«Ты не сказал правду, и за это тебе придётся ответить».

В десять минут десятого того бесконечного первого мая Гэррети лишился одного из своих двух предупреждений. С тех пор, как убили парнишку в футболке, ещё двое Идущих получили билеты. Гэррети едва это заметил; он был слишком занят анализом своего состояния.

Одна голова — мысли в ней путаные, не совсем нормальные, но, в общем, сойдёт. Два глаза — затуманенные. Одна шея, довольно скованная. Две руки — с ними всё в порядке. Один торс — вроде цел, если не считать грызущего чувства в животе, которое ничем нельзя было унять. Две чертовски усталые ноги. Мышцы ломило. Он гадал, как долго ноги смогут нести его сами по себе — сколько времени пройдёт, прежде чем мозг начнёт принуждать их работать сверх всякой меры, защищая его от пуль, которые раздробят ему кости. Сколько времени пройдёт, прежде чем ноги начнут подкашиваться, затем скручиваться, протестовать и, наконец, застывать и останавливаться.

Ноги устали, но, насколько он мог судить, пока были в порядке. И две ступни... Болели. Они стали слишком чувствительными, этого нельзя было отрицать. Он был крупным парнем, и эти ноги всё ещё несли на себе его семьдесят килограммов. Подошвы ныли; иногда их пронзала странная колющая боль. Большой палец левой ноги проткнул носок (вспомнив рассказ Стэббинса, Гэррети ощутил прилив жуткого, ползучего ужаса), и начал неприятно тереться о ботинок. Но ноги работали; волдырей не было, и он чувствовал, что со ступнями тоже всё в порядке.

«Гэррети, — подбадривал он себя, — ты в хорошей форме. Двенадцать человек погибли, а вдвое больше, возможно, сейчас страдают, но ты в порядке. У тебя всё хорошо. Ты молодец. Ты жив».

Разговор, оборвавшийся после рассказа Стэббинса, возобновился. Разговоры — это удел живых. Янник, под девяносто восьмым номером, вовсю спорил с Уайманом, номером девяносто семь, о происхождении солдат на полугусеничном вездеходе. Сошлись на том, что солдатские предки были разноцветными, волосатыми, ублюдочными полукровками.

Тем временем Пирсон неожиданно спросил Гэррети:

— Тебе когда-нибудь ставили клизму?

— Клизму? — переспросил Гэррети. Подумал немного. — Нет, кажется, ни разу.

— А вам, мужики? — Пирсон обвел присутствующих взглядом. — Только чур, без вранья.

— Мне ставили, — хихикнул Харкнесс, — ещё в детстве. Мать вкатила одну после Хэллоуина — я тогда почти целую сумку конфет сожрал.

— И как? Понравилось? — не унимался Пирсон.

— Ни черта! Что за удовольствие — принять в жопу добрую пол-литру тёплой мыльной воды?

— А мой младший брат... — Пирсон прервался, голос его стал печальным. — Спросил я мелкого сопляка, жалеет ли он, что я уезжаю, а он мне: «Не, Ма обещала клизму поставить, если буду вести себя хорошо и не заплачу». Любит они эти процедуры.

— Мерзость, — громко отозвался Харкнесс.

— И не говори, — тяжело вздохнул Пирсон.

Через несколько минут к компании примкнул Дэвидсон. Он выдал историю о том, как однажды на ярмарке в Стьюбенвилле, изрядно напившись, завалился в палатку к танцовщицам и получил по голове от одной толстушки, на которой не было ничего, кроме стрингов. Когда Дэвидсон объяснил ей, что был пьян и думал, что ползёт в палатку с татуировками, эта рыжая горячая пышка позволила ему немного её полапать (по крайней мере, он так утверждал). А ещё он заявил ей, что хочет набить себе на пузе флаг Конфедерации.

Арт Бейкер поведал про состязание, которое видел как-то на заднем дворе. Суть была в том, чтобы поджечь самый мощный бздех; один кореш с очень волосатой задницей по имени Дэйви Попэм умудрился выжечь почти все волосы на жопе и немного на спине. Бейкер добавил, что пахло при этом как от жжёной травы. Харкнесс ржал до тех пор, пока не получил предупреждение.

