Палату в лазарете Академии нам дали общую. Это, как и зал, и лучшие целители, шло тем же списком привилегий. Нас оставили вместе, в большой комнате под высоким потолком, с койками вдоль стен. Кому это придумали в утешение, я не знал, но угадали верно. Лежать порознь после такого было бы хуже всего.

Духовые лампы под потолком держали ровный неяркий свет, без теней по углам, и от этого света палата словно стояла вне времени. Остро пахло той же мазью, что мне положили на лицо, и горьким составом от ожогов, а поверх всего тянуло слабым духом благовоний, которыми столичные окуривали, кажется, все подряд.

Катю уложили у окна, пристроив руку на отдельную подушку. Шов наискось через скулу темнел на бледном лице ровной ниткой. Яков сидел на краю ее койки. Плечо ему наконец стянули, и он держал руку на перевязи, чтобы не тревожить, и не уходил.

Наташа лежала на боку здоровой стороны, и левая рука ее также не слушалась. Артем привалился к спинке своей койки, надорванную ногу вытянул прямо и время от времени трогал ее ладонью, будто проверял, на месте ли.

Виктор сидел на койке, держал в руках ту же глиняную плошку, что под навесом, и пил из нее медленно, по глотку. Цвет к его лицу возвращался, но не полностью, и взгляд еще терялся в пустоте.

Никто не говорил. Тяжесть проигрыша лежала на нас, и каждый, я видел, ворочал ее про себя, перебирал свой бой, искал, где можно было иначе. Дело это было знакомое и пустое, но все равно никто не мог не перебирать.

Артем сломал тишину первым, как ломал обычно.

— А все-таки, — сказал он в потолок, ни к кому, — я тому здоровому с молотом ребро сломал. Если бы не трибуны, был бы такой хруст слышен!

Он осторожно повел плечом и поморщился.

— Твое было третье, — не открывая глаз, отозвалась Наташа. — Первое ему Ян сломал.

— Ну и ладно. — Артем не смутился. — Зато громче всех.

Я хмыкнул, против воли, и не я один: Катя у окна тихо фыркнула, Яков мотнул головой, и даже у Наташи дрогнул угол рта, хоть глаза она так и не открыла. Тяжесть не ушла, но сдвинулась, впустила воздух, и стало можно дышать.

— Второе место, — сказал я больше себе, чем им, и обвел взглядом всех по очереди. — Во всем турнире. Из скольких команд?

— Из шестидесяти двух, — сказал Ян, не поднимая головы.

Он всегда знал такие цифры.

— Из шестидесяти четырех. — Я кивнул. — Ни одного Второго Круга на всю семерку. И второе место на всю планету. Хватит, ребята, грустить. Это такой результат, которым надо гордиться и рассказывать внукам.

Это была правда, и доходила она медленно, сквозь усталость.

— А проиграли мы Кавелиным, — добавил я. — Михаилу, гению раз на сто лет, вместе с правящей фамилией и всем, что за ней. Такому проиграть не стыдно.

Помолчали.

— Вить, — сказал Артем, и прежней легкости в голосе у него уже не было, — а что это было-то? Там, под конец. Не вода ведь.

Виктор не ответил сразу. Допил, что было в плошке, поставил ее на тумбу рядом и какое-то время смотрел на свои ладони, будто решал не что сказать, а сколько.

— Не вода, — сказал он наконец. — Золотой огонь. Или, как его еще называют, солнечный.

— Я думал, у тебя одна стихия, — сказал Яков. — Чего ж ты молчал? Чего водой плескался, если у тебя такое в рукаве?

— Две стихии вообще редкость, — вставила Катя. — Но и редкость эта без толку чаще всего. Сильную держишь, слабую забрасываешь, потому что распыляться глупо: лучше одну довести до ума, чем две до середины. Так что если у тебя вторая сильнее первой, — она посмотрела на Виктора прямо, — то ты делал ровно наоборот. Зачем-то.

— Зачем-то, — повторил Виктор и кивнул, соглашаясь не с насмешкой, а с самим вопросом. Помолчал, явно думая, с чего начать, и начал не с золота, а издалека: — Вы про род Соколовых что-нибудь слышали?

Мы переглянулись. Это была фамилия Виктора, но я всегда думал, что он безродный, как и я.

