И пошла у него райская жизнь.

Старожилы говорили истинную правду — похмелья здесь действительно не было. Голова после выпитого не болела, изжоги не было и даже во рту не пересыхало.

Молиться тоже никто не заставлял. И ворчать из-за неумеренного потребления алкоголя было некому. Приятно было проснуться утром, умыться в озерке с ледяной водой и отправиться на берег, где уже принимают свою дозу товарищи.

Мужики, что гоняли Рому Кудлатого, оказались неплохими товарищами. Один после доброй выпивки любил поговорить об инопланетном разуме, знал тысячи историй о похищениях инопланетянами людей и вообще считал, что пришельцы прилетали не откуда-нибудь, а именно вот с таких райских мест.

— Если мы себе свой Рай вообразили, — говорил он уверенным голосом, — то ведь и обратное возможно. Кто-то представил себе мир, в котором можно разного рода исследованиями заниматься. Вот и летают они теперь, Вселенную познают!

Особо с ним не спорили, вполне могло быть именно так, как полагал этот умный мужик, который в прежней жизни был редактором журнала «UFO», и резонно можно было предположить, что он знал то, о чем говорил.

Второй знал толк в огородничестве и приготовлении домашних спиртных напитков. О приготовлении рябиновки или самогона он, как поэт, мог рассуждать часами, а когда вдруг оказывался не в духе, отламывал кусок берега и, вглядываясь в его ячеистую сложную структуру, качал головой и приговаривал, что на такой землице даже сорняки не взойду, да что там сорняки, в ней и микробов никаких нет.

Поначалу Севырину эти разговоры нравились и даже забавляли, но через пару недель он вдруг стал замечать, что рассуждения эти стали вызывать в нем легкую досаду и неудовлетворенность. Да и сама жизнь с обязательными и халявными выпивками постепенно теряла свою праздничную оболочку. Севырин иной раз чувствовал себя ребенком, который получил от жестокого дяди блестящую красивую конфету и, сорвав фантик, обнаруживал под ним не конфету, а обмылок дешевого хозяйственного мыла, от которого и пахло-то отвратно.

В такие дни он выбирался к обстоятельным и хозяйственным немцам, что жили на Баварском ручье. С немцами было интересно уже тем, что многие из них русского языка не знали и Севырину приходилось внимательно вслушиваться в незнакомые взлаивающие речи, в которых он ни черта не понимал.

Пару раз его заносило к грузинам, но коньяком они его не угощали, а все пытались опоить кислым вином из ручья, убеждая, что вино это способствует долголетию. Правда, сколько этих грузин Севырин ни разглядывал, вкусивших пирога долголетия он среди них не обнаруживал, напротив — большинству из грузин следовало бы жить и жить, да вот в Рай они не ко времени попали.

Иногда Севырин приставал с расспросами о Веничке к Саморукову, но тот держался стойко и предпочитал помалкивать. Только однажды, когда они с Севыриным возвращались с Тростниковой, выпитый Саморуковым ром оказал на него такое воздействие, что Саморуков врезался в землю около Текиловки, а когда Севырин начал ему помогать, принялся вдруг вещать. Говорил он при этом странные вещи, услышав которые от кого-то другого, Севырин принял бы эти рассказы за пьяный бред. Но он хорошо уже знал, сколько ежедневно принимает на грудь Саморуков. Не зря его лидером называли, нормативы он перекрывал многократно и всегда стремился к новым рубежам. Поэтому он вслушивался в несколько бессвязную речь лидера, и картина райского бытия выстраивалась странная и вместе с тем довольно правдоподобная.

