В жизни бывает как?

Первая примета близящейся осени — собираются в стаи и стремятся на юг скворцы. А за ними и остальные птицы потянутся. Но скворцы — птицы безмозглые, хоть вслед за человеком некоторые слова порой повторять начинают. Некоторые читатели скажут, как же, безмозглые! Не куда-нибудь летят — на юг! Оттого как холода чуют.

И будут совершенно правы.

Ведь если обратиться к более высокоорганизованному миру, то сразу выяснится похожая картина. Как только на нашу страну надвинулось неблагополучие, над ОВИРами закружились те, кто привык к спокойствию и теплу... Закружились и принялись готовиться к дальнему перелету.

И, между прочим, люди эти тоже к теплу стремятся, ведь Малая Азия — это тот же юг, только немного в другой стороне. Да и европейский климат не в пример мягче российского.

О том, что в райской экспериментальной обители наступают трудные времена, Лютиков догадался, когда к нему зашли Голдберг и Аренштадт.

В гости они к Лютикову зашли. На огонек. А еще точнее — попрощаться зашли.

— И куда же вы отправляетесь? — спросил Лютиков печальных соседей.

— А что, много вариантов? — мягко поинтересовался Голдберг.

— Вы с ума сошли! — растерялся Владимир Алексеевич. — Туда и добровольно? На вечные страдания?

— Дорогой мой, — проникновенно сказал Аренштадт. — Нам ли привыкать к страданиям? Да и где здесь найдешь край обетованный? Это должен новый Моисей родиться, чтобы вывел нас всех на нужную дорогу.

— Ой, только не Моисей, — поморщился Голдберг. — Ты вспомни, что дальше было! Он же сорок лет людям мозги пудрил, а водил их по пустыне. Много бежавших из рабства до земли обетованной добрались? Тот еще пророк!

— Сорок лет — не семьдесят, — примирительно сказал Аренштадт.

— Нам-то какая разница? — удивился его товарищ. — Новые времена тоже требуют новых ошибок!

Аренштадт с ним спорить не стал. Только вздохнул печально и руками развел.

— Хуже не будет, — сказал он. — Я даже полагаю, что не так страшен черт, как его малюют! Привыкнем. Здесь же мы ко всему привыкли. А при жизни к чему только привыкать не пришлось. Ты всегда забываешь неприятное, Аарон!

— Неприятности скоро начнутся, — зловеще предрек Голдберг. — Скоро они объединятся, вот тогда и наступят настоящие неприятности! Этот краснобай скоро весь Рай совратит! И хотя здесь крови из принципа пролиться не может, лучше все-таки жить в бедламе и во грехе, чем с мессиями, которые ведут тебя, совершенно не представляя пути.

Оставшись один, Лютиков немного посидел в тягостных размышлениях.

Надвигались неприятности, в этом Голдберг был, несомненно, прав.

Иван Спирин энергично перестраивал райскую жизнь, совершенно не замечая, что, перестраивая эту жизнь, он приводил ее в соответствие с путаницей своих мыслей.

Людей начинают объединять, когда кто-то хочет ими руководить. Сначала объединяют, а потом уже и принимаются строить по ранжиру. Не зря ведь у нас самые крупные общественные объединения — армия и тюрьма. И начальников там больше, чем где бы то ни было. У творца обычно как бывает? Творец при жизни одинок, а над ним — Бог.

Но когда писателей, художников и прочую интеллигентскую прослойку приравнивают к инженерам, начиная их готовить в вузах впрок, тут уже без объединения не обойтись. Причину этого очень точно высказал в стихотворной сказке один советский поэт: «Жмемся мы друг к дружке, чтоб теплее стало!»

Любое объединение творчества всегда искусственно. А если это объединение начинается сверху, то вскоре оно превращается в террариум единомышленников. Талантов одинаковых не бывает, а дружба прослойкой между ними случается редко, чаще всего талантами начинает двигать зависть и хорошо, если зависть эта белая. В эпоху, когда Лютиков был жив и молод, все в жизни основывалось на распределении, в том числе и творчество. Нет, были и тогда, конечно, корифеи духа и злата. Корифеи духа жили в нищете, а корифеи злата имели вес, в том числе и большой доступ к гонорарной кормушке. Злато они ведь черпали именно оттуда, а потому пропускать к кормушке кого-нибудь, пусть даже более талантливого, никому не хотелось. В ход шло все — обвинения в антигосударственности, неправильном классовом подходе, бездарности, а порой даже в сомнительной нравственности. Это уже потом склонность к педерастии среди творческих работников стала чем-то вроде кастовой знаковости, а чем популярнее становилась задница, тем круче поднимался талант ее обладателя.