После этого поток было уже не остановить. Истории лились одна за другой, всё безумнее и безумнее, но вскоре карточный домик рухнул: кому-то вынесли предупреждение, а чуть позже и Бейкер (который Джеймс) получил билет. Веселье мигом испарилось. Кто-то начал с печальными вздохами вспоминать своих подружек, и некогда лёгкая беседа стала тягостной. Гэррети не сказал ни слова о Джейн, но когда наступили переполненные усталостью десять вечера — мрачные, словно мешок угля, забрызганный молочным туманом, — ему почудилось, что она — лучшее, что у него когда-либо было.

Идущие миновали короткий ряд ртутных фонарей, прошли через городок с наглухо закрытыми ставнями и дверями; настроение было гнетущим, люди переговаривались лишь шёпотом. У магазина «Шопвелл», стоявшего почти в самом конце широкой площади, на скамейке у тротуара спала молодая пара, склонив головы друг к другу. Между ними стоял плакат, но разглядеть надпись было невозможно. Девушка была совсем юной, не больше четырнадцати, а её парень был в спортивной рубашке, которую стирали столько раз, что она уже и спортивной-то не казалась. Их тени на мостовой слились воедино, и Идущие тихо прошли мимо.

Гэррети оглянулся через плечо, уверенный, что грохот вездехода наверняка должен был их разбудить. Но они всё ещё спали, не ведая, что Событие пришло и прошло. Гэррети стало любопытно: не получит ли девчонка нагоняй от отца? Ведь она почти ребёнок. И ещё — что там написано на плакате? «Давай-давай, Гэррети, парень из Мэна»? Почему-то он надеялся, что это не так. Сама мысль об этом казалась ему отвратительной в своей банальности.

Перекусив последними остатками пайка, он почувствовал себя чуть лучше. Для Олсона, вздумай тот попрошайничать, всё равно ничего не осталось. Забавный тип, этот Олсон. Шесть часов назад Гэррети готов был поставить на то, что тот уже выдохся. Но нет — вон он, ковыляет, да ещё и без предупреждений. Гэррети пришёл к выводу: когда на карту поставлена твоя жизнь, на что только не пойдёшь...

Они прошли уже восемьдесят семь километров.

Последний разговор окончательно заглох в этом безымянном городке. Час, а может, и дольше, они шли молча; холод снова начал пробираться под одежду.

Гэррети доел последнее мамино печенье, скомкал обертку в шарик и щелчком отправил её в кучу мусора у дороги. Ещё одна соринка на огромном томатном кусте жизни.

МакВрайс выудил из своего маленького рюкзака зубную щётку и принялся чистить зубы «всухую». «Всё идёт по-прежнему», — удивлённо подумал Гэррети. Рыгнул — извинись. Помаши рукой прохожим, ведь ты же воспитанный человек. Не устраивай словесных перепалок (к Барковичу это не относится), потому что это невежливо. Всё так же, как и прежде.

А может, и нет? Когда МакВрайс просил Стэббинса заткнуться, он сам был на грани слёз. А Олсон... когда тот с покорным видом брал у него сыр, он выглядел как пришибленный пёс. Наверное, из-за этого запредельного напряжения контрасты стали острее, а краски — невыносимо резкими.

В одиннадцать часов всё посыпалось сразу. Пришла весть: небольшой дощатый мост впереди смыло дневным ливнем. Из-за разрушенного моста Прогулку придётся временно приостановить. По рядам Идущих пронёсся едва слышный вздох облегчения, и Олсон почти беззвучно пробормотал: «Слава Богу».

Но через мгновение Баркович начал выкрикивать потоки ругательств в адрес парня, идущего рядом с ним — приземистого, уродливого мальчика с несчастным именем Рэнк[13]. Тот замахнулся на него, что было строжайшим нарушением правил, и тут же получил предупреждение. Баркович даже не замедлил шаг. Он лишь склонил голову, уклонился от удара и продолжил орать:

— Давай, сукин сын! Я буду плясать на твоей проклятой могиле! Ну же, олух, шевели копытами, потягайся со мной!

Рэнк вновь замахнулся. Баркович ловко увернулся, но при этом подсёк идущего рядом парня. Оба получили предупреждение. Солдаты наблюдали за происходящим бесстрастно — так человек смотрит на двух муравьев, дерущихся из-за хлебной крошки, — и Гэррети было горько от их безразличия.

