, будто что-то ищу. Сам сунул руку под матрас, вытащил тетрадь, сунул её за пояс брюк, сверху прикрыл футболкой. После уроков отнесу в библиотеку.

Спустился в учебную комнату. Нашёл свой шкафчик — тот, где на дверце коряво выведена моя фамилия. Достал тетради, пару ручек, учебники по литературе и алгебре. Оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает, потом вытащил тетрадь и спрятал ее между книжками Сойдёт. В глаза не бросается.

«Какой прилежный ученик», — умилился Голос. Сарказма в его голосе хватило бы на десятерых.

«Очень смешно, — я аккуратно поправил стопку учебников и тетрадей, сунул её под мышку. — Лучше скажи… Тот бункер… Ты же его по-любому видишь в моих воспоминаниях, верно?»

Голос как-то подозрительно замолчал. Мне, снова показалось, будто он взвешивает, о чём можно говорить, а что лучше держать при себе.

«Смутно, — последовал, наконец, ответ — Ты не совсем понимаешь природу синхронизации. Я её и сам до конца не понимаю, если честно. Но у меня нет полного доступа к твоему сознанию».

«Ладно… тогда давай попробуем зайти с другой стороны. Кофе с корицей — это круто, но хотелось бы чуть больше вводных. Вернёмся к бункеру. Там явно проводились какие-то опыты. Думаю, над одарёнными или с одарёнными. Та медуза, она связана с тобой».

«Хто-о-о?» — переспросил невидимый кореш таким мерзким голосом, что мне захотелось со всей силы долбануться башкой о стену, чтобы этого высокомерного урода хорошенько тряхнуло.

«Медуза», — повторил я терпеливо.

«Херуза! — заржал придурок. — Слышишь, Псих, ты бы поменьше ерунды всякой по телеку смотрел, отвечаю. То каких-то инопланетян придумал, теперь пытаешься из меня сделать монстра».

«Какой же ты мега урод», — мысленно констатировал я и замолчал.

Бывают моменты, когда Голос бесит неимоверно. Одно могу сказать наверняка: он не сильно взрослый, скорее мой ровесник, плюс-минус около того. Если не младше. Ведёт себя как малолетний кретин.

Народ уже потянулся на улицу, мне пришлось поторопиться.

Во дворе нас построили ровными рядами, каждую группу отдельно. Морось не унималась — та же мелкая водяная пыль, что висела в воздухе со вчерашнего дня. Воспитатели встали впереди своих групп, и вся толпа двинулась к учебному корпусу.

Я держался в хвосте среднячков, лишний раз не отсвечивал. Все как говорил Голос. С разговорами меня тоже никто не доставал, что неимоверно радовало. К тому же, если остальные воспитанники топали парами, мне пришлось идти одному. Репутация после случившегося со Штыком стала ещё более негативной. И слава богу.

Мимоходом заметил, что в старшей группе не хватает теперь и Кабана. Надеюсь, этот придурок не додумался впасть в кому. Я больше не хочу никаких путешествий по белым комнатам.

Когда проходили мимо административки, скользнул взглядом по парковке.

Микроавтобуса не было. Однако легче от этого почему-то не стало.

Первым уроком у средней группы была литература. Нужный кабинет располагался на втором этаже учебного корпуса, в самом конце коридора. Узкий, вытянутый, с вздыбившейся половицей у двери, которая скрипела каждый раз, когда кто-то переступал порог. Звук был громкий и отвратительно неприятный.

Середнячки учились вместе, в одном классе, все двадцать человек. Парты стояли в три ряда, по два воспитанника за каждой. Вообще обычно я всегда сидел один, в самом конце класса. Остальные девятнадцать пацанов распределялись так, чтобы не пришлось садиться со мной. Поэтому кто-то из них, так же, как и я, занимал целую парту в одно лицо. Но сегодня что-то пошло не так.