Простым смертным, даже если это и имело место, Веничку никто не числил, потому и почитали его демиургом, создавшим несовершенную Вселенную и совершенный Рай. Однажды Веничка приготовил себе коктейль из средства для удаления мозолей, лосьона «Огуречный» и зубной пасты «Поморин», но то ли ингредиенты перепутал, то ли дозировка оказалась неправильной, что было странно для такого опытного человека, как Веничка, но факт был, как говорится, на морде — Веничка впал в коматозное состояние и стал потихонечку отходить в мир иной, умилительно вспоминая станцию Петушки и ведущий к ней путь. Тут его и взяли под крыло Ангелы. Как и с кем он на небесах договорился, история умалчивает. Известно только одно — Веничке было разрешено создать Рай для таких же как он несчастных людей, которых не понимали при жизни и которые немало пострадали за свои пристрастия и увлечения на грешной Земле. И, надо сказать, Рай у него получился на славу. Говорят, даже сам Дьявол, побывав во вновь созданном Раю, прослезился и с черной завистью обнял Веничку.

— А я слышал, что он от рака горла помер, — сказал простодушно Севырин. — В газетах вроде писали...

— Ты меня слушай! — раздраженно сказал Саморуков. — Эти борзописцы напишут! У них же всех один идол — бабки! Я Веничку лучше других знаю. Я с ним при жизни из одного стакана, понял? Ты что, неверующий?

— Да я к тому, что мучился он сильно, — вздохнул Севырин. — Вроде великомученика был!

— Дурак! — сурово заметил Саморуков. — Знаешь, как Веничка говаривал? Не вино и не бабы сгубили молодость мою, — говорил он частенько. — Подмосковные электропоезда ее сгубили!

— А я слышал... — начал было Севырин.

— Диссидент ты! — прервал его Саморуков. — Человек великим мефистологом был. Редкое качество для человека!

— Мефистолог... — попробовал на язык незнакомое слово Севырин. — Красивое слово! И что, он действительно специалистом по демонам был?

— Кеша! — Саморуков отбросил солидность и заулыбался. — Мефистология — это искусство напиваться пьяным! Большое, между прочим, искусство. Веничка им владел... Владел! Это мы пьем, Веничка удовольствие получал! Между прочим, однажды он свою смерть пророчески предвидел. Это когда в дневнике записал, что есть один вид непредвиденности и смерти — оса в бутылке красного вина. Укус в горло и смерть от удушья.

— Так он от укуса осы умер? — удивился Севырин.

Саморуков усмехнулся и покачал головой.

— Я же говорю, Кеша, — сказал он. — Оса в бутылке вина — это красочная метафора, понял? Ты меня не отвлекай, я сам собьюсь! О чем это я?

Да, о Веничке! Так вот, Бог наделил Веничку властью, выдал медаль, которую Веничка предъявлял всем в знак своих божественных полномочий. Молнии он, конечно, метать не мог и звезды не гасил, — не в его это силах было. Говорят тебе, божество местного значения!

А идея понравилась и прижилась. Тут Бог с Дьяволом были единодушны — каждому теперь был уготован собственный Рай или Ад. Повесть о Веничке объявили культовой, маршрут стал паломническим, даже памятник Веничке на конечной станции Петушки поставили. А самому Веничке за страдания его дозволено было отныне числить себя в демиургах и смешивать любые спиртные напитки в разнообразные коктейли. Кое-где Веничка почитался за святого. Рассказывали, что если ровно в двенадцать часов подойти к памятнику Веничке и трижды сказать волшебные слова «надо вмазать!», плюнув при этом обязательно через правое плечо, то, если желание возникнет сильное и трубы от него будут гореть, из-за памятника выйдет сгорбленная старушка с плетеной сумкой в руках. Старушка эта за справедливую мзду предложит жаждущему стаканчик крепкой самогонки или портвейна, скажем, «три семерки» или божественной «хирсы», а ежели человек этот будет на грани отходняка, то нальет и бесплатно. Только на следующий день надо принести требуемую сумму, положить ее к ногам Венички и сказать громко и внятно: «Нам не до жиру, быть бы, Веня, живу!» После этих сказочных слов сразу все и образуется.