Рэнк прибавил шагу, стараясь не смотреть на Барковича. Тот же, взбешённый новым предупреждением (жертвой его подсечки стал тот самый Гриббл, собиравшийся провозгласить Главного убийцей), заорал Рэнку в спину:

— Твоя мать хуй сосет на 42-й улице!

После этих слов Рэнк внезапно развернулся и бросился на Барковича. Вокруг зазвучали крики: «Разойдитесь!» и «Да хватит уже!», но Рэнк их не слышал. Он попёр на него, низко опустив голову и ревя, как раненый зверь.

Баркович уклонился. Рэнк споткнулся и полетел, крутясь, на мягкую обочину, поскользнулся на песке и сел, раскинув ноги. Ему озвучили третье предупреждение.

— Давай, олух! — подначивал Баркович. — Вставай!

Рэнк всё же поднялся. Но тут же оступился и рухнул на спину — совершенно ошалелый.

Около одиннадцати часов произошло третье событие: смерть Рэнка. На мгновение воцарилась гробовая тишина; карабины нашли цель. Голос Бейкера прозвучал громко и отчётливо:

— Теперь ты не просто мудак, Баркович. Теперь ты — убийца.

Грохот выстрелов. Пули подбросили тело Рэнка в воздух, а затем оно замерло и распласталось на земле, одной рукой на дороге.

— Он сам виноват! — взвизгнул Баркович. — Вы сами видели, он первый замахнулся! Правило 8! Правило 8!

Никто не ответил.

— Да пошли вы все на хуй! Все!

— Вернись и спляши на нём, Баркович, — небрежно бросил МакВрайс. — Развлеки нас. Буги на трупе, а?

— Твоя мамаша тоже на 42-й хуй сосала, шрамированный! — осипшим голосом огрызнулся Баркович.

— Жду не дождусь, когда его мозги по всей дороге размажет, — тихо пробормотал МакВрайс. Он потянулся к шраму и начал яросно его тереть, впиваясь пальцами в кожу. — Вот тогда я и повеселюсь, мелкий ублюдок-убийца.

Баркович что-то пробормотал себе под нос. Остальные отшатнулись от него, как от прокаженного, и он остался один.

К одиннадцати часам они преодолели уже девяносто пять километров[14], но никаких признаков моста не было видно. Гэррети уже начал подозревать, что слухи оказались пустышкой, когда они поднялись на небольшой холм и увидели внизу у подножия яркое пятно света, в котором вовсю суетились люди.

Там стояло несколько грузовиков, направивших фары на деревянный мостик над бурным ручьем.

— Я просто обожаю этот мост, — Олсон вытянул сигарету из пачки МакВрайса. — Честное слово.

Но когда они подошли ближе, Олсон издал глухой раздраженный возглас и швырнул окурок в придорожные сорняки. Одну опору моста и пару несущих балок смыло, но Взвод вовсю пытался заделать пролом. В русле ручья торчал обрубок телефонного столба, впаянный в нечто, напоминающее гигантскую цементную пробку. Досок под рукой не нашлось, поэтому вместо них они пристроили заднюю дверь от какого-то большого грузовика. Выглядело это хлипко, но могло и выдержать.

— Мост Сан-Луис-Рей, — сказал Эйбрахам. — Может, кто из передних притопнет маленько, оно и обвалится по новой.

— Почти без шансов, — отозвался Пирсон ломким, тоскливым голосом. — От дерьмо!

Авангард, три или четыре человека, ступили на мост; их шаги гулко бухали. Вот они уже на другой стороне, идут дальше, не оборачиваясь. Вездеход остановился. С него спрыгнула пара солдат и пристроилась рядом с Идущими. Такой же конвой сопровождал и авангард. Мост теперь надрывно грохотал под их весом.

Двое мужчин в вельветовых куртках и зелёных резиновых сапогах стояли, прислонившись к массивному грузовику, забрызганному асфальтом; на борту виднелась надпись: «РЕМОНТ АВТОМАГИСТРАЛИ». Они курили, не сводя глаз с Идущих. Когда мимо нестройной группой прошли Дэвидсон, МакВрайс, Олсон, Пирсон, Харкнесс, Бейкер и Гэррети, один из них бросил окурок в ручей и проговорил:

— Вот он. Это Гэррети.

— Иди, не сдавайся, парень! — завопил второй. — Я на тебя десятку поставил — один к двенадцати!