Лютиков-то по простодушию своему думал, что со смертью его тяга к единению и стадности закончится. Ему при жизни Союз писателей был нужен для того, чтобы печататься, ну и самоуважения ради. А покойнику вся эта суета просто ни к чему.

Только все оказалось не так просто.

Иван Спирин был человеком бешеных пробивных способностей, он и при жизни ухитрялся иной раз свое стихотворение, посвященное какому-нибудь общественному юбилею, опубликовать сразу в десятке-другом газет и журналов.

Сейчас он публиковал в «Небесном надзирателе» дидактические статьи о необходимости привнесения божественных истин в колеблющееся сознание масс райских жителей. «Литература, — назидательно указывал Спирин, — не может отрываться от общественных интересов, становясь каким-то обособленным занятием, выделенным из многообразного инструментария познания всех прелестей райской жизни. Литература должна звать рядового жителя Рая к новым загробным свершениям, будить в нем желание приблизить чистое и светлое Царствие Небесное. Для этого литераторы должны четко представлять свои творческие задачи. Творческий Союз, в который они будут собраны, позволит сформулировать эти задачи в короткие и всеобъемлющие требования, выполнение которых будет обязательным для каждого творца — от маститого и пожившего писателя до молодого робкого автора, которого настигла безвременная смерть».

Лютиков робко поинтересовался у товарища, что значат эти слова.

Спирин беспечно махнул рукой:

— Вован, оно тебе пало? Это им надо, им всем хочется, чтобы были цели, ставились задачи, чтобы все индивидуальное сливалось в какой-то общий поток. А нам надо иного, совсем иного, — и, уже посерьезнев, добавил: — Чтобы наверху удержаться, надо очень хорошо скакать.

Потом он весело засмеялся. Видя, что Лютиков недоуменно поглядывает, принялся объяснять:

— Знаешь, я все боялся, ведь какие мужики раньше меня ушли! Думал, что все, делать мне здесь нечего. А никого нет, представляешь? Что же это, неужели их всех — туда? — оглядываясь по сторонам, воровато склонился к уху Лютикова и таинственно прошептал, шелестяще шевеля толстыми губами: — Это получается, там прямо архипелаг ГУЛаг, Вова! Это ведь какие там люди посмертно срок отбывают, ты только вдумайся!

В самом деле, Лютиков только сейчас обратил внимание на царящую вокруг пустоту. Нет, были здесь, конечно, люди в определенной степени известные, были и такие, что Лютиков о них слышал, но по причине того, что сам он допущен не был, Владимир Алексеевич их при жизни никогда не видел — не по чину ему это было! Нет, скажем в «Новостях дня» или в передаче какой-нибудь телевизионной, это — пожалуйста, но вживую...

Заинтригованный, он принялся расспрашивать о причинах столь странного явления Музу Нинель. Та только смеялась, отмахивалась от Лютикова или переводила их разговоры в совсем иную плоскость, благо что Лютикова и зажигать не надо было, он сам воспламенялся не хуже Александра Сергеевича Пушкина, закончившего лицей.

Но интерес Владимира Алексеевича не угасал, напротив, он только разгорался от намеков и ощущения прикосновенности к тайне.

— Ой, Лютик, ну это же тайна, — слабо отбивалась Муза Нинель. — Ты сам подумай, куда их столько в Ад? Никто ведь не захочет, чтобы культурный центр именно туда переместился!

— А куда их тогда? — настаивал поэт. — Панферов помер, Фадеев застрелился, Маяковский... Классики! А шума вокруг этих имен нет, и журналы молчат, словно все редколлегии воды в рот набрали, а выплюнуть забыли. Тут из одних звездных имен Серебряного века можно было такую антологию послесмертных стихов составить... А нет ее! Ну кто мне это объяснит? Неужели все к звездам подались?

Муза загадочно хихикнула.

— Сам ты себе и объяснил, — сказала она. — И вообще, Лютик, ты просил, чтобы я тебя сводила в стан идеологического противника? Не раздумал еще?

