25 июня, среда.

Утром, после короткой экскурсии на маяк, Коржин наконец‑то отправился назад в Приморск, и я выдохнул с облегчением. Не самый лучший гость в моём доме побывал. И, дабы поскорее забыть этот визит, я взял в руки косу и принялся за покос травы перед маяком. Да так увлёкся этим монотонным делом, что очнулся только через пару часов, когда солнце стало уже конкретно припекать. Я по привычке глянул на часы, которых на руке теперь не было, и, чертыхнувшись, решил это исправить в ближайшее время.

Сам по себе такой механизм тут был уже вполне ходовым товаром, разве что на руке его не носили мужчины. Но я, как человек экстраординарный, могу себе позволить лёгкий заскок. Вот только надо удалить оттуда надпись на циферблате и браслете. Что даже в условиях этой мастерской вполне осуществимо. У себя дома я их уже вскрывал обычными инструментами и ножом, так что и тут справлюсь.

Фирменная надпись на циферблате удалилась легко, оставив небольшой след в виде двух крохотных кусочков отлетевшей эмали. А вот с браслетом пришлось повозиться. Пришлось полностью разобрать пряжку и, нагревая пластину горелкой, расплющивать буквы. Потом затёр «наждачкой». Выглядеть стало стрёмно, зато ни одной буквы распознать не удастся.

На обед приготовил в духовке свинину с картофелем под слоем сыра и свежий хлеб. Только присел после обеда выкурить трубку на веранде в саду, как раздался грохот Решетовского фургона на дороге — фуражиры мои приехали. И снова к парадному крыльцу. Когда я вышел на переднюю веранду, Илья спрыгнул с облучка, а Космос приветственно заржал — узнал.

— Доброго денечка, Вадим! Как жисть? — протянул мне руку Илья и тут же, повернувшись к Славке, проорал:

— Чего встал, дуй давай в загон!

— Доброго, Илья! Спасибо, всё вроде нормально. Как у вас там стройка?

— Да хорошо, всё. Строимся. Вчера раствору от Фёдора привезли. Месим, строим.

А вот это и мне не мешало бы.

— Что за раствор? Цемент?

— Цымент? Не. Не слыхал такого вроде. Из известняка вроде и ещё чего‑то там. Не ведаю я толком. То тебе у Фёдора надо спрашивать. На выходных должен до нас приехать. К нему сегодня этот твой офицер поехал. Тоже бумаги писать.

— Да он не мой. Он наш общий. Об нашей общей безопасности беспокоится человек.

— Угу. А то мы тут всем сразу всё и расскажем, вот прям первому встречному и расскажем. Как только встречу, так и сразу. Вот только пока что‑то не встретилось мне тут никого за год, акромя тебя, Вадим Митрич. Прям беда с болтовнёй про секреты у нас тут.

— Это точно. Обедать будете?

— Обе‑е‑едать… Обедать будем. Но недолго. Домой надо побыстрее. Пойдём поможем Славке сгрузиться.

Продуктов в этот раз привезли мне Решетовы немного по сравнению с прошлым разом. Илья вздыхал и жаловался, но у меня было чем его утешить. Скоро в карьер приедет много народа, и им всем нужно будет что‑то есть. А учитывая, сколько там предстоит работы по расчистке, то работников привезут немало. Воодушевлённый, в отличие от меня, этими перспективами, Илья не стал долго рассиживаться за столом и буквально после последнего глотка чая кинулся запрягать свой фургон, чтобы быстрее ехать на ферму и порадовать свою супругу и всех домочадцев свалившейся на них работой. Как говорится — каждому своё. Я же, проводив Илью, принялся за уборку в башне маяка.

26 июня, четверг.

С утра я продолжил наводить порядок в маяке, с грустью вспоминая те первые дни, когда я только начал изучать маяк и искать его хозяев. Тут было стерильно чисто. Сейчас же пыль проникла везде, пришлось лазить под каждый шкаф с тряпкой и жалеть о не привезённом сюда пылесосе. Когда натирал окна, в кабинете с улицы опять раздался цокот копыт. Прям проходной двор какой‑то образовался тут, а не медвежий угол.

Из‑за угла дома появился почтальон. Я помахал ему из окна рукой:

— Сейчас спущусь, секунду.