Только устроился на своём месте, тут же нарисовался Гнус. Он с невозмутимым видом швырнул учебники на стол, уселся рядом. Достал спичку, сунул в зубы.

— Слышишь, — повернулся я к Толику, — Это прикол какой-то? Ты чего ко мне прилепился? Я за три года не видел тебя так часто и так много, как за последние сутки.

— А в чём проблема? — Гнус перекатил спичку из одного уголка рта в другой. — Класс для всех, парты тоже. Где хочу, там и сижу.

«Я же говорил, надо его грохнуть, — мрачно констатировал Голос. — Он не просто так за тобой шляется. Что-то знает или заметил».

«Гнуса пока не трогаем!»

«Ой, ладно, потом не ной, что я не предупреждал…»

— Эй, — Сосед щёлкнул перед моим лицом пальцами, потом легонько ткнул в плечо. — Ты чего завис?

Я резко поймал его руку, но тут же отпустил. Почему-то мгновенно вспомнилось утро после бункера. Тогда чуть не сломал Толику запястье, хотя вообще не прилагал к этому усилий.

— Кошке в жопу тыкай, понял, — мой голос звучал раздражённо. — Ненавижу, когда меня трогают. Усёк?

— Так ты же псих, — заржал Гнус. — Ничего удивительного.

Он высказался и наконец заткнулся. Я тоже не имел особого желания продолжать этот тупой разговор. Сложил учебники стопкой на краю парты, уставился вперёд, на доску.

Там, прямо рядом с доской, на самом видном месте висел плакат.

Апогей.

Фальшивая улыбка, волосы уложены волосок к волоску, глаза цвета чистого, безмятежного моря. Честно говоря, сам я на море не бывал, не приходилось, но уверен, выглядит оно именно так.

Апогей на плакате парил над разрушенным мостом, одной рукой удерживая в воздухе рухнувший пролёт, а под ним, задрав головы, толпились спасённые люди. По самому низу шли золочёные буквы — «Никто не упадёт».

Глядя на предводителя Девятки, я опять словил знакомое чувство. Глухое, тягучее отвращение. И оно опять появилось само по себе, без причины. Так было всегда, сколько себя помню. Другие пацаны на Апогея молились — самый сильный, самый могущественный одарённый, — а меня от одного вида этой холёной физиономии подташнивало.

Прозвенел звонок. Дверь открылась, половица снова скрипнула. В кабинет вплыла наша учительница литературы и родного языка.

Тамара… как её там по отчеству, вечно забываю. Алексеевна, что ли… Как и все женщины на территории Инкубатора, она была очень взрослой. Думаю, это определенная стратегия руководства. Чтобы гормоны, бушующие в пубертатных подростках, не выплескивались во влажные фантазии.

Училка напоминала мне высохшую ящерицу — худая, даже какая-то изможденная, лет пятидесяти, с прямой спиной и дурацкой прической на голове. Она всегда носила закрытые блузки с воротником под самый подбородок, сверху одевала вязаный жакет. Единственным украшением была брошь, которую Тамара Алексеевна никогда не снимала.

Говорила она тихо, правильным, вычурным языком, никогда не кричала. Настоящая интеллигентка, из тех, что и в аду задрючат чертей хорошими манерами. Воспитанники за глаза называли её Графиня. Тот факт, что Тамара Алексеевна получила приличное прозвище, свидетельствовал об определенном уважении.

Несмотря на замашки тихони, держала она себя строго. Взгляд у Графини был цепкий, желчный, губы поджаты в вечном недовольстве.

Но я-то уже давно научился видеть больше, чем показывают. И под этой сухостью, если приглядеться, пряталось что-то другое. Она единственная во всём интернате всерьёз верила, будто мы ещё не потеряны для общества. Будто из инкубаторской швали можно вылепить порядочных людей. Если вбивать в наши тупые головы правильные истины, которым учит классическая литература.