Не зря говорят, что у пьяных — свой Бог. И Бог этот Веничка. Скажем, перепьет кто из безгрешных и в кустах отлежаться задумает, то Веничка его листочками прикроет и взгляд «ментов» в сторону отведет. Выпадет, скажем, такой безгрешный по умату из окна седьмого этажа, так Веничка его в воздухе сам встретит или Ангелов пошлет, но разбиться насмерть не даст. Огонь отведет, жену сварливую к теше отправит, насморк на начальника нашлет, да мало ли добрый Бог может сделать для того, кто в него верит!

— А Стеклотарка? — спросил Севырин. — Я так понимаю, что это место наказания, да? Вон, Кудлатого туда упекли... Это трудовой лагерь для тех покойных мужиков, которых из Рая изгнали?

— Дурак ты, — снова сказал Саморуков. — Тебя как зовут? Александр Николаевич? Дурак ты, Александр Николаевич, больше чем на Санька и не тянешь. Ад это, Саня, Ад!

— И какие там муки народу уготовлены? — не поверил Севырин. — Гвозди в задницу забивают, в смоле варят или серой коптят?

— Я же говорю, дурак, — покачивая головой, сказал Саморуков. — Фантазия у тебя маленькая, настоящих ужасов ты себе и представить не можешь! А вот Рома Кудлатый теперь страдания примет! Трижды себя проклянет, трижды покается, а назад нескоро вернется. Пришествие когда еще случится!

Он попытался взлететь, однако у него ничего не получилось. Оставив попытки, Саморуков сел и пристально посмотрел на товарища.

— Представляешь, — сказал он. — Рома Кудлатый сейчас бутылки сортирует. Тысячи, десятки тысяч бутылок из-под самого разнообразного спиртного и все пустые. Сухие, блин, как песок в Гоби! Ни капельки из них не выжмешь! Вальтануться от такой работы можно! А ведь ему целая Вечность светит!

Видно было, что Стеклотарку Саморуков знал не понаслышке.

Севырин представил себе гиблую Стеклотарку и ужаснулся. Что там говорить, Ад это был, настоящий Ад, о котором и думать не хотелось. Поразмыслив, он решил держаться подальше от неведомого, но оттого не менее опасного Венички.

Но ведь давно уже подмечено, что если ты чего-нибудь опасаешься, то это сразу же и случится.

Дня через три Севырин летел от хлебосольных немцев. В хорошем настроении летел, даже «Лили Марлен» напевал, которой научили его хозяева. И лететь бы Севырину прямо домой на родную Кристалинку, да бес его попутал, не иначе — завернул он к скандинавам, у которых при их сухих законах мечты были изобильными, поэтому сверху даже казалось, что живут они на крохотных островах, омываемых целыми морями разнообразного спиртного. Берег у скандинавов был шведским — любой кусок его вкусом на другой не походил.

У шведов он и увидел невысокого мужика со щуплой волосатой грудью, на которой висела странная сияющая медаль.

Скандинавы к мужику относились с каким-то особым уважением. Сердце обожгло нехорошим предчувствием, но Севырин на это предчувствие особого внимания не обратил и обмер лишь тогда, когда мужик оказался рядом с ним и назвал себя. Сердце застучало, разгоняя по жилам вскипевшую кровь. Господи ж ты, Боже мой! Веничка! Поначалу он и покоситься боялся на своего нового знакомого, чей жестяной голос внушал страх. И стакан у Венички был. Настоящий граненый стакан! Стаканом он зачерпывал из накатывающих на берег волн, выбирая ту, что повкуснее других была, а занюхивал выпитое самым настоящим ржаным сухариком, который он время от времени доставал из настоящей холщовой сумки. Шведы, иностранцы записные, и те лакали напитки, стоя на четвереньках, а занюхивать они, блин, вообще не умели. Не дано им то, что приходит к русскому человеку с рождением!

Собравшись с духом, Севырин посмотрел на соседа и с удивлением обнаружил, что хорошо его знает. Ну, не шибко хорошо, но и шапочным это знакомство было назвать затруднительно. Выпивали вместе однажды и приятственные душе разговоры вели.

— А я вас знаю, — собравшись с духом, стеснительно сказал Севырин. — Мы с вами в Петушках вермут пили.

