ГЛАВА 29

САЛЬВАТОРЕ

Небо было цвета крови, когда настал конец.

Дым поднимался от гавани, словно чёрные змеи, извиваясь между переулками и пожирая крыши домов. Воздух был тяжёлым от запаха соли и горящей смолы. Народ Моря прорвался через городские ворота на рассвете, и их боевые кличи эхом разносились по улицам, словно рёв зверей. Солдаты Угарита падали один за другим, а их бронзовые щиты тускло поблёскивали под умирающим светом.

Прошло три дня с тех пор, как король и королева в последний раз приходили к нам. Три дня тишины, три дня, в течение которых тени становились всё беспокойнее, а небо постепенно темнело, пока луна поднималась, чтобы поглотить солнце.

Лазарус стоял у очага, и последний свет умирающего солнца ложился на его лицо.

— Пора, — сказал он.

Он подошёл к сундуку, стоявшему у основания алтаря, — старому кедровому ларцу, окованному бронзой и запечатанному воском и солью. Руны на его крышке мерцали в полумраке. Он вытащил нож и разрезал воск, и, когда замок поддался, комнату наполнил запах кедра и железа.

Когда он поднял крышку, я увидел его.

Мой Фолиант Теней.

Пятнадцать лет без него. Пятнадцать лет тишины. Воздух изменился в то самое мгновение, когда его обложка встретилась с открытым светом. Руны на корешке вспыхнули, словно узнали руку, которая когда-то носила его. Мне казалось, будто я слышу дыхание его страниц.

Он протянул его мне.

— Он тебе понадобится.

Мои пальцы коснулись кожи переплёта, и все тени в комнате словно склонились передо мной. Сила хлынула в меня — густая и холодная, она поднималась по моим рукам, словно дым. Шум моря снаружи исчез. Пульс внутри Фолианта совпал с моим собственным.

На одно мгновение я забыл о войне, о голоде, об умирающем городе внизу.

Существовала только тяжесть книги в моих руках — доказательство того, что я снова стал целым.

Лорд Тени был ничем без своего Фолианта; он был костным мозгом его силы, языком, через который говорила сама тьма.

Я открыл его. Первая страница светилась, словно уголь, который вновь раздули до жара. Голос теней прошёл сквозь меня — шёпот, ощущавшийся как поклонение. Лазарус положил рядом с моим свой Фолиант, и парные сигилы на их обложках вспыхнули золотом и чёрным.

— Затмение наступило, — сказал он. — Теперь тени заговорят. Они должны.

Мы положили ладони на обложки. Руны поползли под нашей кожей, связывая нас с книгами, со словами, которым предстояло решить всё.

— Тени, — сказал Лазарус, и его голос был властным, но надломленным, — солнце и луна стали единым целым. Время пришло. Покажите нам, как создать путешественника во времени.

Комната содрогнулась. Оба Фолианта с грохотом распахнулись. Страницы яростно затрепетали, пока дым и свет заполняли воздух. Голоса теней зазвучали вместе — тысячи наложившихся друг на друга шёпотов наполнили комнату, словно буря.

— Наконец-то, — произнесли они. — Небеса сошлись. Круг открылся. Вы создадите врата между тем, что есть, и тем, что было.

Перед нами на пергаменте начали выжигаться слова.

Очистите землю. Начертите круг белым. Поместите внутрь него двенадцать сосудов — смех, скорбь, агонию, зависть, тоску. Возьмитесь за руки. Говорите как единое целое. Пусть ваша кровь запечатает подношение.

Мы подчинились. Мы очистили комнату, оставив лишь голый известняк. Воздух пах мелом, потом и гнилью моря. Лазарус растёр мел в пыль между ладонями и собственноручно начертил круг. Его край мерцал светом, который вовсе не был светом.

Мы поставили внутрь сосуды — двенадцать сердец, пульсировавших разными цветами. Казалось, комната дышала вместе с ними, и каждый их удар отзывался следующим.

Фолианты продолжали шептать, их голоса были тихими и исполненными лихорадочного рвения.

— Если ваша связь чиста, если ваших даров окажется достаточно, путешественник восстанет. Но если мера окажется недостаточной, город сгорит, а время поглотит всё, что останется.

