— Информация — это ключ к материальному миру, — сказал Гурнов.

Сказал и замолчал, давая Даниилу время на возражения. Даниил промолчал. Вырос он из детского возраста, чтобы по каждому поводу в спор кидаться. Слава Богу, до покойников дорос!

Беседовать они начали на периферии сообщества, а потом и вовсе отсоединились, стараясь, однако, не терять Круг из вида. Накануне кто-то из исполинов духа приволок в сообщество трех бывших алкоголиков. Впрочем, почему бывших? Смешно говорить, но пословица оказалась верной — свинья грязь обязательно найдет. Вдумываться в механизм отравления желания не было, но факт оставался фактом — на ближайшее время, промежуток которого рассчитать было достаточно сложно, сообщество оказалось выбитым из колеи и потеряло способность к какому-либо анализу происходящего.

— Мы — носители информации, — сказал Гурнов. — Не знаю, кому эта информация понадобилась, но это очевидно — идет считка.

— Саша, очнись, — возразил Даниил. — Кому нужна такая информация? Ты посмотри вокруг, это мы — цари природы? Вот это кого-нибудь может заинтересовать?

— Что мы знаем о целях существ, которые эту информацию считывают? — в словах Гурнова был определенный резон. — Может, они как раз заинтересованы в негативной информации. А может, гребут все. До чего могут дотянуться. А на сущности ты не смотри, прямая сущность — это еще не весь человек. Вот скажи, что такое разумное существо? Сгусток информации, но информации дуалистической — с одной стороны, это информация овеществленная, но в этом плане он ничем не отличается от пробы грунта, воды или воздуха, предмета или организма, но с другой стороны — если брать мышление человека в чистом виде — это информация невещественная. Никто не знает, что представляет собой разум и как человек мыслит, но та часть информации, которая за материальную жизнь откладывается в его памяти, несравненно богаче информации овеществленной, ибо она содержит сведения о мире в целом. Догадываешься?

— Генетическая память, — почти наугад сказал Даниил.

— Правильно. А что может быть лучше источника информации, чем память разумного существа, исследовавшего, изучавшего и познававшего окружающий мир в течение многих и многих поколений? Если они умеют это, следовательно, они умеют и многое другое. Значит, вытащить глубинную информацию — для них тьфу! — два пальца облизать. Нет, все-таки наши предки были мудрыми людьми. Вначале и в самом деле было Слово. Только они не понимали, какое это Слово. Ну, не было тогда такого понятия — информация!

— Меня больше смущает, что здесь не только люди, — сказал Даниил. — Я тут поплавал по Потоку, такие существа встречаются, только и делаешь, что удивляешься. Ты с ксидианцами сливался?

— Господи, — выразительно вздохнул Гурнов. — А что есть добро и зло? Это с нашей точки зрения они на добро отвечают злом. Они-то считают, что воздают по справедливости! У нас ведь тоже понятия о добре и зле менялись от народа к народу и от века к веку так основательно, что порой противоречили друг другу. Не отвлекайся на частности, мастер Данила, смотри в корень.

Гурнов был старше. Он родился в конце девятнадцатого века. Участвовал в революции, потом работал в институте переливания крови у Богданова, сидел в сталинских лагерях и умер в пятьдесят третьем году, через год после своего освобождения. Даниил умер в две тысячи втором. Гурнов был и человеком заслуженным, и покойником со стажем, только это уже заставляло Даниила относиться к нему с невольным уважением. С воспитанием не поспоришь! Да и прав был Гурнов, какой смысл рассматривать варианты цивилизаций, собранных в потоке, ведь представляли эти цивилизации исключительно покойные особи, которые встречались довольно редко. Поэтому трудно было понять по единичному контакту — действительно ли имеешь дело с философией, которой была подчинена жизнь общества, или перед тобой всего лишь мировоззрение единичной особи, имевшей в этом обществе исключительно негативный статус.

Послежизнь в Потоке оказалась на редкость интересной.