Ради этого Графиня каждый урок, за десять минут до его окончания, гоняла нас к доске — читать стихи. По очереди, вслух, с выражением. Кто мямлил — того заставляла заново, пока не добьётся хоть какого-то проявления чувств. Пацаны ненавидели эти минуты у доски лютой ненавистью. А она стояла у окна, прикрыв глаза, и слушала так, словно перед ней выступает не воспитанник интерната, а настоящая театральная звезда.

— Сегодня учебники отложите в сторону, — объявила Тамара Алексеевна, постукивая указкой по краю стола. — Поговорим о новом, прекрасном произведении, которое, я уверена, пополнит ряды литературных шедевров.

Училка полезла в потрёпанную сумку, вытащила книгу. Толстую, в твёрдой обложке, с золотым тиснением. Подняла над головой, чтобы разглядели с задних парт.

С обложки на нас снова пялился Апогей. Тот же, что и с плаката, только тут он стоял, скрестив руки, на фоне восходящего солнца.

— «Человек, который держит небо», — прочитала училка нараспев. — Вышла на прошлой неделе. Продажи в первые три дня побили все рекорды. Уже допечатывают третий тираж. Это прекрасная история о жизни и подвигах Аркадия Воронцова, известного вам как Апогей. О том, как обычный мальчик стал щитом Конфедерации.

Класс загудел. Кто-то присвистнул, кто-то вытянул шею и чуть не свалился вместе со стулом. Читать интернатовские не любили до блевотины, но вот фильмы, передачи, ролики про Девятку глотали пачками. Стать таким, как Апогей, хотели все. Хотя каждый знал: одарёнными не становятся, ими рождаются. И уж точно подобные перспективы не светят инкубаторским.

— Да, да, да… Я знаю, что вы с большим удовольствием посмотрели бы сериал, — продолжала училка, потрясая изданием. — Соглашусь, ко всем своим достоинствам Апогей еще и прекрасный актер. Свои кинематографические образы он воплотил сам. Но эта книга, надеюсь, заинтересует вас не меньше. Её, между прочим, писали три года. По реальным событиям, по свидетельствам очевидцев…

Она обвела класс восторженным взглядом поверх очков, выдержала паузу, чтобы воспитанники притихли.

— Аркадий Воронцов, — произнесла Тамара Алексеевна с той особой торжественностью, с какой в церкви называют имена святых. — Апогей. Тридцать семь лет. И почти тридцать из них — на службе Конфедерации. Вдумайтесь! С семи лет он начал принимать участие в жизни Конфедерации!

Пацаны заёрзали. Про Апогея каждый и так знал всё, от группы крови до размера ботинок. Но училку это не смущало. Она рассказывала очевидные факты так, будто открывает нам великую тайну.

— Апогей родился в старой аристократической семье. Одной из тех, что стоят у истоков Конфедерации, — Тамара Алексеевна снова тряхнула книгой, будто собиралась нас ею благословить. — Мальчику было пять, когда его родители погибли во время землетрясения. И в тот же день, в день горя и огромной потери, впервые проявился его Дар. Говорят, маленький Аркадий поднял в воздух весь дом. Вернее его остатки. Держал обломки над головой, чтобы они не рухнули на него. Держал, пока не явились спасатели. К сожалению, помочь родителям он уже не мог.

По классу прокатился восхищённый гул.

«Красиво брешет», — процедил Голос. — «Не мог помочь, ага…».

Я мысленно цыкнул на него, отвечать не стал. Когда говорю с невидимым корешем, у меня, похоже, меняется лицо. Даже Гнус заметил, что я зависаю.

— Его Дар — власть над гравитацией, — продолжала учительница. — Может сделать мост лёгким, как пёрышко, и поднять его над рекой. Может встать под падающий самолёт и удержать его в воздухе одной рукой. А может… — Графиня понизила голос, — Сделать наоборот. Но все мы знаем, Апогей никогда не станет причиной разрушений. Он рождён не для того, чтобы разрушать. Он самый чистый и прекрасный душой человек среди одарённых.