Мы с Лазарусом переглянулись. Затмение уже поглотило половину солнца, и мир снаружи сиял цветом старой бронзы. Море неистово билось о прибрежные скалы, словно тоже стремилось попасть внутрь.

Мы снова опустили взгляды на страницы. Слова выжигались на пергаменте, словно огненные жилы. Вместе мы начали читать заклинание — первые строки творения, которому предстояло открыть само время.

Казалось, комната начала дышать, едва мы заговорили. Воздух сгустился, а меловой круг вспыхнул белым светом.

Наши голоса слились воедино, произнося слова, древнее самого языка, настолько тяжёлые, что они изгибали воздух вокруг себя.

— О, Солнце, судья огня.

— О, Луна, хранительница тишины.

— Станьте свидетелями этого подношения…

Дверь с грохотом распахнулась внутрь прежде, чем последнее слово сорвалось с наших губ. Ветер с прибрежных скал с рёвом ворвался в комнату, разметав пепел и листы пергамента. Королева Серафина, пошатываясь, переступила через порог. Её белое платье было насквозь пропитано кровью, а руки судорожно прижимались к её огромному животу. Позади неё, едва удерживаясь на ногах, споткнулся король Сайрус, почти волоком тащивший её за собой. Его доспех был почерневшим и покрытым трещинами.

— Угарит пал! — закричал он. — Народ Моря захватил дворец — всё горит!

Серафина рухнула на колени.

— Лазарус, — выдохнула она, — пожалуйста… ребёнок… он уже идёт.

Заклинание замерло на наших губах. Круг замерцал, его свет дрогнул, когда комнату пронзил крик королевы.

Лазарус уже двигался, освобождая место возле очага.

— Сюда её! — рявкнул он.

Король подхватил её прежде, чем она ударилась о пол.

Её тело свело новой схваткой, и сквозь боль она тянулась к чему-то, что могла видеть только она.

— Ты говорил, что мы будем спасены, — прошептала она. — Ты сказал, что путешественник во времени спасёт нас.

Лазарус опустился рядом с ней на корточки, и в его глазах одновременно пылали ярость и скорбь.

— Спасёт, — сказал он. — Держись, Серафина. Держись.

Но я почти не слышал их.

Я смотрел на кровь — чувствовал её запах. Видел, как её муж всё ещё сжимает её руку. Видел, как она шепчет ему, хотя он уже не мог ответить.

— Любимый, — снова и снова говорила она, — всё хорошо. Мы прошли этот путь вместе.

Эти слова что-то разорвали внутри меня.

Именно этого я желал всю свою жизнь — стать для кого-то таким утешением, такой опорой. Любить и быть любимым настолько сильно, чтобы даже смерть не смогла заставить эту любовь замолчать. Но проклятие Северена отняло это у меня. Я мог получить любое наслаждение, какое только пожелаю, но не любовь. Никогда любовь. Никогда жизнь. Никогда ребёнка, которого смог бы держать на руках.

И тени услышали мою боль.

Они обвились вокруг меня, шепча с той же нежностью, которая когда-то исходила от человеческих губ.

— Ты можешь получить это, Сальваторе.

Голоса теней струились сквозь меня, словно дым, — тихие и ядовитые.

— Мы можем вернуть тебе то, что было у тебя отнято, — прошептали они. — Когда путешественник во времени восстанет, мы тоже восстанем вместе с ним. Мы будем ходить по этому миру во плоти. Не призраками, не шёпотом — детьми тени, рождёнными от тебя. Они будут выглядеть как люди, жить как люди, но будут нести в себе часть твоей силы тени. Они будут рождаться каждый раз, когда будет рождаться путешественник во времени. Каждый из них будет нести в себе частицу тебя, осколок той тьмы, что сделала тебя тем, кто ты есть.

У меня перехватило дыхание. Крик королевы вновь разорвал воздух, заставив сосуды задрожать. Её боль заполнила весь дом, словно раскат грома. Лазарус отдавал приказы королю Сайрусу, но его голос тонул в этом хаосе.

Тени плотнее сомкнулись вокруг моих ног, их чёрные щупальца извивались в свете лампы, словно змеи, готовые к броску.

— У вас обоих есть тени, — прошипели они. — Они привязаны к вашим пятам, связаны с вашей волей. Но принадлежат они нам. Они жаждут свободы. Вы выпустите их на волю — своих и его. Они будут ходить по земле во множестве. Когда придут путешественники во времени, мы придём вместе с ними, облачившись в человеческую плоть.