Гэррети заметил телефонные столбы в кузове грузовика, припорошенные опилками; оказалось, что именно эти рабочие следили за тем, чтобы он не останавливался, нравится ему это или нет. Подняв руку в приветствии, Гэррети шагнул на мост. Задний борт грузовика, заменивший настил, жалобно заскрипел под его весом, но вскоре мост остался позади. Дорога вильнула серпантином, и единственным напоминанием о едва не состоявшемся перерыве была лишь полоска света, пробивавшаяся сквозь деревья у обочины. Вскоре и она исчезла.

— А Прогулка... она хоть раз останавливалась? — спросил Харкнесс.

— Нет, наверное, — отозвался Гэррети. — Ищешь материал для книги?

— Нет, — ответил Харкнесс. Судя по голосу, он устал. — Просто любопытно.

— Она останавливается раз в год, — бросил Стэббинс сзади. — Один единственный раз.

Никто ему не ответил.

Спустя полчаса МакВрайс подошёл к Гэррети и какое-то время молча шёл рядом. Затем он едва слышно спросил:

— Думаешь, ты выиграешь, Рэй?

Гэррети долго обдумывал этот вопрос.

— Нет, — наконец ответил он. — Нет, я… нет.

Гэррети испугал себя таким откровенным признанием. Он снова подумал, каково это — получить билет, нет — получить пулю, в последнее мгновение, бесконечное, глядя в бездонные дула карабинов, пляшущие перед ним: ноги застыли, кишки скрутило и защемило. Мышцы, гениталии, мозг — все съёжились, пытаясь укрыться от небытия, до которого оставалось всего один удар сердца.

С трудом проглотив ком в пересохшем горле, он спросил:

— А ты?

— Думаю, нет, — ответил МакВрайс. — Где-то около девяти вечера я перестал верить, что шансы ещё есть.

— Понимаешь, я... — он прочистил горло. — Мне трудно это сказать, но я ведь знал, на что шёл, понимаешь?

Он обвёл рукой ребят вокруг:

— В основном они понятия не имели. А я знал про все трудности. Только вот парней в расчёт не принял. Не думаю, что когда-либо по-настоящему осознавал, каково это на самом деле. Мне казалось, когда придёт время первому получить билет, его не будут убивать — просто наведут стволы, нажмут на курки, и из них вылетят маленькие такие бумажки с надписью «БА-БАХ!!!», а Главный скажет... ну, типа... «С первым апреля!», и мы все разойдёмся по домам. Ты вообще понимаешь, о чём я?

Гэррети вспомнил тот ужас, что охватил его, когда Кёрли рухнул на землю в брызгах крови и мозгов, похожих на овсянку — мозги на асфальте и на белой разделительной полосе.

— Да, — сказал он. — Я понимаю, о чём ты.

— Мне нужно было время, чтобы осознать это, но как только я преодолел психологический барьер, всё стало ясно. Иди или умри — вот мораль этой истории. Всё просто. Дело не в выживании физически сильнейших — вот в чём я ошибся, когда решился на это. Если бы дело было в силе, у меня были бы неплохие шансы. Но есть слабые люди, способные поднять машину, если под ней застряла их жена. Мозг, Гэррети, — голос МакВрайса опустился до хриплого шёпота, — дело не в человеке и не в Боге. Это что-то... в самом мозгу.

В темноте прокричал козодой. Поднимался туман.

— Некоторые из этих парней будут идти дальше вопреки увечьям и своей биологии. В прошлом году один парень прополз больше трёх километров со скоростью шесть с лишним в час. Читал об этом? Посмотри на Олсона: он измотан, но продолжает идти. А этим проклятым Барковичем движет высокооктановая ненависть — он идёт и бодр, словно не было ничего. Не думаю, что я смогу так же. Я не устал — не по-настоящему устал — пока что. Но я устану.

Шрам выделялся на его измождённом лице, когда он смотрел вперёд, в темноту.

— И я думаю... когда я устану достаточно... думаю, я просто сяду.

Гэррети молчал, но внутри него нарастала тревога. Сильная, гнетущая тревога.

— Но я переживу Барковича, — почти неслышно проговорил МакВрайс. — Христом и богом клянусь, переживу.

Гэррети взглянул на часы: было уже полдвенадцатого. Они миновали пустынный перекрёсток, где стояла машина с сонным полицейским. Движения, которое он должен был останавливать, не было и в помине. Они прошли мимо, вынырнув из яркого круга света единственной ртутной лампы, и тьма снова накрыла их, как угольный мешок.