Последние слова Тамара Алексеевна произнесла с нажимом, будто читала лозунг с плаката. Собственно, думаю, так и было.

Пацаны сидели заворожённые. Даже Гнус перестал катать спичку.

А у меня внутри снова завозилось глухое раздражение.

Держать самолёт одной рукой. Поднимать мосты. Спасать, спасать, спасать. Идеальный герой с выбеленной улыбкой, на которого вся страна молится с пелёнок.

«А теперь спроси у неё, — тихо, вкрадчиво шепнул Голос, — Что бывает с теми, кто встаёт на пути этого чистого и прекрасного душой человека?».

Вот это уже было интересно.

«Ты же ничего не помнишь. Откуда тебе знать про Апогея?» — мысленно поинтересовался я.

«Про себя не помню, — согласился Голос. — А вот этого мудака знаю отлично».

Он замолчал на секунду, будто прикидывал, стоит ли продолжать. Потом всё же высказался:

«Знаешь, сколько народу этот герой в кляксу размазал мимоходом? Он к простецу лишний раз прикоснуться брезгует. Все они для него — второсортный мусор. Апогей конченый, Псих. Самый конченый из всех. Просто морда у него дюже располагающая».

С третьего ряда вытянулась рука. Лёнчик по кличке Батон — круглый, вечно жующий что-то пацан, едва не подпрыгивал на месте от нетерпения. Ему явно до уссачки хотелось поговорить о долбаном Апогее.

Училка благосклонно кивнула.

— Тамар Алексеевна, а правда… — Лёнчик замялся, оглянулся на остальных, набираясь смелости. — Правда, что у Апогея это…ну…— Пацан втянул воздух полной грудью и выдал скороговоркой — Что у него роман с Панацеей? По телику говорили. Или с той, которая невидимая, Мираж?

Класс дружно и коллективно хрюкнул. Кто-то заулюлюкал. Училка поджала губы так, что они превратились в одну тонкую линию.

— Лёнечка, — процедила Графиня ледяным тоном светской дамы, которой под нос сунули кусок дерьма. — Великих людей не обсуждают на уровне сплетен. Ими восхищаются. Садись и слушай.

Батон стух, вжался в парту. Пацаны продолжали ржать вполголоса. Особенно над словом «роман». Бедолага Батон сам не понимает, как сильно себе нагадил. Теперь над ним будут глумиться недели две, точно.

А я смотрел на плакат с изображением предводителя Девятки и почему-то думал совсем не про романы.

Тридцать семь лет. Таков официальный возраст Воронцова. Это известно всем. И раньше у меня данный факт не вызывал сомнений. А вот теперь…

Тот бункер, куда я провалился, — старый. Очень старый. Иначе там бы не было бы на стене двуглавого орла с короной и скипетром. Конфедерация существует ровно пятьдесят четыре года. То есть государственные символы прошлой эпохи исчезли полвека назад. Значит, бункер древнее её самой. А Голос… Голос вылез из той светящейся дряни, что просидела взаперти хрен пойми сколько десятилетий. Гадом буду, он связан с медузой. Не знаю, как и почему, но всё это звенья одной цепи.

И этот самый Голос только что заявил, будто знает Апогея. Не слышал по телику, не читал в книжке. Знает. Лично. Как облупленного.

Не бьётся.

Если Голосу столько лет, сколько тому бункеру, то в его времена Апогея, тридцатисемилетнего Аркадия Воронцова, ещё в проекте не было. Его родители, может, сами под стол пешком ходили. Как можно знать того, кто родится через полжизни?

Второй момент. Одарённые, согласно официальной версии, появились после того, как несколько стран создали Конфедерацию. Опять же, около пятидесяти лет назад. Причём, если верить государственным источникам, Дар проявился сам по себе. Просто у сотни детей вдруг нарисовались сверхспособности. Внимание, вопрос: это я дебил и плохо считаю или нас знатно дурили пять десятилетий?