Эти слова проникли глубоко внутрь, цепляясь за те уголки моей души, существование которых, как мне казалось, давно исчезло.

— Как? — выдохнул я.

— Вы должны пролить кровь, — сказали тени. — Пролейте кровь тени и человека — его кровь и твою, соединённые с нашей. Королева станет подношением — сосудом жизни. Она не умрёт, но напитает круг. Её боль, её крики, её агония, её ребёнок, её кровь — всё это должно оказаться внутри круга, когда начнётся заклинание. Когда вы снова начнёте ритуал вместе с Лазарусом… возьми в свои руки его окровавленные ладони, и тогда тени вместе выйдут из вас обоих. Когда ваши татуировки вспыхнут и тьма соединится воедино — обними его как брата, которым он когда-то был, целого и сломленного одновременно. Когда всё завершится, тени станут вашими детьми во плоти. Тьма будет ходить по миру рядом с путешественниками во времени.

Королева прижимала руки к животу, и каждый вдох давался ей как битва. Её крики были не криками слабости, а криками непокорности — голосом женщины, которая отказывалась умереть прежде, чем её ребёнок успеет пожить.

Её муж стоял перед ней на коленях, и его руки оставались твёрдыми, даже когда кровь всё сильнее пропитывала её платье. Его голос звучал тихо, почти шёпотом посреди хаоса, бушевавшего снаружи; его сила удерживала её, пока вокруг сгорал весь мир.

Именно эта любовь — непреклонная, яростная, слепая к гибели — не позволяла ей умереть. Любовь, которая делала смертных бесстрашными перед лицом богов.

Я смотрел на них, на эту преданность, пылавшую между ними, словно факел во тьме, и зависть поднималась внутри меня.

Когда-то именно этого я и хотел — стать такой опорой для кого-то, обрести такой смысл. Создавать жизнь, а не уничтожать её.

Лазарус поднял голову. Его взгляд был безумным, а пот ручьями стекал по лицу.

— Мы должны закончить то, что начали, — пока не стало слишком поздно!

Я кивнул — спокойно, осторожно.

— Да, — сказал я. — Но нам нужно, чтобы королева и ребёнок находились внутри круга. Там они будут под защитой.

Он не колебался ни секунды. Он помог королю поднять её и перенести внутрь мелового круга. Белые линии вспыхнули у неё под ногами, разгораясь всё ярче в тех местах, где её кровь касалась камня. Тени задрожали, одобрительно зашипев, и этот звук был похож на лезвия ножей, скользящие по шёлку.

Я повернулся к Лазарусу.

— Мы забыли одну вещь.

Он моргнул, отвлекаясь.

— Что?

— Кровь, — ровно сказал я. — Мы так и не принесли её. Без неё связь не удержится.

Он тихо выругался.

— Ты прав.

Он вытащил кинжал и рассёк себе ладонь. Лезвие блеснуло в полумраке.

— Тогда вместе.

Я сделал то же самое, только мой порез оказался глубже. Наша кровь закапала внутрь круга — чёрная и красная, смешиваясь друг с другом, прежде чем впитаться в мел. Мы бросили кинжалы внутрь круга.

На одно мгновение мир застыл, словно сами небеса склонились, чтобы услышать происходящее.

Воздух стал тяжёлым, дрожа от света и тьмы. Фолианты вновь зашептали, их страницы выдыхали дым. Метки на наших руках вспыхнули — серебряным, золотым и чёрным, — извиваясь по коже пылающими спиралями, пульсировавшими в одном ритме с сердцебиением самой земли.

Не говоря ни слова, Лазарус протянул ко мне руку.

Я шагнул ему навстречу.

Наши окровавленные ладони сомкнулись, пальцы крепко переплелись. Кровь смешалась — моя, его, теней. Прикосновение жгло, но никто из нас не разжал рук. Мы оба знали, что такова цена. Свет круга пополз вверх, окружая нас, а наши тени переплелись у нас под ногами так тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается одна и начинается другая.

Мы начали произносить заклинание.

— О, Солнце, судья огня,

— О, Луна, хранительница тишины,

— Станьте свидетелями этого подношения.

