Передо мной высился гигантский желто-серый кряж. Почти лишенный любой растительности, прокаленный крымским солнцем. Высушенная трава, голый камень, и руины на вершине. Чуфут-Кале, «иудейская крепость». Древняя обитель караимов, покинувших ее несколько десятков лет назад.

Сюда, в Иософатскую долину, меня привели поиски Айбике. Найти ее оказалось непросто.

В селении, рядом с котором ее встретил в 94-м, о ней никто не знал. Не было ее ни в Бахчисарае, ни в Евпатории, куда караимы массово переехали, когда ушли из Чуфут-Кале.

След подсказало упомянутое Луноликой имя ее рода, к которому она принадлежала, — Бобовичи. Очень знаменитая семья. Самый известный представитель — Сима Соломонович, умерший во время Крымской войны. Он лично встречался не с одним русским императором и был признанным лидером нескольких караимских общин. Один из его сыновей, Шалом, евпаторийский купец, сообщил моим людям, что его тетка Айбике уехала в Палестину, паломничество в Иерусалим.

— Странный этот Бобович, — докладывал мне Ширинкин, занимавшийся поисками. — На крымчака-жидовина совсем не похож. Европейское платье не носит. Одевается ярко, что у евреев запрещено, скорее как крымский татарин. Талмуд для него не священен, только Ветхий завет. А тетка в Иерусалим уплыла.

— Это все? — вырвался у меня разочарованный возглас.

— Не все. Сказал мне, что Айбике Бобович, в девичестве Шайтан, поддерживала тесные отношения с отшельником мертвого города и ученым Аврахамом Фирковичем. У него остались ее документы. Так сказал Шалом.

— Так, стоп! Что за мертвый город и кто такой этот Фиркович? — у меня мелькнул лучик надежды вместе с мыслью, что фамилия или прозвище отца Айбике весьма точно отражает ее загадочность.

— Мертвым городом называют Чуфут-Кале. А Аврахам — известный собиратель древних караимских рукописей. Только он уже умер. Однако часть его библиотеки осталась в старом молитвенном доме, Большой Кенассе. За ней присматривают двое сторожей, братья Пигит, Яков и Иосиф. Если документы нужны, можно подняться в Чуфут-Кале и узнать.

— Не нужно суеты наводить. Сами съездим. Без помпы и встречающих. Тайный визит.

Так я оказался у подножия Чуфут-Кале.

Мне подвели низкорослую татарскую лошадь. На ней проще и безопаснее взбираться наверх по крутой тропе — единственному пути к древнему городу-крепости, окруженному с трех сторон отвесными скалами.

Татарская лошадь — отличный ходок по горам. Ногу ставит твердо и уверенно на любую осыпь, безошибочно выбирая надежную опору. Одна беда — на ней я со своим ростом смотрелся, как Ходжа Насреддин на ишаке.

Начали подъем.

Миновали, не задерживаясь, пещерный Свято-Успенского мужской монастырь и тенистый лес. Выбрались на открытое место.

Солнце припекало, и голова под белой фуражкой мгновенно вспотела. Каменная пыль оседала на лице и боках неторопливо трусившей лошадки. Легкий ветерок доносил запахи раскаленной жарой живицы и степного разнотравья, не даря прохлады.

Мертвый город выглядел… как мертвый город. Полное безлюдье. Давящая тишина, навалившаяся, как только лошади замерли у остатков былого базара у ворот в древней стене. За ними полуразобранные дома или только фундаменты.

Память Александра II хранила совсем иной образ Чуфут-Кале. Он посещал его вместе с отцом в бытность цесаревичем, в 1837-м.

В городе тогда кипела жизнь. У входа хор караимских мальчиков, выстроившись в линию под начальством стариков-раввинов, поющий духовную песнь. Женщины в ярких наряд и белых покрывалах, не скрывающих лиц. Мужчины в разноцветных одеждах, с кинжалами за кушаком и саблями на боку. Пальба, подношение подарков. Приветственные речи.

Вспомнил я и Симку Соломоновича. Он тогда представился как Симха бен Шломо Бобович, гамах, то есть духовный лидер, таврических и одесских караимов. Занятный тип. Носил красный камзол поверх зеленого нижнего платья из бархата, а его спутники белые чалмы. Угощал меня царьградскими конфектами.