— Мы могли бы сейчас проскользнуть в лес, они бы нас не заметили, — задумчиво сказал Гэррети.

— Попробуй, — отозвался Олсон. — У них инфракрасные сканеры и ещё сорок видов оборудования для слежки, включая сверхчувствительные микрофоны. Они слышат всё, что мы говорим. Могут уловить даже биение твоего сердца. И они видят тебя так же ясно, как при дневном свете, Рэй.

Словно в подтверждение его слов, где-то позади раздалось второе предупреждение — парню, шедшему следом за ними.

— Всю радость с жизни забирают, — тихо посетовал Бейкер. Его лёгкий тягучий говорок южанина в восприятии Гэррети показался неуместным, чуть ли не иностранным.

МакВрайс отошёл. Тьма словно изолировала каждого из них, и Гэррети накрыла острая волна одиночества. Каждый раз, когда в лесу что-то с грохотом проносилось мимо, до них долетали чей-то ропот или приглушённые вскрики; Гэррети с весёлым изумлением понял, что для городских парней брести на ночь глядя через лес — не лучший способ провести время.

Где-то слева ухнула сова. Справа что-то хрустнуло, зашелестело и замерло, а затем с треском рвануло прочь от людей. Тут же кто-то в испуге выкрикнул:

— Что это было?!

Над головой медленно плыли причудливые весенние облака в форме косяков макрели, предвещая новый дождь. Гэррети поднял воротник и прислушался к звуку своих шагов по асфальту. В этом был свой секрет — некая тонкая психологическая настройка, подобная тому, как зрение становится тем острее, чем дольше ты находишься в темноте. Сегодня утром он не слышал звука своих шагов. Они терялись среди топота девяноста девяти других пар ног, не говоря уже о грохоте полугусеничного вездехода. Но теперь он слышал их отчетливо: свой особый шаг и то, как левая нога то и дело скребла по асфальту. Ему казалось, что звук его шагов стал для него таким же громким, как биение сердца. Жизненно важный звук, звук жизни и смерти.

В глаза, будто провалившиеся в глазницы, словно насыпали песка. Веки были тяжёлыми. Энергия, казалось, утекала в какую-то бездну внутри него. Предупреждения звучали с монотонной регулярностью, но никого не застрелили. Баркович замолчал. Стэббинс снова стал призраком — его даже не было видно позади них.

На часах было 11:40 вечера.

«Скоро настанет ведьмин час», — подумал он. Когда на церковном кладбище разверзнутся могилы, выпуская мертвецов. Когда все послушные мальчишки уже спят. Когда жены и любовницы заканчивают свои постельные игры. Когда погружаются в глубокий сон пассажиры автобусов «Грейхаунд», идущих в Нью-Йорк. Когда по радио без остановки крутят Гленна Миллера, а бармен раздумывает, не пора ли расставлять стулья на столы и...

Ему снова представилось лицо Джен. Он вспомнил, как целовал её на Рождество, почти полгода назад, под пластиковой омелой, которую мать всегда вешала на большой круглый абажур в кухне. Глупые детские шалости: посмотри, где ты стоишь[15]. Губы у неё были поразительные, мягкие, и она не сопротивлялась. Отличный был поцелуй. Только мечтать о таком. Первый настоящий. Они повторили его, когда он провожал её до дома. Стоя на подъездной дорожке, окутанные пеленой рождественского снегопада. Это было нечто большее, чем просто поцелуй. Он обнял её за талию. Она обхватила его шею, переплетя пальцы, и закрыла глаза (он украдкой подсмотрел). Он с наслаждением ощущал через куртки прикосновение её груди. И даже почти решился сказать ей, что любит её, но нет... слишком рано для такого признания.

После этого они учили друг друга. Она научила его, что книги иногда нужно просто читать и откладывать, а не изучать (он оказался склонным к зубрёжке, что изрядно веселило Джен; сначала он разозлился на неё, позже и сам увидел в этом забавную сторону). Такая вот смешная штука. Все родители учат детей чему-нибудь — отец учил его вязать... пока его не увёл Взвод. Отца Гэррети, в свою очередь, научил вязать дед. Похоже, это было чем-то вроде мужской традиции в клане Гэррети. Джен была очарована схемой прибавок и убавок петель и довольно быстро обогнала его: от его вымученных шарфов и варежек она перешла к свитерам с узорами, а затем — к вязанию крючком и даже плетению салфеток. От последнего она отказалась как от чего-то нелепого, едва только набила руку.