От чая местный Печкин в этот раз не отказался, так как ему предстояло ещё ждать от меня ответ на доставленное послание, причём обязательно в письменной форме и по всем правилам. Обратным адресом на конверте значился Приморский университет, профессор Штейнгольд. Я пригласил почтальона на кухню, поставил чайник, нарезал бутербродов с сыром и свежей грудинкой и наконец‑то взялся за письмо.

После вскрытия конверта и прочтения первых строк письма я почувствовал, как заколыхалась земля под ногами, небо потемнело и с него стали падать звёзды — пачками. Ну а какая ещё может быть реакция на такое приветствие: «Дорогой мой Вадим Дмитриевич!»? Реально поплохело же, учитывая наши с профессором прежние отношения.

Прочитав остальные строки письма, я понял, отчего такие перемены. Профессор просил меня прибыть завтра в Приморск на своей яхте и доставить его и баронессу к месту раскопок с целью проведения рекогносцировки. Также из письма следовало, что в субботу к месту раскопок прибудет Фёдор Решетов, которого профессор вызвал на место раскопок лично. Короче, я ему нужен, видимо, отсюда и произошло моё «подорожание».

Я оставил почтальона на кухне пить чай с бутербродами, а сам отправился в кабинет писать ответ «дорогому другу профессору». В ответе обозначил время моего прибытия в Приморск ориентировочно к девяти утра и попросил их быть готовыми к этому времени.

Когда спустился вниз, почтальона на кухне уже не было: он закончил с перекусом и теперь обихаживал своего коня возле поилки. Отправка письма обошлась мне в один рубль и десять копеек. Почтальон ещё и квитанцию мне выписал — для отчётности.

Проводив «Печкина», который в миру звался Коровин Максим Юрьевич, я снова вернулся к уборке. Только работал теперь с ещё большим усердием. Как‑никак ожидаю высоких гостей, или, точнее, гостью. На мнение профессора относительно моего быта мне было откровенно наплевать, а вот произвести впечатление на молодую баронессу очень хотелось. Поэтому после ускоренной уборки в маяке я принялся наводить идеальный блеск в доме и на прилегающей территории. И хоть я до последнего держался, но кучу навоза, скопившуюся у ворот конюшни, мне всё‑таки пришлось сгрузить в недоделанную компостную яму. Ещё и свежим сеном сверху прикрыл. А коням выдал строгое распоряжение — не гадить! Но что‑то мне подсказывает, что не очень‑то они меня и послушают. Впрочем, особо нагадить в конюшне я им не дам: завтра выгоню их с утра в загон, пусть пасутся.

27 июня, пятница.

Я ожидал увидеть на причале двух упомянутых в письме участников экспедиции и, возможно, провожающего их ректора, но количество провожающих оказалось сильно выше моих предположений. У конторы присутствовало не меньше десяти человек точно, да ещё и экипажей пять штук стояло. Пришвартовавшись с помощью Лёшки, пришлось спускаться в кубрик и быстро переодеваться в мундир, так как у конторы я заметил и главу, и ректора в мундирах при полном параде. Ну и, конечно, не хотелось выглядеть бледно на фоне капитана Залесского в его белоснежном капитанском мундире.

Помимо главных чиновников Приморска, причастных к организации этой экспедиции, тут же присутствовали и их помощники - секретари и адъютанты. Без безопасников тоже не обошлось: лейтенанта не было, но присутствовал его «босс» Холодов. Чёрные мундиры морских пехотинцев также в наличии имелись — штуки четыре минимум. Мой непосредственный начальник Вьюжин тоже пришел, и тоже вместе с адъютантом. Глядя на эту демонстрацию, мне показалось, что труд безопасников по оформлению нам бумаг о неразглашении был совершенно напрасным. Ладно бы там просто собрались военные — они народ грамотный, — но помимо них у конторы на облучках экипажей присутствовали ещё и «водители» этих экипажей. Не думаю, что с них кто‑то брал подписки — бардак, одним словом.

Подойдя ко всей этой делегации, я даже немного растерялся, к кому мне в первую очередь обратиться после того, как поприветствовал их всех скопом. Но барон выручил:

— А вот и Вадим Дмитриевич подоспел.

При этих его словах Залесский достал из кармана часы и одобрительно мне покивал:

— Вы прям как железная дорога, Вадим Дмитриевич. Почти минута в минуту.

Я глянул на свои наручные часы, вызвав этим у многих удивление на лицах. Действительно, как по расписанию прибыл — одна минута десятого.

— Клаус! — заорал барон в сторону экипажей, — грузи вещи на корабль!