— Не помню, — сказал Веничка и принялся тоскующе разглядывать янтарное содержимое стакана.

Севырин Веничку понимал, мало ли в Раю тех, кто набивается на тесное знакомство с известным человеком, можно сказать, с демиургом, от которого все твое существование зависит. Но остановиться Севырин уже не мог.

— Вы мне еще тогда рецепт своего коктейля записали, — сказал он. — Сто граммов стеклоочистителя, сорок граммов средства от пота, двадцать пять граммов воздухоочистителя «Хвойный» и пять капель дихлофоса. Дихлофос на голову под ушанку, остальное одним глотком вовнутрь...

— Господи! Санек! — широко открыв глаза и вглядевшись, вскричал Веничка. — Электричка на двадцать три-десять? «Стакан вермута для души, остальное, чтобы трубы не горели»? С прибытием тебя, дружок, я так и знал, что ты в том суетливом мире не задержишься!

После тесных объятий, на которые с завистью взирали иностранцы, давние знакомые выпили. Потом повторили. После хорошей выпивки потянуло на разговоры.

— Изобилие! — кричал Веничка. — Тут классики марксизма-ленинизма были правы, Санек! Главное в построении справедливого бесклассового общества — создание материальной базы! Вот тебе бесклассовое общество! Оглянись, Санек! То, что вокруг тебя, и есть коммунизм. От каждого по способностям, каждому — по потребностям! Изобилие! Веришь, когда осенило, я ночь не спал! А теперь... — Веничка восторженно огляделся. Улыбка у него была ласковая и хорошая. — Главное, еды и выпивки вдоволь. Теперь о духе думать надо. Вы все астральным телом воспаряете, а надо чтобы воспаряли астральным духом! Обеспечь человека необходимым, накорми его, напои, — он горы свернет! Вот вас всем необходимым обеспечили. Надо парить! Тем более что техника для этого здесь совсем не нужна!

— А Стеклотарка? — осторожно спросил Севырин. Ясное чело Венички печально затуманилось.

— Даже бесклассовое общество вынуждено применять к своим членам методы убеждения и принуждения, — сказал он. — А тут пока первый этап... Я, брат, сильно не люблю бездуховных. Как увижу, что человек на материальное налегает, душу свою совершенствовать не хочет, так мне этого человека сразу наказать хочется. Выпивка — это путь к духовному совершенствованию. Хайям правильно писал, пьянство — это освобождение от догм и лечение отложных идеалов. Выпил — посиди, пообщайся с собратьями по разуму. Человек развивается общением с себе подобными. Да разве обезьяна заговорила бы, если бы ей соседа на выпивку не надо было позвать?

— Нет, ты честно скажи, нравится тебе, когда выпивки вдоволь?

— Конечно, нравится, — сказал Севырин.

— И других хочется позвать, верно? — сказал Веничка. — Чтобы было с кем радость разделить и пообщаться. Так?

— Так, — согласно кивнул Севырин.

— Вот! — радостно сказал Веничка. — Вот где собака порылась! А коли так, то дерзай! Все просторы Вселенной для тебя открыты! Алкоголь будит фантазию и освобождает от долгов перед обществом. Дерзай, дружище! Будешь первым, кто вырвется из обыденности повседневности! Я тебе так скажу, лучше видеть весь мир добровольно пьяным, чем одного человека насильно трезвым! Надо совершенствовать дух, а это лучше всего делает философия. Я сделал вас свободными, но вот счастливыми вы себя должны сделать сами. Сами, Саша!

— Я все понимаю, — сказал Севырин. — Но почему ты территориальные границы ввел? Почему спиртное по качеству и национальным признакам разделил?

— Я разделил? — Веничка вздохнул. — При чем здесь я? Ты, Саня, лошадь впереди телеги ставишь. Такое дело и демиургу не под силу! Мое дело было дать, а уж делить и приумножать вы стали самостоятельно! Кто же знал, что в душе каждого пьющего пограничник живет? Мне, Саша, ваши имущественные споры самому поперек горла. Я же о новой общности мечтал, где люди не обременены границами и предрассудками. Видишь, как оно повернулось?Не вышло с первого захода. Теперь и я понимаю, правы были классики, главное — это совершенствование души.