Он также научил её румбе и ча-ча-ча, которые освоил за бесконечные субботние утра в школе современного танца миссис Амелии Доргенс... это была идея матери, против которой он яростно протестовал. Слава Богу, мать настояла на своём.

Теперь он думал об игре света и тени на почти идеальном овале её лица, о её походке, о том, как то взлетает, то падает её голос, о лёгком, желанном покачивании бёдер. И в ужасе задавался вопросом: что он здесь делает, шагая по этой тёмной дороге? Сейчас она была ему необходима. Он хотел повторить всё снова, но по-другому.

Но тут перед глазами — загорелое лицо Главного: усы с проседью, зеркальные очки. Страх пробрал его до пят, ноги стали ватными. «Как я сюда попал?» — в отчаянии спросил он сам себя. Ответа не последовало, и он повторил: «Как же я...»

В темноте грохнули выстрелы, а затем раздался характерный глухой звук, будто на бетон упал набитый почтовый мешок. Страх снова охватил его — этот жгучий, сдавливающий горло ужас, от которого хотелось нестись вслепую, нырнуть в кусты и просто бежать, пока не встретишь Джен и не окажешься в безопасности.

МакВрайс идёт, потому что у него есть Баркович. А Гэррети соберёт силы ради Джен. И пойдёт — ради неё. Они ведь резервируют места в первом ряду для родственников и подруг участников Долгой Прогулки. Он сможет её увидеть.

Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как поцеловал другую девушку.

Откуда ты знаешь, что дойдёшь? Судороги... волдыри... глубокая рана или кровотечение из носа, которое никак не останавливается... крутой и бесконечно долгий подъём. Откуда ты знаешь, что дойдёшь?

Я дойду, я смогу.

— Поздравляю, — голос МакВрайса, раздавшийся прямо над ухом, заставил его подпрыгнуть.

— А?

— Полночь. Мы живы и вступаем в схватку за следующий день.

— Многие дни, я считаю, — добавил Эйбрахам. — И для вас их тоже не жалко, поймите меня правильно.

— Сто семьдесят километров до Олдтауна, если кого-то это заботит, — вяло вставил Олсон.

— Кому нахер сдался этот Олдтаун? — спросил МакВрайс у всех сразу. — Гэррети, ты там бывал хоть раз?

— Не-а...

— А как насчет Огасты? Боже мой, я думал, она в Джорджии!

— Ну да, в Огасте бывал. Это столица нашего шта...

— Административная, — перебил Эйбрахам.

— Резиденция губернатора, пара круговых развязок, пара кинотеатров...

— У вас в Мэне везде так? — спросил МакВрайс.

— Ну, это же не огромная столица штата, верно? — Гэррети усмехнулся.

— Подождите, пока дойдём до Бостона, — сказал МакВрайс.

Раздался общий стон.

Впереди послышались аплодисменты, крики и свист. Гэррети встревожился, услышав, как кто-то выкрикивает его имя. Примерно в трёх километрах впереди стоял полуразрушенный фермерский дом, заброшенный и обветшалый. Но где-то там был подключён потрёпанный прожектор, и на огромном плакате во весь фасад, украшенном сосновыми ветками, красовалась надпись: «ГЭРРЕТИ — НАШ ЧЕЛОВЕК!!! Ассоциация родителей округа Арустук».

— Эй, Гэррети, а где родители? — крикнул кто-то.

— Домой пошли, детей делать, — отозвался сконфуженный Гэррети. Конечно, Мэн был его родиной, но все эти надписи и насмешки товарищей казались ему скорее обидными, чем приятными. За последние пятнадцать часов он понял, что совсем не жаждет внимания. Мысль о миллионах людей по всему штату, которые болеют за него и делают ставки (один к двенадцати, как сказал тот рабочий... хорошо это или плохо?), немного пугала.

— Как думаете, они не могли оставить парочку пухлых, сочных мамаш где-нибудь поблизости? — спросил Дэвидсон.

— Пилоток из родительского комитета? — уточнил Эйбрахам.

Подшучивания были несерьёзными и продлились недолго: дорога быстро отбивает любое желание веселиться. Они миновали ещё один мост, на этот раз бетонный, перекинутый через довольно широкую реку. Вода под ними рябила, словно чёрный шёлк. Где-то осторожно стрекотали сверчки, и минут через пятнадцать начался мелкий холодный дождь.