Постепенно выяснилось, что в Потоке представлена не только земная цивилизация, а это в свою очередь открыло самый широкий простор для исследовательских экспедиций. Ученый коллектив, в который к своей радости попал Даниил, именовал себя сообществом. Для того чтобы члены сообщества, отправившиеся в очередную экспедицию, не затерялись и доложили о результате своего путешествия, сообщество в своем соединении избрало геометрическую фигуру, повторяющую крест. Крест был виден издалека, поэтому возвращаться было несложно. Первое время донимали усопшие церковники, которые в кресте видели свой знак и, только влившись в сообщество, обнаруживали, что ошиблись. Потом и они привыкли и слиться с сообществом не пытались, тем более что им в сообществе неинтересно было — молитв здесь не читали и о Боге не говорили, потому что в этой гипотезе просто не нуждались. Своих гипотез хватало. А путешествия подбрасывали все новую и новую пищу для этих гипотез.

Путешествия и случающиеся в них контакты оказались на редкость интересными. Иногда Даниил с тоской думал, что был лишен этой информации всю свою жизнь. Какими докладами он порадовал бы институтскую общественность, какие работы поместил бы в «Научном вестнике», имей к этой информации доступ при жизни! На Нобелевку это все тянуло, не меньше!

Он очень жалел, что его путешествия в большей степени носят психологический характер и сводятся к общению сущностей. Ужасно хотелось увидеть бескрайние болота, о которых взахлеб рассказывали зауроподы, ледяные поля, о которых и после смерти тосковали задумчивые и неразговорчивые криолиты. Хотелось побывать на плазменных морях звезды Алголе, в пятимерном пространстве, где обитали нутрики. Впрочем, человеческой жизни не хватило бы на все путешествия, задуманные Даниилом, и он утешал себя мыслью, что это ему удастся после смерти — дальнейшее существование по всем признакам обещало быть вечным. Нет, братцы, стоило умереть, чтобы увидеть все это! Увериться в множественности миров, убедиться, что и на других мирах идиотов, портящих другим жизнь, хватает. Посмотреть на чужие трагедии и возвышения. Сравнить себя с питомцами иных миров. И смотреть, слушать, изучать, сравнивать, проверять, жалея лишь о том, что все открытия, сделанные тобой, станут достоянием мертвых. Этакая Книга мертвых Даниила Артемьева.

Разумные существа в чем-то похожи. По крайней мере, свои опознавательные знаки появились у многих. Пространство в Потоке было заполнено различного рода конструкциями, преследовавшими единственную цель, — дать знать собрату, что ты рядом и ждешь. И что интересно, понимали все друг друга без словарей. Наверное, так было угодно Высшему Разуму, который их здесь собрал. Даниилу на этот самый Высший Разум было ровным счетом плевать. У разума были свои цели, а у него, Даниила, свои. В одном он был благодарен неведомому могущественному собрату — в том, что он их здесь собрал. Хотя бы и после смерти.

— Мастер Данила, не отвлекайся, — насмешливо сказал Гурнов. — Ишь, задумался, головенкой закивал. Признаешь, что неведомый исследователь заполучил бездонный информационный кладезь?

Это Даниил признавал. Только не понимал, кому и зачем мог понадобиться кладезь, в котором давно не было чистой родниковой воды, а в бурой жиже плавало разное дерьмо, которое вкуса влаги никак не улучшало. Но с другой стороны, исследователь не может рассматривать только хорошие стороны изучаемого явления, он просто обязан обратить внимание и на негативные.

А если это не чьи-то исследования, а форма загробной жизни? В это верилось с трудом. Природа рациональна, любое существование должно быть целесообразным. Но что мы знаем о целях бабуина, раскачивающегося на ветвях пальмы? Мы видим только очевидное и не в силах заглянуть в маленькую душу бабуина.

— Тепло, тепло, — одобрительно сказал Гурнов. — Когда я сидел в лагерях, я пытался понять логику вождя. Ведь не мог он верить в то, что вокруг него одни враги народа, не мог!

— Теперь-то чего уж проще, — засмеялся Даниил. — Здесь он где-нибудь, он же в один год с тобой помер. Найди, слейся, поговори. Это тебе раньше до него было, как до Бога, а теперь запросто.

