Все мы — те, кто жил до нас, мы сами и живущие рядом с нами, и все те, кто будет когда-то жить, — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств небытия. Сгорая, мы оставляем за собой быстро гаснущий след, который называется жизнью.

Как сказал когда-то Екклесиаст: «Человек одинок и другого нет».

Кто мы на этой земле?

Мы — фантастические рыбы, и во тьме близ Млечного Пути мерцают исполинские тени Богов, расставляющих сети для уловления наших душ.

Отдышись.

Был долгий день жаркой крови, день, походивший на трепет воробьиного сердца, на порхающий мотылек свечи в протянутой сквозняком комнате.

Наступает тьма.

Невозможно помыслить, что поколение за поколением мы ложимся в землю и весь смысл нашего существования заключается лишь в успешном продолжении рода. Чем тогда мы отличаемся от жухнущей по осени травы, от тающего весной снега, от гаснущих в небе звезд? Чем мы отличаемся от окружающей нас пустоты?

С криком ожидания врываемся мы в мир. Уходим мы из него успокоенные и уставшие. Разочаровавшиеся в свете звезды — вот что мы есть. Звезды, уставшие светить.

Ребенок похож на кокон, обещающий яркокрылого махаона. Приходит время, и из кокона вылетает бледная капустница разочарования. Не помню, кто это сказал. Важно, что это однажды уже было сказано.

Детство — это зеленое поле, обещающее множество прекрасных и добрых ростков. Где черта, за которой дети меняются и становятся похожими на взрослых? Дети — художники, обещающие фантастические картины. Почему, вырастая, мы превращаемся в заурядных маляров? Что происходит с нами? Что происходит с миром? Почему чаше всего мы становимся несбывшимся обещанием?

Я не философ, живущий категориями Вечности. Я знаю, что я смертен, и я знаю, что когда-то умру.

Мысль эта не вызывает во мне животного страха. Чего бояться пылинке, которую гонит смерч?

Все реже хочется заглядывать в бездонную глубину будущего. Все чаще хочется вспоминать.

Смерть — это черта, которая отделяет еще случившееся от уже невозможного. Она не страшна. За последней чертой — ничего. Это последняя наша боль.

Чем мне заплатить за прожитые дни на Земле?

Кто мне оплатит прожитое мной время?

Мертвые мертвы и, уходя, они оставляют за собой загадочные мардонги своего духа. Ошибки мертвых — всего лишь ошибки мертвых, заботы мертвых — всего лишь заботы мертвых, и мертвых нам не понять, как им не понять тех, кто живет сейчас, и тех, кто придет на их место. Некому указать мертвым на их ошибки и некому направить живущих пока на Земле.

За нашей спиной снежные вершины наших ошибок, перед нами — лабиринт, из которого невозможно уйти.

Жизнь похожа на кросс по пересеченной местности, преодолев необязательные препятствия, ты начинаешь осознавать, хотя и не сразу, что смысл заключался не в финише, а в беге к нему. Да-да, смысл был именно в рваном дыхании бега, а не в привычных движениях щек музыкантов, играющих нехитрую и тоскливую мелодию.

Отдышись.

Все равно ты уже опоздал.

Открой свою книгу с золотистым тиснением креста и найди на ощупь слова: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Обидно уходить.

Все мы неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды на небе, дождинки, из которых соткана радуга.

С каждым уходом мир становился беднее на единицу погасшей человеческой души.

Но мы уходим. Подобно жившим до нас мы осыпаемся желтой листвой, обещающей будущие урожаи.

Был долгий день, полный счастливых и горестных минут, был зеленый луг под синими небесами, пели птицы, смеялись и плакали, любили и ненавидели люди, и был ты, в горячке своего дня не понимающий, что тебе предстоит потерять.

Кто ты?

Путник извилистой тропинки лет? Одинокий бегун, приближающийся к неизбежному финишу? Зачем ты жил на Земле?

Ответа нет, но есть кладбищенская трава, которая знает все.

Что видел Гамлет, заглядывая в пустые глазницы черепа человека, который некогда был шутом? Некогда был шутом... Бедный Йорик, он думал, он мыслил и страдал, он шутил и смеялся, от всего этого остался лишь голыш обкатанного временем черепа. При жизни он любил носить маленького Гамлета на своих плечах. Вот и все, ничего не остается от когда-то жившего на Земле существа. Ничего не останется и от нас. Пустота и забвение, надо только помнить, что ты всего лишь один из миллиардов временных жителей планеты, мы уйдем однажды, а планета даже не заметит нашего ухода — будут лить дожди и светить солнце, будут смеяться и плакать еще живые... Впрочем, я не нов и семьдесят лет назад один из поэтов, пытаясь заглянуть в будущее, написал удивительно точные строки:

Мы уйдем. Останутся пожелтевшие фотографии в альбомах дочек, которые в силу своей женственности лучше иных хранят память о прошлом, останутся на погосте наши постепенно темнеющие кости, которые когда-нибудь будут потрясать воображение потомков, страшные своей отстраненностью от однажды случившейся жизни. Каждый останется живым на малую толику — величину собственной души, которая устремится в общую ноосферу, чтобы воссоединиться там с жившими до нас.

Очень хотелось, чтобы душа моя была интересна им, но еще более хотелось бы распахнуть ее тем, кто останется после меня — пусть они всматриваются в нее, как всматриваются в медово-вязкое течение воды подо льдом, как всматриваются в причудливые облака, похожие своей неповторимостью на души умерших, как смотрят на близкого тебе человека, который внезапно открывает ладони, в которых прячется теплое чудо, понятное только живым.

Царицын, 1997—2002