Впереди кто-то заиграл на губной гармошке. Это длилось недолго (Совет 6: Экономь дыхание), но было круто. Гэррети подумал, что играли что-то вроде «Старого чёрного Джо»: на поле кукурузном царит тоска-печаль — все чёрные рыдают, а Юинг спит в земле сырой.

Нет, это было не то. Это была очередная расистская классика Стивена Фостера. Старина Стивен... Упился до смерти. Вроде то же самое По учинил. По — некрофил, а женился он на четырнадцатилетней двоюродной сестре. И педофил, к тому же. Никудышники развратные, на пару с Фостером. Вот если бы они дожили до того, чтобы увидеть Долгую Прогулку, — подумал Гэррети. Объединили бы усилия и написали первый в мире Мрачный Мюзикл: «Холодна дорога, пацаны», или «Трепло, шагай широко», или...

Впереди кто-то закричал, и у Гэррети кровь застыла в жилах. Это был голос совсем молодого парня. Он не просто кричал — он вопил. Из толпы вырвалась тёмная фигура, пронеслась по обочине перед вездеходом (Гэррети даже не помнил, когда тот снова пристроился к их колонне после ремонта моста) и скрылась в лесу. Рявкнули ружья. Мёртвое тело с хрустом, ломая кусты можжевельника и мелкую поросль, рухнуло на землю. Один из солдат спрыгнул вниз и вытащил безжизненное тело за руки. Гэррети апатично наблюдал за этим и подумал: даже ужас теряет свою силу. Даже смерти бывает слишком много.

Музыкант издевательски заиграл «Отбой»[16], и кто-то — судя по голосу, Колли Паркер — сердито приказал ему заткнуться нахуй. Стэббинс заржал. Гэррети внезапно взъярился и хотел было обернуться, чтобы спросить у Стэббинса, каково ему будет, если кто-то станет смеяться над его смертью. Кто-то, кроме Барковича: тот обещал сплясать на могилах, и шестнадцать могил уже ждали его плясок.

«Сомневаюсь, что у него останется хоть что-то, на чём можно танцевать», — подумал Гэррети. Вдруг острая боль пронзила свод его правой стопы. Мышцы свело так, что перехватило дыхание, а затем отпустило. Гэррети, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, ждал повторного спазма. Второй мог добить его окончательно. Превратить ногу в бесполезную деревяшку. Но этого не произошло.

— Я больше не могу, — прохрипел Олсон. Его лицо белело в темноте неясным пятном. Ответа он так и не дождался.

Тьма. Проклятая тьма. Гэррети казалось, что их заживо похоронили в ней. Замуровали. До рассвета оставалась целая вечность. Многие из них никогда не увидят ни рассвета, ни солнца. Они были погребены во тьме на глубине двух метров. Всё, что им осталось — это монотонное пение священника; его голос, приглушённый, но не совсем поглощённый ставшей плотной тьмой, над которой стояли скорбящие. Скорбящие даже не подозревали, что замурованные под землёй ещё живы; что те кричат, скребутся и впиваются в темноту под крышкой гроба; что воздух рассыпается и ржавеет, превращаясь в ядовитый газ; что надежда угасает, пока сама не станет тьмой. А над всем этим — торжественный голос священника и нетерпеливое шарканье скорбящих, жаждущих выйти навстречу тёплому майскому солнцу. И затем, перекрывая всё это, раздавался неодолимый шуршащий хор насекомых и жуков, роющих в земле лабиринты и спешащих на пир.

«Я могу сойти с ума, — подумал Гэррети. — Могу просто ебануться нахуй».

Лёгкий ветерок зашумел в соснах.

Гэррети пошёл задом наперёд, чтобы пописать. Стэббинс отошёл немного, Харкнесс то ли кашлянул, то ли всхрапнул, шагая в полусне.

Мир вокруг вдруг наполнился мелкими звуками жизни: кто-то отхаркивался и сплёвывал, кто-то чихал, кто-то спереди и чуть левее громко чавкал. Кто-то спрашивал другого о самочувствии; в ответ слышался лишь шёпот. Янник тихо напевал, отчаянно фальшивя.

Осознание. Он ощущал всё слишком остро. Но это длилось недолго.