— Ты же говоришь, нет их там? — удивился Лютиков.

— А ты между строк понимай, — засмеялась Муза Нинель. — Сам же говоришь, звездные имена.

Лютикову бы обратить внимание на эту многозначительную фразу да подумать над ней. А он обрадовался, что любимая Муза ему неожиданную уступку сделала, Ад обещала в полной его ужасающей красоте и величии показать.

Он ведь после визита Голдберга и Аренштадта начал какое-то разочарование испытывать. Не верилось ему, что соседи отправятся туда, где очень плохо. Помнится, один писатель, которого Лютиков очень уважал, но в национальности которого сильно сомневался по причине его фамилии и одесского происхождения, сделал запись в своем дневнике. «Скоро война, — писал он. — Почему-то хочется, чтобы на этой войне я погиб». Черт его знает, откуда на писателя неожиданная блажь накатила, но следующая запись в дневнике датирована августом сорок первого года и сделана она в изюмном городе Ашхабаде. Поэтому Лютиков очень сомневался, что Аренштадт с приятелем будут эмигрировать туда, где действительно плохо. А раз так, то желание Лютикова увидеть Ад в натуре и собственными глазами очень сильно возросло.

И тут надо еще раз заметить, что Любопытство, так изводившее Лютикова на том свете, на этом довело до психиатрических клиник и монастырских келий не одного человека. В девятнадцатом веке жил один библиограф, звали его Йоганн Грессе. И вот он составил библиографию литературы о научных суевериях былых эпох. Разумеется, что там нашлось место и инфернологам, что так увлеченно живописали Ад и его муки.

Инфернологов, в сущности, интересовало то, что интересовало обычно философов. Большей частью они ломали голову над все тем же парадоксом: есть ли конец у бесконечности? Согласитесь, что уже от одной постановки этого вопроса можно сойти с ума! А если тебя к тому же еще занимает, где конкретно находится Ад и какие виды мучений в нем преобладают, то маразм становится очевидным.

А какие названия в прошлые века давали подобным книгам!

От одних названии захватывало дух и хотелось эту книгу если не почитать, то хотя бы подержать в руках. Было сочинение, озаглавленное следующим образом: «Размышления Швиндена о сущности адского огня и о месте ада, в которых особенно рассматривается вопрос, что ад следует искать на Солнце». Каково? Каноник Франсуа Арну, как вы сами понимаете, человек высокой нравственности и большого пытливого ума, свой труд озаглавил как «Чудеса потустороннего мира: страшные муки ада и дивные наслаждения рая». Ну чем не путеводитель для туристов, ищущих развлечений? А благородный советник при Брауншвейгском дворе Юстус Шоттель свою книгу, напротив, назвал незатейливо и почти научно — «Ужасное описание и изображение ада и адских мук». Чувствуете стиль? Это же почти современные научные рефераты, часто начинающиеся с названия, скажем, «К вопросу о переоборудовании угольных тепловых станций на торф».

Давно уже замечено, что смутные времена рождают интерес к потустороннему и ирреальному. Стоило начаться перестройке, как книжные прилавки в нашей стране заполонили гороскопы, книги о потусторонних и аномальных явлениях, о призраках, полтергейстах и, что само по себе естественно, появилась литература о Сатане и сатанистах. Литература эта немедленно нашла себе последователей, которые принялись под видом своих черных месс вешать на кладбищах кошек. Преимущественно черных.

Лютиков от сатанистов был далек, но обычное человеческое любопытство его терзало.

Поэтому к возможности посетить это загадочное место он отнесся с энтузиазмом и даже начал придумывать себе форму одежды. Как всякий обыватель, он отнесся к одежде со всей серьезностью, будь воля Лютикова, он бы в этом гадюшнике появился в пятнистой униформе и весь увешанный любимыми игрушками человечества — от АКМ до немецкою парабеллума, включая конечно же огнемет «Шмель» и имея за спиной передвижное огневое средство «Буратино».

Муза Нинель критически оглядела возлюбленного, прикинула что-то, склонив легкомысленную кудрявую головку. и решила:

— Кожаная жилетка без рукавов, футболка с изображением Вельзевула, джинсня старенькая...

Как?! И в этом можно было появиться в Аду?