«И помните: если вы будете использовать руки, жестикулировать или задействуете любую часть тела — вы лишитесь шанса выиграть десять тысяч долларов. Просто называйте список. Удачи».

Большинство Идущих согласилось бы с тем, что в них почти не осталось эмоционального напряжения или отторжения. Но судя по всему — устало подумал Гэррети, когда они шагали во тьму вдоль шоссе 202, оставив Огасту в миле позади, — всё было иначе. Словно с гитарой, с которой плохо обращались: струны не порваны, но они расстроились, зазвучав диссонансом и хаосом.

Огаста совсем не походила на Олдтаун. Олдтаун был фальшивой провинциальной версией Нью-Йорка. Огаста же была совсем другим городом — местом ежегодных безумных гуляний; шумным центром веселья, полным миллиона танцующих пьяниц, фриков и законченных маньяков.

Они услышали Огасту и увидели её задолго до того, как добрались до самого города. Образ волн, бьющихся о далёкий берег, снова и снова всплывал в сознании Гэррети. Они услышали толпу за восемь километров. Огни заполняли небо пузырящимся пастельным сиянием — пугающим и апокалиптическим; они напоминали Гэррети иллюстрации из учебников истории, изображавшие немецкие авианалёты на восточное побережье США в последние дни Второй мировой войны.

Они тревожно переглядывались и прижимались друг к другу, как маленькие мальчики во время грозы или коровы в метель. В этом нарастающем гуле Толпы чувствовалась какая-то сырая алость. Голод, от которого немело всё внутри. Перед Гэррети возник яркий и жуткий образ: великий бог Толпы, выбирающийся из котловины Огасты на алых паучьих лапах и пожирающий их всех заживо.

Сам город был поглощён, задушен и погребён. В самом прямом смысле Огасты больше не существовало: исчезли пышные дамы, милые девушки, напыщенные мужчины и промокшие под дождём дети с пушистыми облаками сладкой ваты в руках. Здесь не было ни одного оживлённого итальянца, разбрасывающего кусочки арбуза. Только Толпа — существо без тела, без головы, без разума. Она была воплощением Голоса и Ока; неудивительно, что она стала одновременно и Богом, и Маммоной. Гэррети чувствовал это. Он знал, что другие тоже это чувствуют. Это было похоже на прогулку между гигантскими электроопорами: покалывание и удары тока заставляли волосы вставать дыбом, язык безумно дрожал во рту, а глаза, казалось, потрескивали и высекали искры, пока катились в своих влажных глазницах. Толпе нужно было угождать. Ей нужно было поклоняться и бояться её. И в конечном счёте ей требовалась жертва.

Они пробирались сквозь завалы конфетти, доходившие до щиколоток. Они теряли друг друга и снова находили в сплошной метели серпантина, нарезанного из журналов. Гэррети наугад выхватил из тёмного, безумного воздуха газету и увидел рекламу бодибилдинга Чарльза Атласа. Он схватил ещё одну — и оказался лицом к лицу с Джоном Траволтой.

И на самом пике этого безумия, впереди них, на вершине первого холма шоссе 202, возвышаясь над забитым дорогой позади и разбухшим от излишеств городом у своих ног, два огромных фиолетово-белых прожектора разрезали воздух. И там был Главный: он удалялся на своём джипе, словно галлюцинация; его рука застыла в салюте — невероятно, фантастически жёстко, совершенно не замечая толпу, охваченную вокруг него гигантскими родовыми муками.

А Идущие — струны их чувств не были порваны, лишь безнадёжно расстроены. Те тридцать семь человек, что ещё оставались в строю, неистово приветствовали его хриплыми, совершенно неслышными голосами. Толпа не могла знать об этих криках, но каким-то образом чувствовала их; она словно осознала, что круг между культом смерти и жаждой смерти замкнулся ещё на год, — и вот Толпу окончательно захлестнул безумный экстаз, заставляя её содрогаться во всё более мощных конвульсиях. Гэррети ощутил острую, колющую боль в левой стороне груди, но не мог перестать кричать, хотя и понимал, что балансирует на самой грани катастрофы.

Их спас Идущий с бегающими глазами по имени Миллиган: упав на колени, он зажмурился и прижал ладони к вискам, словно пытался удержать мозги внутри головы. Потом он сжался в комок и съехал вперёд на самом кончике носа, стирая его о дорогу, будто мягкий мел о грубую школьную доску

«Как поразительно, — подумал Гэррети, — этот пацан просто стирает свой нос об асфальт», — а затем Миллигана милосердно прикончили выстрелом. После этого Идущие замолчали. Гэррети было по-настоящему страшно от боли в груди, которая утихала лишь частично. Он пообещал себе, что с этим безумием покончено.