А позже была еще одна встреча. В 1855-м, когда Александр II прибыл инспектировать войска, защищавшие Севастополь. Сима Соломонович сумел сбежать из плена в Евпатории, доставил важные сведения и отдал свой дом в Карасубазаре под раненых.

Узнал я и Большую Кенассу — простой дом под черепичной двускатной крышей, окруженный крытой арочной галереей. Сейчас пустой, тогда, в 1837-м, он полнился людьми, как и узкие извилистые улицы, по которым мы проходили через Чуфут-Кале.

Теперь же вместо былого многолюдья нас встретили у кенассы всего двое сторожей. Сдернув круглые татарские шапочки, склонились в поклоне, когда узнали, кто прибыл.

Залопотали непонятное, не поднимая головы.

Поняв, что мы их не понимаем, один убежал внутрь дома, а второй робко предложил знаками укрыться в тени галереи.

Я воспользовался его советом. И в глухом торце галереи обнаружил две розовато-желтые плиты с позолоченными надписями на русском и иврите. Они поведали мне о том, что Чуфут-Кале посещала и Екатерина II, и Александр I, и Николай с супругой и детьми, и многие великие князья. Тянуло сюда Романовых. Александра I — больше всех. Здесь он бывал не единожды, последний раз в ноябре 1825 года.

За месяц до смерти⁈

По спине пробежали мурашки. Показалось, что на миг заглянул в прошлое, в то, что меня ждет…

— Ваше величество, вам что-то принесли, — с нескрываемым подозрением сообщил Ширинкин.

Я резко развернулся. Взгляд уперся в согбенную спину, обтянутую несвежей белой рубахой с пятнами пота. То ли Яков, то ли Иосиф протягивал мне маленькую шкатулку.

Мой главный охранитель забрал ее, повертел в руках, не счел опасной и спросил:

— Здесь написано «Царю-Освободителю». Открыть?

— Дай сюда!

Почти вырвав у него из рук шкатулку, я отошел в сторону, присел на каменную оградку галереи между двух древних столбов. Нащупал примитивный замочек. Раскрыть его быстро не вышло, он был спутан нитками, скрепленных сургучной печатью.

— Есть нож? — окликнул Ширинкина.

— Сей момент.

Он переадресовал мой вопрос телохранителям.

Князь Вачнадзе тут же протянул короткий ножичек в чехле. Такой раньше использовали вместо ножа и вилки кавказцы, когда пировали. И для прочих хозяйственных надобностей.

Я рассек нитки и открыл шкатулку. Внутри оказался свернутый в трубочку и перевязанный кокетливой красной ленточкой листок кремовой бумаги.

Развернул. Прочел.

И чуть не плюнул с досады.

Текст записки гласил:

«Открылось мне, что придешь с вопросом, сколько еще быть тебе гостем. Отвечу, что путешествие твое не закончится, доколе на плечах золотой порфир и горностай у мужчин одного корня. Ты сам выбрал свой путь. Не пытайся сведать чрез меня, что сие значит. Ответа я не знаю».

Ну и как это понимать?

Вопросов больше, чем ответов. И помочь могла только Айбике.

Так что я продолжил ее поиски.

Отправил в Палестину своего эмиссара.

Мимо. Он не смог ее найти.

Я не отступил. В следующем году, приехав в мае в Крым, поручал своим безопасникам разыскать Луноликую из родов Шайтан и Бобовичи.

Безрезультатно. Она словно растворилась или нарочно пряталась от меня неизвестно где.

Схожая история повторилась и в 1884-м. И позже.

Время шло. Годы брали свое. Очень скоро я понял, что, если хочу прожить еще немного, нужно перебираться в Крым окончательно. Его целебный воздух помогал мне справиться с прогрессирующей эмфиземой легких. В Петербурге, с его вечной сыростью, туманами и слякотью, мне становилось все хуже и хуже. Отказ от курения помог, но недостаточно. Одышка усилилась, меня преследовали бронхиты, сердечко начало пошаливать. «Легочное сердце» — так назвал доктор Боткин мою проблему.

В марте 1885-го случился инцидент на Кушке — наши войска в Мервском оазисе столкнулись с наступавшими под предводительством англичан афганцами. Разнесли их в пух и прах.

