Когда разлучаются двое, берутся за руки они и идут в суд делить имущество.
Зачитывается письмо истицы: «Когда я переходила жить в дом ответчика, я привела в его хозяйство дойную корову шести лет, перину, подушку, ковер, четыре венских стула, молочное ведро — всего на сумму 5700. То, что корова была мною введена в хозяйство ответчика, подтвердят свидетели. Мною был представлен паспорт на корову».
Каждый (каждая) вводит в хозяйство ответчика (ответчицы), что может. Некоторые вводят дома, некоторые — автомобили. Одни вводят подписные издания, другие — приусадебную землицу. Кто вводит поросенка, а кто уже законченную свинью. Затем введенные предметы обрастают предметами, которые нажиты совместными усилиями, и делить их становится все труднее.
Суд тщательно изучает стоимость добра, вычисляет процент амортизации, ибо амортизация есть суровый спутник совместной жизни. Суд делит две чайные ложечки на общую сумму в шесть рублей минус двадцать процентов амортизации. Потом суд делит продукты питания: сорок картошек — истице, сорок картошек — ответчику. Режется пополам сало, раскатываются в разные стороны кадушки с совместными огурцами и семейной капустой. И уже трудно определить принципиальность разногласий, с которой огурцы относятся друг к другу.
Так дробятся материальные ценности.
Духовные ценности тоже дробятся. Но их дробить труднее. Особенно трудно дробить такую духовную ценность, как, например, собрание сочинений Бальзака в пятнадцати томах. Восьмой том всегда находится под угрозой быть разорванным пополам. Поэтому истцы и ответчики делят Бальзака в условных единицах. Скажем, в переводе на пшено. Бальзак может идти на вес — за килограмм Бальзака три пуда пшена. Некоторые, например, оценивают тридцать томов Диккенса в четыре сырокопченых окорока либо в восемь пудов печеного хлеба. Один истец в момент раздела предложил ответчице за патефон и шесть пластинок Глеба Романова одинокую козу. Он был человеком с интеллектуальными запросами, и коза его в этом смысле не устраивала. Он шел на явную жертву, поскольку коза давала молоко.
Мышиная обывательская возня опутывает суды паутиной. Суды разбирают дела о выеденном яйце, о рукавах от жилетки, о диванах с клопами и о клопах без диванов. Тупая ожесточенная жадность, первобытная ограниченность овладевают мещанином, когда речь заходит о его добре. Добро превращается в зло. Стяжательские страсти одурманивают, как опиум, оглупляют и превращают человека черт знает во что.
Конечно, дело не в имущественных разделах. Я начал с них потому, что суд — это пробный камень взглядов человека на жизнь.
Человеку свойственна гордость. Один гордится тем, что сын его — верхолаз и строит десятую домну. Другой гордится дочерью, которая спасла от смерти тяжелобольного. Люди гордятся своими знаниями, своим делом, своими принципами. И вообще, есть чем гордиться на нашей земле. Об этой здоровой человеческой гордости пишут в книгах и печатают в газетах.
Теперь представьте себе высокое моральное удовлетворение обладателя десяти бочек соленых огурцов. Представьте себе святые принципы человека и гражданина, который выкармливает скотину печеным хлебом. Представьте себе великое самоуважение, вызванное тем, что удалось облапошить земельные органы, милицию или горсовет. Или просто своего ближнего.
Смешно? По-моему, не очень.
Я обращаю пристальное внимание любопытного читателя на священные надписи, украшающие пригородные и городские калитки: «Во дворе злая собака». Присмотритесь, с какой уважительностью, с каким художественным вкусом выполнены некоторые из них. Это вам не просто предупреждение — это демарш, это категорическое заявление о стиле жизни, избранном за калиткой. Обычно в такие калитки никто не ходит. Там неинтересно. Но табличка призвана вызывать у прохожих путников великое почтение. Один холодный философ дописал на табличке мелом: «…и беспринципная». Он был прав: какие уж там принципы могут быть у злой собаки!