— Мы приближаемся к твоей девчонке? — спросил Паркер. Он не ослаб, но стал спокойнее. Теперь Гэррети он даже нравился.

— Километров восемьдесят, может, девяносто пять. Плюс-минус.

— Ты счастливый сукин сын, Гэррети, — с тоской сказал Паркер.

— Я? — удивился тот. Он обернулся, чтобы проверить, не смеётся ли над ним Паркер, но тот был серьёзен.

— Ты увидишь свою девушку и мать. А кого, чёрт возьми, я увижу здесь до самого конца? Никого, кроме этих свиней! — Он показал толпе средний палец; та, казалось, восприняла этот жест как приветствие и взорвалась безумными аплодисментами. — Я скучаю по дому, — сказал он, — и мне страшно. Внезапно он закричал толпе: «Свиньи! Вы — свиньи!» Они приветствовали его громче, чем когда-либо.

— Мне тоже страшно. И я скучаю по дому. Я... то есть мы... — Гэррети запнулся. — Мы все слишком далеко от дома. Дорога держит нас на расстоянии. Я могу видеть их, но не смогу коснуться.

— Правила говорят...

— Да знаю я, что там написано! — перебил его Гэррети. — Физический контакт с кем угодно, пока я не сойду с дороги. Но это другое. Между нами стена.

— Тебе, бля, легко говорить. Ты всё равно их увидишь.

— Может, от этого станет только хуже, — произнёс МакВрайс. Он бесшумно подошёл к ним сзади. Они как раз проходили под мигающим жёлтым сигналом на перекрёстке Уинтроп. Гэррети видел, как этот свет пульсирует на асфальте позади них — пугающее жёлтое око, которое то открывается, то закрывается.

— Вы все психи, — дружелюбно сказал Паркер. — А я ухожу. — Он прибавил ходу и вскоре почти исчез в мигающих тенях.

— Он думает, что мы друг на друга запали, — усмехнулся МакВрайс.

— Что он сказал? — Гэррети резко вскинул голову.

— Не такой уж он и плохой парень, — задумчиво произнёс МакВрайс. Он лукаво взглянул на Гэррети. — Может, он даже отчасти прав. Может, поэтому я спас твою задницу. Может, я на тебя запал.

— С моим-то лицом? Я думал, извращенцам нравятся стройные и гибкие, — внезапно напрягся Гэррети.

Внезапно, как гром среди ясного неба, МакВрайс спросил:

— Ты позволишь мне подрочить тебе?

У Гэррети перехватило дыхание.

— Какого чёрта...

— Да завали ты! — раздражённо бросил МакВрайс. — С чего ты взял, что имеешь право разводить это самодовольное дерьмо? Я даже не буду говорить тебе, шучу я или нет, чтобы не облегчать задачу. Ну так что?

В горле у Гэррети стало липко и сухо. Дело было в том, что ему хотелось прикосновений. Гей он или нет — сейчас, когда все вокруг умирали, это не имело значения. Имел значение только МакВрайс. Но он не хотел, чтобы МакВрайс трогал его вот так.

— Ну, ты ведь спас мне жизнь... — Гэррети замолчал, оставляя фразу недосказанной.

МакВрайс рассмеялся.

— Я что, должен чувствовать себя подонком из-за того, что ты мне задолжал, а я этим пользуюсь? Так, что ли?

— Делай что хочешь, — коротко бросил Гэррети. — Но хватит играть в игры.

— Значит, это «да»?

— Да делай, что хочешь! — выкрикнул Гэррети. Пирсон, который почти загипнотизированно смотрел на свои ноги, вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд.

— Что тебе угодно, чёрт дери! — проорал Гэррети.

МакВрайс снова рассмеялся.

— Ты классный, Рэй. Никогда в этом не сомневайся.

Он хлопнул Гэррети по пледу и отстал.

Гэррети ошеломлённо смотрел ему вслед.

— Ему всё мало, — устало сказал Пирсон.

— А?

— Почти четыреста километров, — простонал Пирсон. — Ноги как свинцовые, будто внутри яд. Спина горит. И этому чокнутому МакВрайсу всё мало. Он как голодный, который горстями жрёт слабительное.

— Думаешь, он ищет боли?

— Господи, а ты как думаешь? Ему бы табличку повесить «БЕЙТЕ МЕНЯ СИЛЬНЕЕ». Интересно, что он пытается этим компенсировать?