«Бульдоги» закусились. В воздухе запахло войной. Мы заняли твердую позицию. Быстро перебросили по железной дороге войска Закаспийского округа, создав угрозу Герату. На Тихом океане наша эскадра нависла над торговым путям британцев и пресекла их попытку захватить один корейских остров. В Иокогаме дело чуть не закончилось схваткой прямо в гавани. На Балтике готовили к обороне Кронштадт, Свеаборг и Гельсингфорс.

Союзников британцы не нашли и были вынуждены отступить, серьезно потеряв лицо. Особенно в Азии и на Дальнем Востоке, где на такие вещи смотрели очень пристально.

Разруливать кризис выпало на долю Саши. Треволнения меня доконали окончательно — провалялся с пневмонией все месяцы, пока шла игра на грани фола, пока обе стороны бряцали оружием и надували щеки.

— Сын, пришло твое время, — огорошил Сашу, когда выкарабкался. — Подписываю отречение в твою пользу. Даже не отговаривай. За последние годы мы стали единомышленниками. Ты всецело поддерживал мои начинания, те коррективы, которые внесены в несколько поспешные реформы 60-х. Страну можно смело передавать в твои руки. Уверен, ты продолжишь начатое мною, ту умеренно-консервативную политику, которая принесла нам столько пользы. Следующий Земский Собор проводить тебе.

Александр не выглядел сильно опечаленным. И испуганным. Он был в курсе всех дел, много занимался армией, внешнеполитическими вопросами. Он был полностью готов заменить меня у руля.

Цесаревич также не мог не признать те положительные изменения, которые произошли за последние годы.

Например, выправляющуюся ситуацию с крестьянским хозяйством. Наш селянин не только избавился от хождения за кусочками, но начал поставлять на рынок хлеб в немалых объемах.

Этому очень способствовали агрономические школы и станции господина Энгельгардта, взятого под опеку министерством Игнатьева. Мужики активно отказывались от архаичных методов земледелия, росло поголовье скота, и — выросла цена на мясо.

Ларчик открывался просто, хоть и неожиданно. Раньше крестьяне дешево продавали скот от безысходности. А ныне предпочитали сами баловать себя говядиной в скоромные дни. Пока очень редко, но прогресс налицо.

Напряжение в деревне и в стране в целом явно пошло на убыль. Остался последний штрих.

— В общих чертах реформа местного самоуправления готова, — доложил сын. — Думаю, на Земском Соборе в 86-м она будет принята единогласно. Это укрепит общественный консенсус еще больше.

— Не спеши радоваться. Тебе бы не прошляпить нарождение сильного буржуазного класса. Эти сразу полезут за своим куском.

— Опыт Европы подсказывает, что подобного не избежать, — загрустил наследник.

— Прогрессивное фабрично-заводское законодательство, — подсказал я. — Начать можно с запрета детского труда, с облегчения положения женщин на производстве и закончить созданием профсоюзов под опекой МВД. Капиталисту можно противопоставить пролетария, заинтересованного в сохранении монархии.

— Утопия!

— Нет, это будет социальная монархия. Если царь возьмет на себя роль арбитра между капиталистом и рабочим, можно сохранить баланс. Но этим уже тебе придется заниматься. Класс пролетариата у нас появится лишь одновременно с промышленным подъемом. А с этим пока сложно. Расскажу тебе грустную историю. Мне ее Менделеев поведал. Есть такой изобретатель, Николай Бернардос. Уникальную штуку придумал — и сварку и резку металлов электрической дугой. Никому в России неинтересно! Не может найти денег даже на оформление патента.

— Я плохо понимаю метод, но судя по твоим словам, вещь нужная. И что?

— Как что? Институт управления взял его под свое крыло, я денег выделил из личных средств. Год-другой, и в очередь выстроятся желающие патент купить. А возьми Яблочкова и его «Товарищество электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов». Загибается дело, уж больно охоч до Парижа наш изобретатель. Тут нужно и лаской, и снова деньгами. Да я тебе навскидку десятки фамилий назову, кого стоит поддержать, чтобы у нас появилось передовое производство.

— Назови! — загорелся сын. — Если дело хорошее, свои деньги вложу. И родственникам подскажу. Замучили своими приставаниями. Трясутся как осиновый лист, после того как по твоей команде были серьезно урезаны расходы Императорского двора и сокращены ежемесячные выплаты великим князьям. Если есть вариант заработать, отчего бы и не попробовать.