— Род этот, — сказал Виктор, видя, что никто не отвечает, — очень старый. Обитает на другом конце планеты, далеко отсюда. У Соколовых свое владение, в дела планетарной политики они не лезут, со своей территории почти никогда не выходят, и о них тут потому почти не помнят. А зря. Соколовы Империи нужны для одного. — Он чуть поднял подбородок в сторону окна, за которым, под одним с нами небом, спала столица. — Они узда. На вот этих.

— На Кавелиных? — Артем недоверчиво хмыкнул. — На правящий род?

— На правящий род. — Виктор сказал это ровно, как говорят давно известное. — Кавелины правят планетой, но и над правящими кто-то да стоит. Случись Кавелиным однажды захотеть слишком много, выйти из-под власти Империи — на этот случай и держат Соколовых. Чтобы было кому прийти и поставить на место. Соколовы не подчиняются Кавелиным или наместнику. Они вообще никому не подчиняются, кроме императора. Кавелины им не указ, но и они Кавелиным без настоящего повода не указ тоже. Так оно и стоит ровно, пока никто не качнул.

Я слушал и складывал факты про себя. Турнир, на котором мы дрались, чтобы взять второе место и порадоваться, был для кого-то полем, где сходились силы, рядом с которыми наша семерка весила не больше блохи. Под ребрами знакомо потянуло — тем же, чем тянуло утром, по дороге в ректорский кабинет: я опять забрел не в свой размер.

— А золото при чем? — сказал я.

— Золото и есть наша магия. — Виктор повел кистью, и в воздухе над ладонью на миг качнулась маленькая, неяркая золотая искра и тут же погасла; даже на нее у него едва хватило сил. — Родовое пламя Соколовых. Заточено оно против одного: против кристалла. Пламя вообще крошит кристалл, любое, это вы и сами видели. А наше солнечное — лучше всякого. Одно под другое, как ключ под замок. Потому я тебе тогда и сказал, Саша, чтобы ты против их корки бил жаром, а не сталью. Я знал, о чем говорю.

Я кивнул, не прибавив ничего лишнего.

— Так чего ты молчал-то? — не отставал Яков.

— Родовое пламя нельзя жечь на публике без разрешения рода, — сказал Виктор. — Просто нельзя, и все. Тем более я не из тех, кому могут пойти навстречу и сделать поблажку. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Я из мелкой побочной ветви, дальней. Какое-то время назад произошло… кое-что. И меня вовсе изгнали. Изгнанник, отщепенец, как ни назови. Из рода вышел, но фамилию и магию мне оставили. Только с одним условием: пламя держать в ножнах. Поэтому я и ушел в воду. Загонял себя в нее как можно глубже, чтобы не сорваться на то, что нельзя. Держался от своего пламени подальше, как от края.

— А теперь ты засветился, — сказал я.

— Ага. — Виктор смотрел в потолок, спокойно. — На сто тысяч человек и на духовые экраны. Этого они не простят, — он повел плечом, — придут и заберут.

В палате стало очень тихо.

— Заберут — это как? — осторожно спросил Артем. — Это что значит?

— Не убьют, если ты об этом. — Виктор сказал это почти мягко, догадываясь, о чем тот думает. — Соколовы своих, даже бывших, не режут за такое. Но и учиться в Вязьме мне больше не дадут. Заберут, отправят служить, куда укажут, и спрашивать не станут. Может, на Стену. А может, еще куда. И придут уже скоро. — Он перевел взгляд с потолка на нас, обвел всех, не торопясь. — Так что это вы со мной сейчас, считай, последний вечер сидите.

Никто не нашелся что сказать.

— Тогда зачем, — выговорил наконец Яков, и в голосе у него была не злость, а что-то вроде обиды за Виктора на самого Виктора, — если все равно проиграли? Ты-то чего себя на это разменял?

Виктор посмотрел на него, и впервые за весь разговор в его ровном лице что-то слегка сдвинулось.

— Чтобы не легли так позорно, — сказал он. — Я видел, к чему идет, видел, что нас сейчас разложат всухую, без единой их раны, на глазах у всех. И мне это было не по нутру. Захотелось один раз ударить так, чтобы они пошатнулись, чтобы у них тоже потекла кровь и чтобы все сто тысяч это видели. И оно того стоило. Проиграть можно по-разному. — Он откинулся на подушку, видимо, истратив последние силы на разговор. — Я выбрал, как хочу проиграть.

Спорить с этим было незачем, да никто и не хотел.