— Не знаю, — сказал Гэррети. Он хотел было добавить что-то ещё, но увидел, что Пирсон его больше не слушает. Тот снова смотрел на свои ноги; его изнурённое лицо исказилось от ужаса. Он потерял ботинки. Грязные белые спортивные носки, надетые на ноги, чертили в темноте серо-белые дуги.

Они миновали знак «Льюистон 32» и примерно через полтора километра увидели арочную электрическую вывеску, сияющую лампочками: «ГЭРРЕТИ 47».

Гэррети хотел вздремнуть, но не мог. Он понимал, что имел в виду Пирсон, говоря о спине. Собственный позвоночник казался синим огненным стержнем. Мышцы на задней стороне ног ощущались как открытые, пылающие язвы. Онемение в ногах сменялось агонией — куда более острой и отчётливой, чем до этого. Он больше не чувствовал голода, но всё равно съел несколько немного из рациона. Некоторые Идущие представляли собой лишь обтянутые плотью скелеты — подобие ужасов концлагерей. Гэррети не хотел становиться таким... но, конечно, уже становился. Он провел рукой по боку и поиграл на своих рёбрах, словно на ксилофоне.

— Я давно ничего не слышал от Барковича, — сказал он, пытаясь вырвать Пирсона из его жуткой сосредоточенности — это слишком напоминало реинкарнацию Олсона.

— Жив. Кто-то говорил, что одна из его ног одеревенела, когда он проходил через Огасту.

— Правда?

— Так говорили, вроде.

Гэррети внезапно захотелось отстать и взглянуть на Барковича. В темноте его было трудно разглядеть, и Гэррети на мгновение замешкался, но наконец заметил его: Баркович теперь находился в заднем эшелоне. Он ковылял своей нелепой, хромающей походкой; лицо его было напряжено от предельной сосредоточенности. Глаза сузились настолько, что напоминали десятицентовые монеты, если смотреть на них с торца. Куртки у него не было. Он бормотал что-то сам себе тихим, напряженным, монотонным голосом.

— Привет, Баркович, — сказал Гэррети.

Баркович дернулся, споткнулся и получил своё третье предупреждение.

— Вот! — взвизгнул он. — Вот, видишь, что ты натворил? Ты и твои друзья-говнюки довольны?!

— Ты неважно выглядишь, — сказал Гэррети.

Баркович хитро улыбнулся.

— Это всё часть плана. Помнишь, я рассказывал тебе про план? Ты не поверил мне. Олсон не поверил. Дэвидсон тоже. Гриббл тоже. — Голос Барковича сорвался на влажный, сочный шепот, полный брызг слюны. — Гэррети, я танц-ц-цевал на их могилах!

— Нога болит? — мягко спросил Гэррети. — Слушай, это ужасно.

— Осталось обойти всего тридцать пять человек. Все развалятся сегодня ночью. Вот увидишь. К рассвету на дороге не останется и дюжины. Увидишь. Ты и твои придурковатые дружки, Гэррети. Все будут мертвы к утру. Мертвы к полуночи.

Гэррети внезапно почувствовал невероятный прилив сил. Он знал: Баркович скоро уйдёт. Ему захотелось сорваться на бег — несмотря на отбитые почки, ноющую спину и воющие ноги — побежать и сказать МакВрайсу, что он сможет сдержать своё обещание.

— Что ты попросишь? — спросил Гэррети вслух. — Когда выиграешь?

Баркович радостно ухмыльнулся, словно только и ждал этого вопроса. В неверном свете его лицо, казалось, сминалось и искажалось, будто его давили и колотили гигантские руки.

— Пластиковые ноги, — прошептал он. — Плааастиковые ноги, Гэррети. Я просто отрублю эти нахуй, если они шуток не понимают. Мне поставят новые пластиковые ноги, а эти я засуну в прачечную, в стиральную машину, и буду смотреть, как они крутятся — крутятся и крутятся...

— Я думал, может, ты попросишь друзей, — печально сказал Гэррети. Пьянящее чувство триумфа, удушающее и завораживающее, пронеслось сквозь него.

— Друзей?

— Потому что у тебя их нет, — с жалостью произнёс Гэррети. — Мы все будем рады твоей смерти. Никто не будет по тебе скучать, Гэри. Может, я пойду за тобой и плюну на твои мозги, когда они разлетятся по всей дороге. Может, так и сделаю. Может, мы все так сделаем.

Это было безумие, чистое безумие; казалось, его голова куда-то улетела — всё было как тогда, когда он замахнулся дулом пневматики на Джимми... кровь... Джимми кричал... и сознание Гэррети словно затуманилось от этой дикой, первобытной справедливости.

— Не ненавидь меня, — заныл Баркович. — Почему ты меня ненавидишь? Я умереть хочу не больше твоего. Хочешь, чтобы я извинился? Я извинюсь! Я... я...