— Рад, что ты это понимаешь. Петр Великий не боялся входить в долю в серьезные экономические проекты, а его наследники отчего-то решили, что не дело «голубой крови» ручки пачкать «нечистыми» деньгами. В общем, дерзай.

Отречение в пользу сына прошло без особых эксцессов. Я стал пенсионером. И забрав Катю с детьми, отправился в Крым доживать отмеренный срок.

Моим пристанищем стал Большой Ливадийский дворец. Весь увитый виноградом, окруженный парком, просторный и под хорошей охраной.

Ей занимался уже не Ширинкин. Он перешел со всей своей командой к новому самодержцу всея Руси.

Теперь заботу о моей жизни взяли на себя мои преданные телохранители из самых первых. Они не захотели со мной расставаться. Командовал ими доросший до штабс-капитана Домерщиков. Под его началом была рота сводногвардейцев, а вот Сашу охранял уже целый батальон Почетного конвоя.

Мы, конечно, перестраховывались с мерами безопасности. Угроза террористических атак была ликвидирована еще два года назад. Судейкин действовал безжалостно, очищая от народовольческого подполья один город за другим. В Одессе при аресте был уничтожен Степан Халтурин. Его сдали евреи (сработала моя закладка с бароном Гинцбургом, еще как сработала!). В Киеве попалась Вера Фигнер, опознанная Дегаевым. Этот прохвост все-таки попытался предать Судейкина, но попался вместе с подельниками и уехал осваивать Сахалин. В кандалах и с наполовину бритой головой. С ним за компанию на пожизненную каторгу загремел Герман Лопатин — этот прекрасной души человек, первый переводчик «Капитала» Маркса на русский язык, забивший ломом Георгия Порфирьевича в той реальности, которую мне удалось изменить.

В одной руке лом, в другой словарь переводчика-социалиста! Какой характерный портрет русских революционеров, желавших светлого будущего России!

Не обошли мы своим вниманием и укрывшихся за границей мерзавцев.

Подающий такие большие надежды писатель, Степняк-Кравчинский, попал под поезд и лишился головы. Ах, какой ужас! Трагедия случилась в Англии. Подозревали русский след. Но констебли и коронеры ничего не обнаружили. И не могли. Это была элегантная операция «перекрестного убийства», проведенная совместно с германской тайной полицией. Наши агенты в ответ утопили прогулочную лодку с парочкой отпетых анархистов, готовивших покушение на кайзера.

Если бы еще заранее смогли договориться с немцами по Балканам, это был бы праздник. Увы, Вена никак не хотела успокоиться. Все время гадила исподтишка.

Обострение случилось в сентябре, когда Болгария наконец решила воссоединиться с Фракией. И на нее тут же напали подзуженные Веной сербы. Понадеялись на скоропостижную смерть от сердечной болезни генерала Скобелева, оплачиваемого всей Россией.

На свою беду понадеялись, вернее, на беду князя Обреновича. Последовал немедленный разгром, на белградском троне оказался Карагеоргиевич, наш ярый сторонник, и началась свистопляска.

Нам на руку сыграла жесткая и быстрая реакция на конфликт с англичанами. Бисмарк оценил и решимость Петербурга, и скорость переброски войск в самый центра Азии.

А еще его напугала проведенная нами демонстрация стрельб по списанному броненосцы. «Загадка русского снаряда» — так окрестили ее итоги напуганные западные журналисты. А немцы в панике схватились за голову, живо представив красу и гордость Германии, ее новейший флот, затонувшим в холодных балтийских водах.

В итоге, на карте мира появилось новое маленькое государство, Македония. Еле-еле уговорили на него сербов и болгаров, уничтожив будущий камень преткновения для Балканского союза.

Эта история показалась мне достойной финальной точкой моего «путешествия» в мир Александра II. Во время его коронации сорвался большой колокол и задавил семнадцать человек. Митрополит Московский Филарет предсказал тогда: «Царствие будет хорошо, а конец неблагополучен». Все изменилось, неблагополучный финал канул в лету.

— Это было очень трудно, Государь, — рассказывал навестивший меня Милютин на пути домой. Он участвовал в константинопольских переговорах, завершивших конфликт. — Пришлось согласится на передачу де-юре Боснии и Герцеговины Австрии.

— Мерзкая Вена! — не удержался я от вспышки, сожалея, что не смог расправиться с лоскутной империей.

— А как вы? Скучаете?