Страсть отгородиться от мира обуяла обывателя. Что он там делает за своими тесовыми воротами? Неужели так-таки врастает в светлое завтра?
Груз собственности расплющивает в лепешку человеческое достоинство.
В одном волжском городе два соседа начали грандиозный процесс, вызванный принципиальным разногласием: в какую сторону открывать калитку. В процесс были втянуты высшие инстанции.
Обывателю нравится, когда его мышиными делами занимаются высшие инстанции. Ему кажется, что советская власть существует для того, чтобы опекать его стяжательские взгляды на жизнь.
Меня всерьез занимает проблема частной собственности. Мне хочется провести научный водораздел между тем, что следует называть частной собственностью, а что — личной. Огурцы, несомненно, личная собственность, как и Бальзак или корова шести лет или коза.
Но на одном процессе судьи как-то пропустили мимо ушей чистосердечное заявление бывших любящих сердец.
— У нас, — сказали сердца, — есть участок до одного гектара. Как теперь быть с ним?
Надо делить и гектар. И гектар национализированной земли стали делить…
Вот об этом гектаре, который как-то не укладывается в понятие личной собственности, следует поговорить.
Конечно, гектар — крайне нетипичное явление. Гораздо типичнее четверть гектара, а то и вовсе осьмушка.
Я никогда не был землевладельцем, никогда не держал в руках земельной ренты — ни абсолютной, ни дифференциальной. А между тем с землею происходят удивительные вещи: в землю уходят корни, а над землею созревают плоды. Потом по земле приезжает грузовик, и жизнерадостный шофер за пол-литра водки грузит плоды в кузов. Кроме того, на земле строятся индивидуальные коровники и портативные свинарники. По земле в них доставляется продукция государственных хлебозаводов — автоматических сооружений, где без прикосновения человеческих рук приготовляется хлеб ржаной, столь любимый поросятами, и хлеб белый, предпочитаемый коровами.
Эта увлекательная игра природы, как и всякая другая игра, имеет свой финиш. Финишем оказывается базар…
Когда распускаются первые цветы, суровые страницы местных городских газет расцветают размышлениями о грядущем отдыхе.
«Как увеличить урожай яблок», — делится своим опытом один читатель.
А другой дает честный рецепт:
«Как я собрал со своего участка пять тонн винограда».
А зачем ему, собственно, пять тонн винограда?
На этот вопрос мне ответил один старый заслуженный офицер. Есть такие веселые люди, которые отказываются от предлагаемого земельного участка, когда выходят в отставку. Они, несмотря на жизненный опыт, солидное образование и немалый чин, как-то не доросли до понимания родной природы.
Так вот в исторический день добровольного отказа от земельных угодий раздался звон шпор, и к веселому отставнику явился бравый гренадер.
— Я удивляюсь на вас, — сказал он и щелкнул каблуками, — если вы не хотите взять то, что вам положено, — я на вас удивляюсь! Не будьте романтиком! Я — практик! Возьмите участок и отдайте его мне! Я буду платить вам ежегодно двадцать кусков!
— Двадцать, как вы говорите, «кусков» — мало, — сощурился старик.
— Тридцать! — не моргнув глазом, доложил бравый практик. — Я буду сажать лук-порей.
— Тридцать тоже мало, — не сдавался старик, который понял, что практик начисто лишен чувства юмора.
— Сорок! — воскликнул гренадер голосом кавалергарда. — Я буду сажать клубнику-викторию!
— А пятьдесят? — спросил старик, прикидываясь заинтересованным лицом.
— Пятьдесят мне невыгодно, — честно разъяснил практик, проникшись великим уважением к пожилому собеседнику.
— Подите вон, — просто сказал пожилой собеседник, который почему-то презирал мерзавцев, лишенных чувства юмора. И этот поучительный диалог пересказал мне.
Так я понял, зачем любителю природы пять тонн винограда. Но все-таки мне непонятно, почему бы некоторым местным газетам не напечатать такую, например, полезную статью: как при помощи документа, выданного советской властью на пользование индивидуальным участком, запустить производство с такой нормой прибавочной стоимости, о которой может мечтать только самый бессовестный стяжатель?