— Мы все наплюём на твои мозги, — выкрикнул Гэррети. — Ты тоже хочешь меня потрогать?

Баркович смотред на него тупым взглядом; его глаза были растерянными и пустыми.

— Я... я сожалею, — прошептал Гэррети. Он чувствовал себя униженным и грязным. Поспешно отстранившись от Барковича, он подумал: «Чёртов МакВрайс... зачем? Зачем?»

Внезапно грохнули выстрелы; двое тут же рухнули замертво, и один из них наверняка был Барковичем — обязательно должен. И на этот раз это была его вина. Он стал убийцей.

Но затем Баркович рассмеялся. Он хохотал — всё громче, всё безумнее, перекрывая даже неистовство толпы:

— Гэррети! Гэеееррети! Я буду танцевать на твоей могиле, Гэррети! Я буду танцеваааать...

— Заткнись! — заорал Эйбрахам. — Заткнись, мелкий ублюдок!

Баркович замолк, а затем разрыдался.

— Иди нахер, — пробормотал Эйбрахам.

— Ну что ты наделал? — укоризненно сказал Колли Паркер. — Ты заставил его плакать, Эйб, плохой мальчик. Он сейчас пойдёт домой и расскажет мамочке.

Баркович продолжал рыдать. Это был пустой, пепельный звук, от которого у Гэррети мурашки бежали по коже. В этом звуке не было надежды.

— Неужто маленький уродка пойдёт жаловаться мамульки? — крикнул в ответ Квинс. — О-о-о, Баркович, ну разве это не ужасно?

«Оставьте его в покое», — закричал Гэррети про себя, — «оставьте его в покое, вы и понятия не имеете, как ему больно». Но что это была за паршивая, лицемерная мысль? Он хотел, чтобы Баркович умер. Стоило признаться. Он хотел, чтобы тот окончательно сломался и сдох.

А Стэббинс, наверное, шёл там, в темноте, и смеялся над ними всеми.

Гэррети поспешил, догнал МакВрайса, который неторопливо брёл вперёд, лениво разглядывая толпу. Толпа жадно смотрела на него в ответ.

— Помоги мне решить, — сказал МакВрайс.

— Конечно. Какая тема для обсуждения?

— Кто в клетке. Мы или они?

Гэррети рассмеялся с искренним удовольствием.

— Все мы. А клетка находится в обезьяннике Главного.

МакВрайс не оценил остроумия Гэррети.

— Баркович окончательно слетает с катушек, да?

— Да, я так думаю.

— Я больше не хочу на это смотреть. Это отвратительно. И это обман. Ты строишь всё вокруг чего-то одного... ставишь цель... а потом она тебе становится не нужна. Разве не ужасно, что все великие истины — лишь ложь?

— Я об этом особо не задумывался. Ты понимаешь, что уже почти десять часов?

— Это как всю жизнь тренироваться прыжкам с шестом, а потом добраться до Олимпиады и сказать: «Ну и нахера мне нужно перепрыгивать эту дурацкую планку?»

— Ну да.

— Тебе почти не все равно, да? — раздраженно бросил МакВрайс.

— Меня всё труднее завести, — признался Гэррети. Он запнулся. Его уже какое-то время сильно что-то тревожило. К ним присоединился Бейкер. Гэррети перевел взгляд с Бейкера на МакВрайса и обратно. — Ты видел волосы Олсона... ты видел его волосы? До того, как он получил билет?

— А что с ними не так? — спросил Бейкер.

— Они седели.

— Нет, это бред, — сказал МакВрайс, но в его голосе вдруг промелькнул испуг. — Нет, это была пыль или еще что-то.

— Они действительно седели, — сказал Гэррети. — Кажется, мы на этой дороге целую вечность. Сначала я подумал об этом из-за волос Олсона... из-за того, какими они стали... но, может, это какое-то безумное бессмертие.

Мысль была ужасно гнетущей. Он уставился прямо перед собой в темноту, чувствуя лицом легкий ветерок.

— Я иду, я шел, я пойду, я буду идти, — затянул МакВрайс. — Перевести на латынь?

«Мы застыли во времени», — подумал Гэррети.

Их ноги двигались, но они сами — нет. В толпе тлеет вишнёвый огонёк сигареты; случайный луч фонаря или вспышка бенгальского огня могли показаться звёздами — странными низкими созвездиями, что отмечали их путь впереди и позади, сужаясь до пустоты с обеих сторон.

— Жесть, — проговорил Гэррети, дрожа всем телом. — Можно ведь и с ума сойти.