Тут же с облучка одного из экипажей соскочил молодой человек лет двадцати пяти и стал отвязывать с задка повозки барона чемоданы. Откуда‑то из‑за угла конторы, как по волшебству, появился Лёшка с платформенной тележкой и подогнал её к экипажу барона.

— Вадим Дмитриевич, — обратился ко мне барон, — сколько по времени вам следовать до места?

— Три часа, плюс‑минус. Ветер сейчас почти встречный, так что я думаю, часа четыре даже, — ответил ему я, продолжая смотреть, как Клаус выгружает на тележку четвёртый чемодан, больше похожий на сундук. — Господин барон, а где же наш профессор?

— Скоро будет, ему пришлось нанимать фургон для перевозки инструмента и лагеря.

Я немного охренел от такого заявления, так как у меня, на причале у маяка, нет ни Лёшки, ни Клауса для разгрузки того, для чего пришлось нанимать целый фургон. Видимо, всё это очень хорошо отразилось на моей физиономии, потому как барон тут же с улыбкой похлопал меня по локтю и успокоил:

— Не беспокойтесь, Вадим Дмитриевич, Клаус поплывёт с вами. Как и вот господин сержант с матросом, — ректор указал мне на двоих морских пехотинцев, которые тоже грузили на тележку Лёшки какие‑то баулы. — А вот, кстати, и Борис Моисеевич.

В ворота порта в это время заехал небольшой крытый фургон, на облучке которого рядом с возницей сидел профессор, одетый в какой‑то парусиновый костюм, высокие шнурованные ботинки и соломенную шляпу.

Фургон остановился возле нас с бароном, и профессор слез с облучка, сверкая кожаной накладкой на штанах в районе ниже поясницы. Такие же кожаные накладки присутствовали в районе колен и локтей.

— Добрый день, господа! А вот и я! Вадим Дмитриевич, дорогой, как я рад вас видеть сегодня! Как видите, мы собраны, велите погрузить наше оборудование на корабль.

Давно меня не приводили в состояние такого изумления. Чуткий барон снова пожал мне локоть и, выразив своё сочувствие мимикой, подтолкнул в направлении фургона:

— Ступайте, Вадим Дмитриевич, а то и правда без вас там понаделают дел, наши орлы.

Я с удовольствием покинул собравшееся общество начальников и, подойдя к вознице фургона, спросил:

— Уважаемый, ты на пирс, прямо к яхте сможешь подъехать?

«Водитель кобылы» оценил ширину пирса, глянул в фургон и, тяжко вздохнув, ответил:

— Попробую, вашбродь, задом туда сдам сейчас, покуда смогу, а там не взыщите.

Возница развернулся перед въездом на пирс и, спрыгнув с облучка, встал перед лошадью, убеждая её пятиться задом. Я же проследовал к матросам, закончившим закидывать багаж с тележки на борт.

— Вадим Дмитриевич Родин. Смотритель маяка, — я протянул руку сержанту лет сорока.

— Здравия желаю, ваш… — сержант дёрнулся было отдать честь, но, не увидев погон, запнулся, — господин смотритель.

— А вас как? Представились бы, а то как‑то… — попросил я его с улыбкой.

— Так точно, — сержант мотнул зачем‑то головой и представился: — Зарубин Федот Егорыч, сержант морской пехоты, второй роты Приморского полка, прикомандирован сопровождать и охранять господина профессора. Рядовой Мухин. Со мной.

— Только сопровождать и охранять?

— Так точно. Что же ещё‑то…

— Да вот, видишь ли, Федот Егорыч, тут у профессора багажа целый фургон оказался. Его бы погрузить, разгрузить надо будет.

— А‑а‑а‑а! Это. Не беспокойтесь, господин смотритель, сделаем, конечно. Я думал, вы чего другого.

— Пока только это, Федот Егорыч, а дальше война план покажет, — тут же на причале толкался Лёшка, ожидая нашего отхода, так что я решил и его задействовать: — Алексей, не поможешь нам с бойцами?

— Конечно, дядь Вадим. А чего делать‑то?

— Грузить, Алексей, грузить. Давай на борт! — махнул я ему рукой, а сам пошёл в кубрик снять свой сюртук перед намечающейся физкультурой с тетрисом.

Заходя в кубрик заодно прихватил с палубы пару чемоданов баронессы. Один из которых оказался то ли с книгами, то ли с кирпичами — меня аж занесло. Три оставшихся чемодана были значительно легче, юбки со шляпками похоже.