Недавно я слышал увлекательный разговор влюбленных по телефону. Влюбленные кричали громко, на весь мир. Мне даже показалось, что телефон им мешает:
— Родная! Я так соскучился! Скорее приезжай.
Родная отвечала, что тоже соскучилась.
— Обязательно привези цветы!
Родная обещала привезти. И я умилился, я подумал, что цветы вошли в обиход, что влюбленные уже просто не представляют своего счастья без цветов.
— Мы их здесь забьем! Знаешь, почем тут цветы! Можно полностью оправдать дорогу, и еще останется!..
Сотни тысяч индивидуальных участков расположены под городами. Сотни тысяч рабочих, служащих, отставников и пенсионеров берут в руки лопаты и отправляются отдыхать в эти комнаты отдыха на открытом воздухе.
Я разговаривал с многими рабочими, служащими и пенсионерами, читал их письма в редакцию. В основном это письма людей, горячо заинтересованных в том, чтобы наконец разобраться: а не прячется ли в этих садах откровенный стяжатель? А не использует ли он в своих свинских интересах удобства, предоставляемые ему обществом? Я читал письмо и такого субъекта. Он заявил, что проливал кровь за свое право торговать на базаре клубникой. Не знаю, как там он проливал, а торгует он исправно.
Нашлись хапуги, которые превратили свои участки в самые настоящие индивидуальные угодья. Их сдают за бешеные деньги в виде дач, и доход от них усваивается хапугами. На эти хозяйства работает химия, дающая им удобрения, на эти хозяйства работает промышленность, снабжающая их материалами и транспортом, на эти хозяйства работают колхозы, которые производят хлеб для индивидуальных поросят. И химия, и промышленность, и колхозы принадлежат народу. И только доход с индивидуальных хозяйств принадлежит частным лицам, которые дают свое честное слово, что строят коммунизм. Может быть, мы им не поверим?
Я разговаривал со многими рабочими, служащими и пенсионерами. Читал их письма в редакцию. Эти люди справедливо не хотят, чтобы их смешивали с теми индивидуумами, которых давно на всех базарах окрестили нехорошими социологическими терминами.
— Одного закона для борьбы с ними мало. Нужен еще контроль общественности.
— Можно обмануть милиционера, можно обмануть чиновника местного совета, но своего брата-сослуживца — не обманешь!
— Избранные на открытых собраниях контрольные комиссии из рабочих и служащих, пенсионеров и отставников могут учредить самый пристальный контроль за реализацией плодов невинного отдыха на родной природе.
— Нужно точно выяснить: который из нас отдыхает на своем участке, который постоянно на нем живет, а который использует его в целях наживы!
— И гнать этого «которого», чтобы не портил нам общего вида!
Вот что пишут и говорят честные люди. Их слова свидетельствуют о том, что стяжателей и рвачей не так уж много, чтобы с ними не справиться…
Как рекомендовал в свое время Вольтер — «Il faut cultiver notre jardin», что в вольном переводе означает: «Пусть каждый трудится на своем индивидуальном участке».
Подумайте, как было бы здорово услышать в заводской столовой таковы слова:
— Сегодня угощались черешнями токаря-мичуринца Федотова!
И тогда как-то сразу станет понятным, зачем человеку пять тонн винограда со своего участка. Кто его знает, может, он старается для фабричного детского садика?! Пусть старается! Честь ему и слава!
Какой-нибудь бравый практик может меня назвать утопистом вроде Фомы Кампанеллы. Но, граждане! Мы же строим коммунизм! Давайте всерьез подумаем, что нам делать с цепными инстинктами? Что нам делать с ожесточенной жадностью? Как нам быть с мышиной обывательской возней вокруг всего, что попадется под руку, вокруг всего, из чего можно вырвать хоть клок? Давайте окружим мещанина здоровым полновесным позором, давайте громко смеяться над удивительной страстью — хапать все равно что: пшено так пшено, козу так козу, Бальзака так Бальзака, справку с круглой печатью так справку с круглой печатью!
1959