Присмотрелся к плакату с улыбающимся Апогеем внимательнее.

Гладкая кожа. Ни морщинки. Ни тени усталости под глазами. Улыбка мальчишки, у которого вся жизнь впереди. Тридцать семь? Да ему больше тридцатки хрен дашь. Ну ок, соглашусь, Дар может влиять на весь организм в целом. Однако и при таком объяснении ни черта не срастается.

Нет, что-то Голос явно не договаривает. Либо не доверяет, либо задумал свою игру. Самое поганое, если верить его высказываниям, у нас с ним происходит какая-то сраная синхронизация. И чем она закончится? Меня окончательно поглотит неизвестная хрень из медузы? Вот уж спасибо.

Надо подружиться с придурком. Точно. От подобной перспективы меня, конечно, воротит, но с другой стороны, он сам сказал, что я телепат. Не стал им, а уже есть. Если смогу втереться в доверие Голосу, появится шанс вытрясти из этого хитрожопого ублюдка хотя бы часть правды.

«Слышь, — окликнул я невидимого кореша, — а как мне тебя вообще звать-то?»

Он притих. Ненадолго.

«Не помню, — буркнул наконец, и в кои-то веки без ехидства. — Честное слово, не помню».

«Будешь Безымянным тогда?»

«Почему безымянным? — Голос оживился, повеселел, — Раз выбирать самому — зови… Мозгоед».

Я чуть не заржал вслух. Он реально молодой. Взрослый никогда бы себе такое прозвище не придумал.

«Как-как?»— переспросил на всякий случай.

«Мозгоед. Звучит же солидно. С уважением. Сразу понятно, с кем дело имеешь».

«Ох и дебил… Никакой ты не Мозгоед. Ты придурок в моей башке, который кофе с корицей вспомнить может, а имя — нет».

«Тогда Знающий», — не растерялся он.

«Иди на хрен со своими тупыми вариантами».

«К ак хочешь. Но Мозгоед мне нравится ».

Я мысленно махнул рукой. Пусть будет Мозгоедом, если ему так хочется.

Тамара Алексеевна тем временем набрала в грудь воздуха для очередной оды великому Воронцову. Договорить ей снова не дали. В этот раз — не Батон.

Дверь распахнулась без стука. На пороге появился один из воспитателей — не наш, из младшей группы, я его знал только в лицо. Дыхание частое, быстрое, будто бежал через весь корпус. Дымка вокруг него хаотично меняла цвет — серый, темно-бордовый, мутно-желтый. Похоже, бедолагу накрыла паническая атака.

— Тамара Алексеевна, срочное сообщение для воспитанников, — выпалил он. — Занятия отменяются. Всем встать, построиться, шагом марш в актовый зал. Быстро!

По рядам прокатился недоумённый гул. Училка застыла с книгой в руках.

— Простите, но у меня урок, — начала она сухо. — По какому…

— Распоряжение сверху, Тамара Алексеевна. — Воспитатель не дал ей договорить. — Всех. В зал. Сейчас же.

Я почувствовал как по позвонкам прокатилась холодная волна того самого предчувствия, которое не отпускало меня с вечера. Повернул голову, посмотрел в окно, оно как раз выходило на служебную парковку. Морось, серый двор, размытые корпуса. И у самых деревьев — снова микроавтобус. Тот самый. С заляпанным грязью номером.

«Ну вот и началось, — тихо, без тени ехидства, произнёс Мозгоед. — Помнишь, что я говорил? Ты — пустое место. Дыши ровно, смотри в пол, не отсвечивай. И, Псих… что бы там ни было — не позволяй Дару проявиться. Уверяю, тебе очень этого захочется. Так вот — забудь».

Впервые за всё время он говорил с такой интонацией, что мне захотелось слушаться его без пререканий.