Целители заходили утром, осмотрели, перевязали заново кого надо и ушли. К полудню в палате большинство уже оклемались. Наташа поднимала левую руку до половины и хмурилась, что не выше, Яков ходил от окна к двери и обратно, разминая плечо. Возвращалось понемногу обычное, и мы почти забыли за этим обычным про вчерашнее.

Виктор не забыл. К вечеру он неторопливо собрал в свой небольшой чемодан немногое, что у него было, и сел на застеленную койку поверх одеяла. Одетый, готовый, и стало ясно, что он прощается.

— Я не буду тянуть, — сказал он, и мы все повернулись к нему. — Придут за мной не сегодня завтра: может, ночью, может, под утро. Будить вас ради этого я не дам и сцен разводить не стану. Поэтому давайте сейчас.

Он встал и подошел к каждому, простившись с каждым отдельно, без речей. Яков крепко пожал ему руку своими двумя, и долго не отпускал, но сказал только: «Держись там». Артем явно хотел было пошутить, как привык, открыл рот, но шутка не пошла, и он вместо нее просто неловко обнял Виктора за плечи и тут же отпустил. Катя сказала ему что-то совсем тихо, и Виктор кивнул. Наташа подала здоровую руку и держала его взгляд ровно, по-командирски. В этом ее ровном взгляде прощания было не меньше, чем в любых словах. Ян просто наклонил голову на свой манер, и Виктор наклонил в ответ — им двоим, кажется, и этого хватило.

Дошел он и до меня.

— Береги их, — сказал негромко, так, чтобы слышал я один. — У тебя получается. Лучше, чем ты сам думаешь.

— Может, еще свидимся, — ответил я.

Потому что хотелось, чтобы это было правдой, а не потому, что верил.

— Может, и свидимся. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни горечи, ни особой надежды. — Мир хоть и большой, а тесный.

Он убрал чемодан под койку, обвел взглядом нас всех разом и лег поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к стене. Больше в тот вечер он не сказал ничего, и мы тоже примолкли. Долго еще никто не гасил лампу, будто, пока горит свет, за ним не придут.

* * *

Я проснулся раньше всех, по привычке.

Койка Виктора у дальней стены была пуста. Чемодана не было. Судя по всему, его забрали тихо, среди ночи, как он и сказал. И никто из нас не услышал.

* * *

Заживало на мне быстро, как всегда. На третий день после финала группового этапа меня уже выписали. Тем временем уже вовсю шли бои индивидуального этапа, но благо я ничего не пропускал, отлеживаясь.

В отличие от групповых боев, где было адекватное количество команд, на индивидуальный записалось в общем счете около шестисот человек, и проводить классические бои по турнирной сетке было бы слишком долго. Поэтому формат выбрали другой.

Свалка. Все против всех. В четыре раунда. Первый раунд оставлял сотню. Второй двадцать. Третий семь. И уже эти семеро сходились в финале.

При этом, чтобы те, кто участвовал в групповых, смог достаточно восстановиться для участия в индивидуальных, были введены правила.

В первом раунде сражаются те, кто записан только на индивидуальный турнир, а также те из группового, кто выбыл в одной тридцать второй или в одной шестнадцатой.

Во втором раунде — сотня лучших из первого раунда плюс те, кто выбыл на одной восьмой и одной четвертой группового. А в третьем раунде — двадцать лучших из второго плюс бойцы из четверки лучших группового тура. Поэтому мне предстояло сражаться только в третьем раунде, а до этого было еще три дня.

Наташу с самыми серьезными из всех, кроме меня, ранами, выписали вчера. Так что все уже были в наших апартаментах в академии, и я, прежде чем идти к ним, решил прогуляться по городу, чтобы очистить голову и проветриться.

Город давил спокойствием. Проспекты, гладкие, как столешница, бесшумные экипажи, идущие по ним сплошным ровным потоком, и над верхушками зданий — легкая дымка Духа. Я не торопился — идти было решительно некуда.

Михаила успел очень близко оценить в нашем предыдущем бою, и оценка была не из приятных. Дело было даже не в том, что он гений, и не в особом телосложении, хотя и то и другое было важными факторами.

Дело в том, что я уже знал, чем кончится наша следующая встреча, если она случится в финале. Топор Большого остался в прошлом, и чинить там было нечего. В финале меня выручит топор из арсенала Академии — тоже духовное оружие, но это будет не то же самое.