— Нет! — засмеялся я и показал рукой на стол, заваленный книгами и картами. — Изучаю эпоху правления отца. Все гадаю, был ли шанс вытянуть Крымскую войну.

— Тогда мы называли ее Восточной, — поправил меня Милютин. — Какое крушение жизненного пути вашего отца-императора! Я провел рядом с ним его последние месяцы, проживая в Гатчине. Видел его отчаяние. И потом, уже в Петербурге, незадолго до смерти, застал его гуляющим ночью по набережной. Ходили слухи, что такое было не раз и не два.

— Ты не ответил на мой вопрос, — не отступал я.

Дмитрий Алексеевич тяжело вздохнул:

— Мы приняли вызов Западной Европы неподготовленными к предстоящей борьбе, и не было у нас военачальников, способных к тому, чтобы своим гением возместить скудость боевых сил.

— А если бы были? Всегда есть шанс, не так ли? Говори честно, как думаешь, ничего не скрывая.

Граф вздохнул еще горше:

— Ужасный состав начальствующих лиц к концу царствования его императорского величества Николая I обозначился во всей вопиющей ясности. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по карьерной линии, утрачивая интерес к службе, инициативу и энергию. А когда добирались до высших должностей, они уже были как все — посредственности, мало на что годные.

Милютин прервался, словно не решаясь продолжить.

Пересилив себя, выдал:

— А еще бесконечные интриги — в них погрязло буквально все. Я вижу, государь, вы читаете книги по военной истории. Обратите внимание на Инкерманское сражение. На ту предательскую роль, которую сыграл генерал Петр Дмитриевич Горчаков. Теперь это уже предание истории, но скажу вам так: его подтолкнул бездействовать Петр Липранди. Счеты сводил с назначенным командовать всем сражением генералом Данненбергом. Точно так же, как случилось при третьей Плевне, когда Скобелева бросил генерал Зотов.

— Я советовал сыну проводить регулярную аттестацию высшего командного звена и избавляться от балласта, — поспешил я оправдаться за грехи, мне не принадлежащие, и задумчиво посмотрел на большую карту Севастополя и окрестностей.

— Боюсь, что воз и ныне там, — не удержался от колкости Милютин.

— Ну так и действуй! Кто у нас военный министр⁈

— Слушаюсь! — по привычке вытянулся во фрунт вскочивший граф.

— Да сядь ты! — рассмеялся я. — Давай лучше вместе с картами поколдуем.

— Вы так хотите переиграть прошлую войну, ваше величество? Какой в этом смысл? И стратегия, и, главное, вооружение, слишком сильно ушли вперед. Ваш протеже Менделеев подарил армии бездымный порох, и думаю, скоро сбудутся ваши предсказания о зарывшихся в землю армиях. Правда, на севастопольских холмах головы было не поднять под ливнем свинца, и солдаты закапывались в траншеи как можно глубже. Может, вы и правы. Есть смысл проанализировать уроки истории.

— Ну так давай и займемся, — предложил я.

Мой собеседник не возражал.

Военный министр думал, что мною движет стариковское желание чем-то занять свой досуг. И был он в корне неправ.

Сколько мне будет еще отмерено в нынешнем теле — полгода, год? Ускорять процесс я в любом случае не собираюсь — очень уж люблю жизнь. Тем более, что посеянное мной дало позитивные всходы, приятно посмотреть.

Однако, раз уж Судьба втянула меня в свою странную игру, думать приходится и о личном будущем, которое для всего мира является прошлым. И на сей счет у меня уже имеется кое-какой план.

Именно поэтому в книгах копаюсь и даже провожу рекогносцировку на местности. И к Милютину сейчас с вопросами пристану.

А еще я узнал кое-что интересное для моего будущего путешествия от доктора Боткина. Тот сообщил мне, что за месяц до смерти государь Николай Павлович был абсолютно здоров и страдал исключительно от нервных переживаний. А сгубили его глупое стечение обстоятельств и гулявший по столице грипп, которые и свели царя в могилу за три недели. Депрессия и нежелание Николая I жить тоже тогда сыграли свою роль. В моем случае это не станет проблемой.

То есть получается, что когда я попаду в тело Николая I, мне не придется бороться со смертельной болезнью. И если предприму правильные меры, то выживу и смогу немало сделать для будущего страны.

Еще повоюем!

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/615259