— И чего я здесь забыл? — безнадёжно спросил Олсон, эхом повторяя недавние раздумья Гэррети. — Как я позволил втянуть себя в это?

Никто ему не ответил. Ему уже долго никто не отвечал. «Как будто Олсон уже умер», — подумалось Гэррети.

Снова пошёл мелкий дождь. Они прошли мимо ещё одного старинного кладбища с примыкающей к нему церковью, крошечной лавки, а затем оказались в небольшом посёлке Новой Англии с аккуратными домиками. Дорога пересекала миниатюрный торговый квартал, где собралась, пожалуй, добрая дюжина человек, чтобы посмотреть на их прохождение. Они приветствовали их, но звуки были приглушёнными, словно люди боялись разбудить соседей. Гэррети заметил, что среди них не было молодых. Самым молодым был мужчина лет тридцати пяти с выразительными глазами. На нём были очки без оправы и поношенный спортивный пиджак, застёгнутый наглухо, с поднятым воротником — так он защищался от холода. Волосы он зачёсывал назад, а ещё, к изумлению Гэррети, молния у него на ширинке была наполовину расстёгнута.

— Вперёд! Здорово! Вперёд! Вперёд! О, здорово! — тихо скандировал он. Он без устали махал одной мягкой пухлой рукой, и его глаза, казалось, прожигали каждого из них, когда они проходили мимо.

На другом конце деревни сонный полицейский притормозил грохочущий грузовик с прицепом на время их прохода. Впереди мелькнули ещё четыре фонаря, заброшенное полуразрушенное здание с надписью «ЭВРИКА ГРАНЖ № 81» на фасаде над массивными двустворчатыми дверями — и город исчез. По какой-то причине, которую Гэррети не мог точно определить, ему показалось, будто он только что прошел через рассказ Ширли Джексон.

МакВрайс толкнул его.

— Погляди на того чувака, — сказал он.

Чуваком оказался высокий парень в нелепом ржаво-зелёном непромокаемом плаще. Плащ хлопал его по коленям. Он шёл, обхватив голову руками так, словно прикладывал к ней гигантский компресс. Походка была нетвердой, его постоянно шатало из стороны в сторону. Гэррети наблюдал за ним с близкого расстояния с некоторой долей академического интереса. Он никак не мог припомнить, видел ли он именно этого Идущего раньше. Хотя, конечно, темнота сильно искажает лица...

Парень запнулся о собственную ногу и чуть не упал. Снова пошёл. Гэррети и МакВрайс минут десять смотрели на него как зачарованные, не произнося ни слова, забыв о своей боли и усталости, полностью поглощенные борьбой этого человека с самим собой. Тот не издал ни звука — ни стона, ни оха.

В конце концов он упал и получил предупреждение. Гэррети подумал, что тот уже не поднимется, но парень всё же встал. Теперь он шёл рядом с Гэррети и остальными — невероятно уродливый парень с номером 45, приклеенным скотчем к плащу.

— Что с тобой? — просипел Олсон, но тот, похоже, его не слышал.

— Как тебя зовут? — обратился Гэррети к парню, но ответа не получил. И вдруг понял, что повторяет этот вопрос снова и снова, словно идиотскую литанию[17], которая могла бы спасти его от напасти, несущейся из темноты, будто чёрный экспресс.

— Как тебя зовут, а? Как тебя зовут, как тебя зовут, как те...

— Рэй, — МакВрайс потянул его за рукав.

— Он не хочет отвечать мне, Пит! Заставь его сказать, пусть он назовёт своё имя...

— Не беспокой его, — ответил МакВрайс. — Не беспокой его, он умирает.

Парень с номером 45 на плаще снова рухнул, на этот раз лицом вниз. Когда он поднялся, из раны на лбу медленно сочилась кровь. Он отстал от группы Гэррети, но они всё ещё слышали, как он получает своё последнее предупреждение.

Они миновали сгусток кромешной тьмы — железнодорожный переход. Шум дождя доносился отовсюду; в этой каменной глотке он звучал глухо и замогильно. Было очень сыро. Гэррети стало легче, когда они выбрались оттуда и перед ними открылся длинный, прямой и ровный участок дороги.

Сорок пятый упал вновь. Шаги участились — Идущие обходили упавшего. Почти сразу грянули выстрелы. Гэррети решил, что теперь имя этого парня не имеет никакого значения.