Стать резко сильнее за пять дней я тоже не мог. Эта дверь была заперта, и заперта мной самим. Кольцо сложилось всего ничего назад, Ядро еще оседало, центры приучались стоять вместе, и кинуться в новый прорыв так скоро, значило не вырасти, а надорвать едва схватившуюся постройку.

Симонов сказал мне про это прямо, взяв слово выдержать перерыв, и он был прав. Поспешишь сейчас — запорешь все, что будет после. Так что силы взять было неоткуда — ни снаружи, ни изнутри.

Оставалось одно: выйти и выложиться насколько хватит. Дотянуть докуда смогу, а дальше по обстоятельствам. Решение было невеселое, но твердое и правильное, а, приняв его, я перестал об этом думать, просто пошел смотреть город.

Гулял долго, бесцельно, сворачивая туда, где меньше народу, потому что от толпы за время турнира устал не меньше, чем от лазарета. Думал о всякой ерунде.

Например, что в столице совсем не пахнет городом. Ни лошадьми, ни дымом, ни едой из открытых дверей, как в Вязьме или дома. Пахло ничем — чисто, почти стерильно, и только у площадей тянуло сладким от еды, которую выдавали прямо из стенных автоматов.

В какой-то момент мостовые под ногами незаметно сменились. Гладкие проспекты остались позади, плиты пошли чуть щербатые, дома сдвинулись и потемнели, и я сообразил, что забрел в кварталы, которые здесь, должно быть, считались дном. По столичным меркам, конечно.

Заметил это, но не встревожился. Для здешних обывателей мой уровень был попросту недосягаем: кто бы ни вышел из подворотни, я снес бы его одной левой. Круг и в столице считался привилегией аристократии или их подчиненных, каковых в трущобах вряд ли водилось много. Так что я спокойно шел дальше в темнеющие переулки, как у себя во дворе.

И вот тут оно проснулось.

Внутри, под ребрами ниже Кольца что-то тихо шевельнулось — чужое, знакомое и забытое разом. Я остановился. Узнал не сразу, а когда узнал, по спине прошел холод.

Это была та самая энергия, которую я поймал от капитана латников. В бою, что казался мне давно закрытым, хотя произошел всего полторы недели назад или около того.

Тогда я решил, что их атака просто сорвалась и рассеялась. Но, похоже, она не сорвалась. Она вошла и все это время сидела во мне, только сейчас, в пустом переулке, дав о себе знать.

Я обратил на нее Око, но не нашел ничего. Око показывало мне все тело, показывало даже пыль Духа в воздухе, а эту дрянь не локализовывало, будто ее и не было, хотя я ее ясно чувствовал.

Попробовал прикинуть, что это. Сидит во мне давно и не трогает. Значит, не для вреда. Будь это оружие, оно бы сработало в бою тогда, по горячему, а не дремало днями. Стало быть, не убивать меня хотели. Тогда зачем?

Ответ нашелся сам собой: метка, указатель. Маяк, по которому кто-то меня держит на привязи, как держат бирку на лапе у птицы.

Мысль была неуютная, и стало еще неуютнее, когда энергия вдруг качнулась и потекла наружу. Я попробовал придавить ее Духом, прижать обратно. Дух прошел сквозь нее, как рука сквозь дым. Давить было нечего и нечем.

Если это маяк и он сейчас сработал, то худшее место для меня было именно в глухом переулке, где нет ни одного свидетеля. Лучше там, где толпа, свет, люди.

Я развернулся, чтобы выбираться обратно к центру, и понял, что заплутал и не помню дороги. Переулки сходились и расходились безо всякого порядка, дома стояли стена к стене.

Задрал голову, поймал над крышами зарево больших огней, указывающих на площади центра, и быстро пошел на него, а потом еще быстрее, почти бегом, держа зарево в фокусе.

Но не успел.

Чужой Дух обрушился на меня сверху и со всех сторон разом, без предупреждения: просто был воздух, и вот уже воздуха нет. Грудь сдавило так, что вдох застрял на середине и не пошел ни внутрь, ни наружу.

Ноги встали. Руки повисли. Я хотел распустить свой Дух навстречу — хотя бы прощупать, хотя бы оттолкнуться, — и не смог даже этого: мой Дух придавило внутри тела к самым центрам и держало там, как держат за горло. Я стоял посреди переулка, живой, в сознании, и не мог пошевелить ни одним пальцем.

А потом на мое плечо легла рука.