— Да какое совершенствование! — не выдержал Севырин. — Морду вверх поднять некогда. Скажешь тоже — фантазии! Белая горячка это, а не полет мысли.

И словно преобразили человека. Глаза потеряли доброе выражение, лицо стало жестким и недоверчивым.

— А вот этого, земляк, не надо! — хмуро сказал Веничка. — Хоть ты и спас меня тогда в Петушках, но ты мое терпение не испытывай! Это ведь хуже мата, об этом и упоминать нельзя! Ты же сам сюда попал, никто тебя не тянул, состояние души твоей такое было. Ты смотри, брат, на заслуги твои не посмотрю. У меня быстро — кивну головой, и ты уже на Стеклотарке. Делом занимайся, если примеру Сенеки и Марка Аврелия последовать не желаешь. Или ты думаешь, что я тебя за стакан портвейна всю вечность жалеть стану?

— Не знаю, — растерянно сказал Севырин, — тебе виднее. Я ведь тебе о том, что нельзя же вечность пить. Иногда и просто оглядеться необходимо.

— Вот и оглядывайся, — подобрев, сказал демиург. — Пей и оглядывайся... Все так живут, и никто не жалуется.

— И я не жалуюсь, — вздохнул Севырин. — Только ведь не мной сказано, что иной раз и счастьем захлебнуться можно.

— А ты не давись, — наставительно сказал хозяин алкогольного Рая.

— Так ведь несподручно пить на четвереньках, — задумчиво сказал Севырин. — Я еще подумал однажды — хорошо бы столики на берегу поставить. Которые с грибками. Стулья, стаканы каждому. Я понимаю, что нашей братии ножи и вилки раздавать нельзя. Но ведь пластиковую посуду можно?

— Вот! — удовлетворенно сказал Веничка. — Вот они, первые проблески мысли! Ты думаешь, я зря вас мордой в реку макнул? Я все для того, чтобы мысль человеческую от жира очистить. Чтобы думали светло и хорошо.

Они еще долго разговаривали о разных вещах, и с каждым словом Веничка все больше нравился Севырину. Лучшего собеседника он себе и желать не мог. Умен был этот демиург и все понимал, как собака. Одно только отличие было — собака, хоть и понимала все, сказать ничего не могла, а Веничка в отличие от нее не только все понимал, но еще и отличался редкой способностью четко все формулировать. Мог ведь, гад, не хуже любого классического философа мог. Ницше с Марксом до него было, как двум ишакам до породистого арабского скакуна.

На Кристалинку Севырин улетал поздно ночью. Лететь было тяжело, тянуло к земле от выпитого, но на душе было легко и спокойно. Не так оказался страшен Веничка, как его малевали! И в загробной жизни не было ничего страшного. Даже наоборот, довольно приятственной она Севырину сейчас казалась. И прав демиург, тысячу раз прав — от первобытного коммунизма нищих через голод, кровь и несправедливости придем мы к коммунизму неисчислимых материальных богатств. А там уж займемся парением духа! Он представил себе реакцию товарищей, когда станет рассказывать им о встрече с демиургом, и счастливо усмехнулся. Веничка был прав, настало время взяться за себя, побороться за будущее счастье.

Над головой у него сияли яркие звезды. Звезды отражались в невидимых из-за наступившей тьмы реках и озерах, лежащих внизу. Ерунду говорили моралисты, что пьяный не видит звезд! Звезды и тишина окружали летящего Александра, и от бесконечности окружавшей его бездны у Севырина кружилась голова.

«Первый шаг, — подумал он. — Первый шаг мы уже сделали. Изобилие достигнуто!»

Дело было за малым — жителям алкогольного Рая предстояло дотянуться до звезд! О том, что случится в этом случае со звездами, Севырин пока не задумывался.

Царицын, август 2000