— Верно, — согласился Пирсон и нервно рассмеялся. Они начали подъём на холм. Извилистая дорога теперь представляла собой бетон с поперечными стыками; идти по ней было тяжело. Гэррети казалось, что он чувствует каждый камешек сквозь бумажно-тонкую подошву своих ботинок. Порывистый ветер разбросал по пути мелкие кучи обёрток от конфет, коробок из-под попкорна и прочего мусора. Местами им приходилось буквально продираться сквозь этот хлам. «Это несправедливо», — с жалостью к себе подумал Гэррети.

— Что там впереди? — извиняющимся тоном спросил МакВрайс.

Гэррети закрыл глаза, пытаясь составить карту в голове. — Я не помню все эти мелкие городки. Мы дойдём до Льюстона — это второй по величине город в штате, больше Огасты. Пройдём прямо по главной улице. Раньше она называлась Лисбон-стрит, но теперь это улица имени Коттера. Реджи Коттер был единственным парнем из Мэна, который когда-либо выигрывал Долгую прогулку. Это было давным-давно.

— Он ведь умер? — спросил Бейкер.

— Да. У него лопнул сосуд в глазу, и он закончил Прогулку наполовину ослепшим. Потом выяснилось, что него тромб в мозгу. Он умер недели через полторы после завершения. — И, в слабой попытке отмахнуться от этой мрачной темы, Гэррети повторил: — Это было очень давно.

Некоторое время никто не разговаривал. Обёртки хрустели под ногами, напоминая шум далёкого лесного пожара. В толпе грохнула петарда. Гэррети видел на горизонте слабое свечение — вероятно, это были города-близнецы Льюистон и Оберн; земля Дюссеттов, Обушонов и Лавеков, край, где говорят: «Nous parlons français ici[31]». Внезапно Гэррети дико захотелось жевательной резинки.

— Что после Льюистона?

— Мы пойдём по 196-й трассе, потом вдоль 126-й до Фрипорта — там я увижу маму и свою девушку. Там же мы выйдем на шоссе №1. И пока всё не закончится, будем идти по нему.

— Большая магистраль, — пробормотал МакВрайс.

— Точно.

Грянул залп, заставив всех вздрогнуть.

— Это был Баркович или Куинс, — сказал Пирсон. — Не разберу... один из них всё ещё идёт... это...

Из темноты донёсся смех Барковича — тонкий, пугающий, захлёбывающийся звук.

— Ещё нет, шлюхи! Я ещё не сдох! Ещё не-е-е-е-е...

Его голос становился всё выше и выше. Это было похоже на обезумевший пронзительный свист. Руки Барковича вдруг взметнулись вверх, словно испуганные голуби в полёте, и он вырвал себе горло.

— Господи Иисусе! — взвыл Пирсон и тут же его вырвало.

Они бежали от него, разлетались в разные стороны — и вперёд, и назад, а Баркович продолжал кричать, захлёбываться смехом, скрести ногтями и идти; его дикое лицо было обращено к небу, а рот представлял собой искривлённую тьму.

Затем этот свистящий звук начал затихать, и Баркович угас вместе с ним. Он упал, и солдаты расстреляли его — не глядя, жив он был или уже нет.

Гэррети обернулся и снова пошёл вперёд. В глубине души он был благодарен за то, что обошлось без предупреждения. На лицах окружающих он видел точно такой же ужас. Часть, связанная с Барковичем, закончилась. Гэррети подумал, что это не сулит ничего хорошего остальным и их будущему на этой тёмной и кровавой дороге.

— Мне нехорошо, — сказал Пирсон. Его голос был бесцветным. Он сухо содрогнулся от рвотных позывов и на мгновение ссутулился, согнувшись пополам. — Ох. Не очень-то хорошо. Боже. Мне. Совсем. Нехорошо. Ох.

МакВрайс смотрел прямо перед собой.

— Знаешь... я бы хотел сойти с ума, — задумчиво произнес он.

Только Бейкер молчал. И это было странно, потому что Гэррети вдруг уловил запах луизианской жимолости. Он слышал кваканье лягушек в заводях. Чувствовал тягучее, ленивое жужжание цикад, которые зарывались в жёсткую кору кипариса, чтобы погрузиться в свой семнадцатилетний сон без сновидений. И он видел тётю Бейкера: она мерно качалась на крыльце — взгляд её был мечтательным и отрешённым; она слушала шипение, гул и далёкие голоса из старого радио «Филко» в треснувшем корпусе из красного дерева. Качалась, качалась и снова качалась. Улыбаясь, засыпая. Словно кошка, которая нализалась сливок и теперь пребывает в полном довольстве.