Я только вышел из кубрика, как ко мне обратился Клаус:

— Здравствуйте, господин смотритель. Куда мне можно положить мои вещи?

То есть те пять чемоданов, один из которых пришлось поставить сверху на рундук, были багажом только баронессы, а у самого Клауса ещё два больших парусиновых баула. Я уже начал переживать за вместимость своей яхты, учитывая подъехавший фургон, борт которого уже открывали сержант с матросом.

Вещи Клауса мы с ним закинули в якорный отсек, а его я направил помогать бойцам переносить грузы из фургона, которые мы с Лёшкой принимали на борту и пытались распихать по палубе. А распихивать было что. Меня очень впечатлили раскладушки, похожие на носилки, стулья и столы. Целый плетёный короб с посудой и, мать её, этажерка! Ну и, конечно, снова сундук, с книгами похоже, если только профессор не решил везти с собой образцы камней из прошлых экспедиций.

Когда мы закончили разгружать фургон, я уже был слегка безумен и сильно мокр, а палуба яхты напоминала сомалийский автобус из двадцать первого века родной Земли.

Мы собрались на палубе, и сержант, почесав затылок, неуверенно произнёс:

— Ну, тут не очень далеко идти… Справимся.

Я вспомнил, что Фёдор ведь меня обучал хождению под парусом, а он тоже имел звание сержанта, поэтому задал ему волнующий меня вопрос:

— С парусами справитесь?

— Конечно. Известное дело, — ответил сержант и, кивнув своему бойцу, принялся снимать свой бушлат.

— Ну тогда трубим сбор.

Трубить мне, правда, было не во что, поэтому я ударил в рынду и посмотрел на реакцию моих пассажиров. Вроде засуетились там все, значит, правильно истолковали мой сигнал.

Встал у сходней и приготовился встречать пассажиров, переодеваться в мундир даже не подумал: рубашка только начала подсыхать на ветерке и солнце, так что ну его, этот чёрный шерстяной сюртук. Похоже, зря пренебрёг: к яхте направилась вся провожающая делегация, разве что без конюхов, и теперь я чувствовал себя слегка голым. Быстро, однако, я вливаюсь в местное общество: без шляпы уже вообще из дома не выхожу, теперь ещё и за снятый пиджак неудобно стало.

Первой на борт взошла баронесса, которой я подал руку и помог спуститься на рулевую палубу. Профессора тоже поддержал под руку, а то ещё навернётся, крутя головой и махая всем провожающим своей дурацкой соломенной шляпой.

На трап поднялся барон и, пожав мне руку, тихо сказал:

— Вадим Дмитриевич, присмотрите за Юлией. Прошу вас. Хорошо присмотрите. Мы впервые отпускаем её из дома практически одну. На Бориса и Клауса у меня очень мало надежды. Борис сам натура увлекающаяся и немного не того… Ну, вы сами его знаете. А Клаус ещё слишком молод и дальше пригорода не бывал. Так что у меня вся надежда на вас и Фёдора Решетова. Будьте внимательны, пожалуйста.

Всё это барон произносил таким тоном, что усомниться в его искреннем переживании о дочери было невозможно. Даже вон слеза у человека навернулась.

Я накрыл наше рукопожатие своей рукой и похлопал успокаивающе:

— Не волнуйтесь, господин барон, у меня там вполне безопасно. Может, даже безопаснее, чем в городе. Никто не даст им действовать необдуманно — ни я, ни Фёдор. Мы будем смотреть в четыре глаза. Да и, как я понимаю, это, — я указал на сержанта с рядовым, — ещё не вся наша охрана.

— Да, Вадим Дмитриевич, в понедельник должен будет прибыть лейтенант Коржин со взводом охраны и работниками с рудника. Но я даже не про охрану. Я про другое. Не дайте им лезть вперёд без оглядки, умоляю.

— Я вас понял, барон. Не волнуйтесь. Пока Фёдор с рабочими не расчистит путь, я лягу им поперёк дороги и не пропущу. Баронессу точно, -уточнил я с улыбкой, стараясь подбодрить и успокоить барона. - Всё будет хорошо, Вольф Оттович, не переживайте.

— Я на вас рассчитываю, Вадим Дмитриевич, — и барон, резко кивнув головой, сошёл с трапа на пирс.

— Отходим! — скомандовал я, и рядовой стал убирать трап, в то время как сержант, стоя на корме, упёрся багром в пирс, отталкивая яхту.