— А мне он неинтересен, — серьезно сказал Гурнов. — Я его понял. Не было в его поступках логики. Целесообразностью он руководствовался, как ее понимал. В его глазах цель оправдывала средства. Про слезинку ребенка он и не думал, сам, похоже, наплакался в детстве. Но ты, Данила-мастер, и в самом деле мастер зубы заговаривать.

— Я тебе вот что скажу. — Данила помолчал. Мысль, пришедшая ему в голову, показалась совсем уже дикой, но он все-таки продолжил: — В нашем существовании может быть смысл, но только в том случае, если им обусловлено какое-то начало. Как тебе нравится такая гипотеза: все мы всего лишь тлеющий фитиль, от которого взорвется бомба?

Гурнов помолчал.

— Как сказал Нильс Бор, — наконец медленно произнес он, — перед нами безумная теория. Вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть верной? Ты ничего не замечаешь?

Мысленно Даниил проанализировал свои построения.

— Ничего, — сказал он. — А что я должен был заметить?

— Движение закончилось, — объяснил Гурнов. — Кажется, фитиль дотлел.

Только тут Даниил почувствовал, что стремительный полет завершился.

— Да, — сказал он. — И что из этого следует?

— В сообщество пора, — заторопился Гурнов. — Не нравится мне это состояние покоя!

— Глупости, — сказал покойный академик по фамилии Шейнис. — Ничего страшного. Рано или поздно любое путешествие заканчивается. Мы на конечной станции. Гурнов, вы — романтик, вам бы только революции устраивать. Пока вас не было, мы провели консультации с другими сообществами. Конечно же это конечная станция. Чужие тоже приходят к подобному выводу. Так это и хорошо, теперь мы узнаем, чего ждать дальше.

Их внимательно слушали. Или делали вид, что слушают.

— Вам не кажется, что стало теснее? — поинтересовался Гурнов.

И Даниил сразу же почувствовал — точно, и в самом деле теснее становится, будь они все живыми существами, дышать бы нечем было.

— Так это естественно, — величественно сказал академик Шейнис. — Мы на конечной станции, а Поток еще не завершился. Нас становится больше!

— Знавал я одно местечко, где нас становилось больше, — вздохнул Гурнов. — Называлось оно камерой предварительного заключения. А потом, когда следствие завершалось, в камере просторно становилось, даже ходить можно было, без опаски на кого-то наступить.

— Вы — пессимист, дорогуша, — тон у академика был покровительственным. — Мне думается, ваши опасения напрасны. Высший разум...

— А разве я говорил о Высшем разуме? — невежливо перебил Гурнов. — Дорогой вы наш академик, вам не кажется, что наш конечный пункт более походит на Чистилище. Разберутся и начнут нас отсюда отправлять по адресам. Хотелось бы знать, кто здесь в охране служит!

— Шуточки у вас, — недовольно сказал Шейнис. — Но мы слились не для этого. Совершенно ясно, что нам предстоит встреча с кем-то, кто стоит в своем развитии неизмеримо выше нас. Академики предлагают выработать линию поведения, если хотите — обозначить протокол контакта. Нам предстоит нелегкая задача, мы должны показать, что достойны если не взаимопонимания, то того, чтобы нас внимательно выслушали.

— Вы думаете, что кто-нибудь станет разбираться в этой дикой мешанине миров? — не выдержал Даниил. — Вы серьезно полагаете, что кто-то будет рыться во всем этом дерьме, выбирая достойное?

— Молодые люди, — сказал Шейнис. — Я вижу, вам нравится ниспровергать основы. Но это не для нас. Здесь собрались серьезные люди, с определенным складом ума...

— Погодите, — перебил его Даниил. — У меня всего один вопрос, господин академик. Что произойдет, если масса станет больше критической? Скажите, исходя из ваших академических представлений?

Шейнис молчал.

— Ох, и ебнет! — тихонько сказал Гурнов. — Долбанет — Вселенной мало не покажется!

Надо же, какое емкое слово подобрал. Не иначе в лагерях нахватался. Только прав он был, прав. Критическая масса чревата взрывом. Даже если это критическая масса дерьма.

Додумать все это Даниил не успел.

Гурнов был прав — ахнуло так, что Вселенная содрогнулась. Сразу стало видно, что такое свет.