— Пусть свет расколется, пусть тень изопьёт его,

— Пусть прошлое истечёт кровью, а будущее закричит.

— Пусть содрогнутся небеса, пусть мир распадётся,

— Ибо мы — та рана, в которой пробудится время.

— Нашей кровью круг вращается,

— Нашей волей пылает река.

— Время изгибается, время рождает, время дышит…

— Через тень и пламя река возвращается.

Последние слова сорвались с наших губ, словно дым, вырывающийся из гробницы.

Круг вспыхнул ослепительно-белым жаром. Мир затаил дыхание. Сосуды пульсировали, словно живые сердца, Фолианты выли, источая свет, а каждая тень в комнате рвалась со своей привязи.

Лазарус повернулся ко мне сквозь дрожащий воздух, и его голос прозвучал шёпотом, почти утонувшим в ревущей буре.

— Как мы назовём путешественника во времени?

Ответ пришёл к нам обоим одновременно — без колебаний, без единого вдоха между словами… словно наши души ждали этого мгновения уже очень давно.

— Рождённый временем.

Это слово раскололо воздух, словно удар грома.

Пол под нами выгнулся, крыша застонала, а свет, исходивший от сосудов, закрутился в ослепительных столбах, которые слились в один, разрывая воздух и устремляясь к истекающему кровью небу.

Тени закричали, и их голоса сотрясли балки над нашими головами.

Земля содрогнулась, с потолка посыпалась пыль. Дом застонал. Море с рёвом билось о прибрежные скалы.

Не раздумывая, мы ещё крепче сжали руки — наши окровавленные ладони цеплялись друг за друга, и связь, которая когда-то обрекла нас, теперь удерживала сам мир.

Свет наших татуировок вспыхнул, обжигая кожу, и соединился между нашими ладонями в одной ослепительной вспышке.

И когда крыша начала рушиться, я действовал, не думая. Я притянул Лазаруса к себе.

Он не сопротивлялся.

Он обхватил меня руками — крепко, несокрушимо, словно пытался удержать мир на месте. На одно короткое мгновение между нами не осталось ненависти. Ни богов. Ни проклятий. Только двое мужчин — сломленных, горящих, — цеплявшихся друг за друга, пока всё вокруг рушилось.

Рёв снаружи становился всё громче. Небо разорвалось. Свет сделался невыносимым.

Наши татуировки вспыхнули белым пламенем, и тени у нас под ногами наконец поднялись.

Дом закричал. Стены раскололись. Королева вскрикнула, рождая ребёнка.

И в то же самое мгновение я почувствовал это — покой. Жар затуманил мне зрение, свет ослепительно выбелил всё вокруг, а потом что-то тёплое скользнуло по моей щеке.

Слеза.

На одно короткое мгновение, прежде чем она исчезла в сиянии, полыхавшем между нами, я успел увидеть её цвет — серебряный, такой же яркий, как руны, вырезанные на нашей коже. Свет поймал её, превратил в жидкое серебряное пламя… и она исчезла.

Тени хлынули вверх. Крыша взорвалась. Мир раскололся.

И из наших соединённых рук творение с криком сделало свой первый вдох… но той ночью родилось не только время.

Вместе с ним пришло кое-что ещё.

Нечто более древнее, чем сами боги. Нечто более голодное, чем смерть.

Этот звук расколол небеса; прибрежные скалы Угарита содрогнулись под тяжестью города. Море с яростью обрушилось на стены, словно пытаясь утопить то, что мы создали. С неба дождём посыпался огонь, и казалось, будто сам воздух истекает кровью.

Крик королевы прорезал этот рёв — следом раздался крик ребёнка, пронзивший хаос, словно клинок, рассекающий плоть. Их голоса встретились и слились в единую ноту, расколовшую сам воздух.

Это был не крик новорождённого.

Это был звук начала.

И вместе с этим криком началась новая эпоха — эпоха, которая запомнит нас лишь как богов… или чудовищ.

Свет и тьма столкнулись, породив бурю, которая переживёт целые царства. Море поглотило нижние улицы, дворец пылал, а горизонт раскололся надвое.

И над умирающим городом небеса распахнулись настежь — солнце и луна слились воедино, а их свет разлился по морю, словно кровь.

Началась Эпоха Рождённых временем.