Я приехал во Флоренцию, чтобы на время забыть о Перу и перуанцах, но однажды утром моя горемычная страна нежданно-негаданно сама меня нашла. Я, помнится, посетил недавно отреставрированный дом Данте, забрел в церквушку Сан-Мартино-дель-Весково, потом в переулок, где поэт, по легенде, впервые увидел Беатриче, и вдруг, на улочке Санта-Маргерита, мое внимание приковала одна витрина: луки, стрелы, резное весло, кувшин с геометрическим орнаментом и манекен, облаченный в плотно сидящую кушму[1] из дикого хлопка. Но самое главное – три или четыре фотографии: именно они разом вернули мне ощущение перуанской сельвы. Широкие реки, грузные деревья, хрупкие каноэ, шаткие хижины на сваях и грядки, а на них – мужчины и женщины, полуголые, разрисованные, пристально смотрящие на меня с глянцевых снимков.

Я, естественно, зашел внутрь. По спине бегали странные мурашки; я предчувствовал, что сейчас совершу глупость, из банального любопытства поставлю под угрозу свой тщательно выверенный и до сих пор безупречно выполнявшийся план – пару месяцев вчитываться в Данте и Макиавелли и всматриваться в ренессансную живопись в нерушимом одиночестве, – спровоцирую очередную незаметную катастрофу из тех, что время от времени ставят мою жизнь с ног на голову. Но, естественно, я зашел.

Галерея была крохотная. В единственное помещение с низким потолком, чтобы развесить все фотографии, поставили два стенда и каждый с обеих сторон заполонили снимками. Худенькая девушка в очках взглянула на меня из-за столика. Можно ли посмотреть выставку «I nativi della foresta amazzonica»[2]?

– Certo. Avanti, avanti[3].

Никаких предметов внутри галереи не выставлялось, только фотографии, по меньшей мере штук пятьдесят, почти все довольно крупные. И все без подписей, но кто-то, может, сам Габриеле Мальфатти, пояснял в тексте на пару страничек, что снимки – результат двухнедельного путешествия по амазонским землям департаментов Куско и Мадре-де-Дьос на востоке Перу. Фотограф задался целью «без демагогии и приукрашивания» передать повседневную жизнь племени, которое до недавних пор не имело контактов с цивилизацией и было рассеяно на большой территории группами в одну или две семьи. Лишь в наши дни оно начало собираться в местах, изображенных на снимках, но многие до сих пор живут в лесной глуши. Название племени значилось в испанском написании, без ошибок: мачигенга.

Фотографии в общем соответствовали намерению Мальфатти. Мачигенга на них метали гарпун с берега, подымали, прячась в зарослях, лук и целились в капибару или белобородого пекари, собирали маниок на крошечных огородиках вокруг недавно построенных деревень – возможно, первых в их истории,– врубались ударами мачете в опушку леса, собирали ветви пальм на кровлю для хижин. Женщины, усевшись кружком, плели циновки и корзины; другой кружок занимался головными уборами: вставлял яркие перья ар и прочих попугаев в деревянные обручи. Одни тщательно расписывали лица и тела краской из дерева ачиоте, иные разжигали костры, сушили кожи, заквашивали маниок для масато[4] в сосудах в форме каноэ. Фотографии красноречиво говорили о том, как их мало, этих людей, в окружающей необозримости неба, воды, растений, говорили об их хрупкой и скудной жизни, их изоляции, их архаичности, их беззащитности. И правда: без демагогии и приукрашивания.

То, что я сейчас расскажу, – не позднейшая моя выдумка и не обманка памяти. Я четко помню, как переходил от снимка к снимку с чувством, которое в определенный момент превратилось в тревогу. Что с тобой? Что в этих образах могло вызывать в тебе подобное угнетение?

Я почти сразу узнал поляны, где высятся Новый Свет и Новый Мир – не прошло и трех лет, как я там был, – а при виде последнего панорамного снимка во мне мгновенно ожило ощущение катастрофы, возникшее, когда мы виртуозно приземлились там на «цессне» Института лингвистики, стараясь не попасть в гущу ребятишек мачигенга. Мне даже показались знакомыми лица некоторых мужчин и женщин, с кем я беседовал при посредничестве мистера Снейла. И окончательно я уверился, когда увидел на одной фотографии – я помнил этот вздутый животик, эти живые глаза – мальчика, чей рот и нос были изъедены утой, кожной болезнью. Так же невинно и естественно, как в свое время нам, он показывал камере отверстие, через которое хорошо просматривались клыки, нёбо и миндалины, отчего он становился похож на таинственного зверя.

Фотография, которую я ожидал увидеть с первого шага по галерее, нашлась одной из последних. Сразу же становилось понятно, что все запечатленное на ней сообщество мужчин и женщин, сидевших в кругу на амазонский манер – поза похожа на восточную: ноги скрещены и поджаты, спина очень прямая – и омытых слабым светом перетекающих в ночь сумерек, сосредоточено и заворожено, будто под гипнозом. Они были абсолютно неподвижны. Все лица, как бы прочерчивая радиус, обратились в центральную точку, в сердцевину круга, образованного из них, из мачигенга, околдованных мужчиной, который стоял там, говорил и махал руками. Спина у меня похолодела. Я подумал: «Как Мальфатти умудрился добиться, как ему позволили…?» Наклонился, придвинул лицо к фотографии. Я смотрел на нее, обнюхивал, проникал в нее глазами и воображением, пока не заметил, что девушка встает из-за столика и обеспокоенно направляется ко мне.

Я постарался унять сердцебиение и спросил, продаются ли фотографии. Нет, она думает, что нет. Они принадлежат издательству «Риццоли». Оно, кажется, планирует сделать книгу. Я попросил связать меня с фотографом. К сожалению, это невозможно:

–Il signore Gabriele Malfatti è morto[5].

Умер. Да. От лихорадки. Подцепил какой-то вирус в тамошних джунглях, forse. Бедняга! Он ведь был модный фотограф, работал в «Вог», в «Уомо», в таких журналах, понимаете, снимал моделей, мебель, драгоценности, платья. Всю жизнь мечтал совершить что-то необычное, что-то более личное, вроде вот этого путешествия в Амазонию. А когда наконец поехал, и даже книжку его собирались издать, взял и умер! Что ж, теперь ей dispiache[6], но уже время pranzo[7] и нужно закрывать галерею.

Я поблагодарил. Прежде чем вновь выйти во Флоренцию, навстречу ее чудесам и ордам туристов, успел бросить последний взгляд на ту фотографию. Да. Никаких сомнений. Говоритель.