Кони в соломенных шляпах морщатся от неуемного шума. Маленькие ишачки тащат свои тележки, и понятие «ишачить» вовсе не подходит к их непринужденным движениям. Древние гужевые запахи насыщают прозрачный раскаленный воздух, в котором лениво плавают сытые голуби и суетятся воробьи.

И лошади, и ослики, и птицы — все это потомки бесконечных родов, уходящих в давнюю давность, ко временам знаменитого «привоза», который происходил на этой самой площади, затерявшейся теперь в середине большого индустриального города.

Город обступил эту площадь и, щурясь от солнца, рассматривает ее окнами четвертых и пятых этажей. Краны вытягивают шеи, тащат в клювах грузы, и тросы болтаются почти над головами густой толпы. Городу тесно, ему мало окраин, он вытесняет из центра свое прошлое. Он наступает по всем правилам строительной техники. Мудрые базарные лошади уступают дорогу грузовикам, везущим цемент и бетон: в самом центре базарной площади растет правильная геометрическая фигура крытого рынка. Не базара, а рынка — то есть места розничной реализации продуктов сельского хозяйства…

Но все-таки традиция есть традиция.

Если вам нужно выехать из южного города на автобусе — вы найдете автобус возле базара. Там стоят шикарные «икарусы», «ЗИЛы» с самолетными креслами и крошечными электролампочками над сиденьями. Эти автобусы покатятся по гладенькому гудрону вдоль белых оградительных столбиков. Над гудроном в пяти случаях из десяти будет висеть в красном круге черный лошадиный профиль: лошадям нельзя, только автотранспорту. Но это — там, за углом, в полях, в полосе отчуждения. А здесь лошадям можно, здесь им даже нужно. Здесь они стоят на фоне никеля, дюраля, фигурной резины и зеркальных стекол.

На бричках сидят кучера в выцветших сатиновых рубахах, в старых военных фуражках, придавленных спереди и надвинутых на лоб. Кучера постукивают по оглобле вишневыми кнутовищами и не спеша обсуждают с молодцеватыми шоферами устройство нового карбюратора. Кучера могут при случае сесть и на трактор, а приноровившись — и в машину. Деревенские не знают лифта и робеют в первый раз перед эскалатором. Но что такое трактор — они знают лучше городских.

Сквозь победительный запах бензина явственно проступает глубокий, задумчивый запах сена. Этот неистребимый дух напоминает о том сравнительно недавнем времени, когда нынешние трамвайные и троллейбусные улицы Пушкина или Горького назывались просто Сенная и Скотопрогонная…

На юге рынок называется старинным словом базар, пришедшим из ковыльных времен и незаменимым в наши дни.

Краны складывают какой-то сверхсовременный крытый рынок. На базаре есть уже два огромных стеклобетонных здания — молочный и мясной павильоны. Они оснащены водопроводом, холодильными установками, идеальными весами и санинспекторами в почти белоснежных хирургических халатах.

Здесь продают мясо и сметану. Впрочем, сметану продают и возле павильонов с лотков. Продавщицы, загорелые дочерна, зазывают треснутыми голосами:

— Девочки, а ну — сметану!..

Сметана продается в бумажных стаканчиках. Эти стаканчики свидетельствуют о больших достижениях молочной промышленности. Сметана государственная, как, впрочем, и молоко. Молочные продукты уже вытеснили перекупщика. Они принесли на базар магазинную специфику: плати деньги, бери товар без запроса, без пробы, за качество отвечаем…

Но все-таки великая базарная традиция сохранилась. В павильоне, в молочном раю, тоже цены без запроса. Но там дают пробовать, чего не бывает в магазинах. Продавщица капает из ложечки на запястье покупательницы свой густой товар, и покупательница слизывает сметану или масло.

Здесь прохладно и тихо. На асфальтированных въездах — следы бесчисленных покрышек. Стоят грузовики, с которых стаскивают рубенсовские туши быков, баранов и свиней. К тугому, сытому запаху примешивается бензиновый душок. Это уже не старинный привоз — это не просто «теленка привезли на продажу». Это — производство мяса, и именно та его часть, которая называется научным словом «реализация».

Над прилавками — названия торгующих предприятий и схемы разделки туш. Изредка пристраивается какой-нибудь жучок со своей убоиной — своей ли, перекупленной. Но, как говорится, общественный сектор давит его со всех сторон.

Реализаторы, или попросту мясники, привычно орудуют своими алебардами. И странно, как точно отсекает такая огромная секира кусочек весом ровно в кило двести — ровно столько, сколько просит покупательница — на борщ и жаркое, мякоть с мозговой косточкой…

В рыбном ряду продают знаменитого южного рыбца.

Столетние деды, провяленные не хуже своего товара, молча предлагают рыбу. Если вы ничего не понимаете в ней — можете к дедам не подходить. Деды молчаливы, как пророки, вышедшие на пенсию. Они не станут втолковывать вам, убеждать или торговаться. Они сто лет вялят и рыбца, и шемайку, и чебачка, они кормили своей божественной продукцией и не таких гурманов, как вы.

А хотите поговорить — пожалуйста: рядом кипятятся торговки. У них товар похуже, зато крику и разъяснений — сколько угодно. Торговки изо всех сил стремятся защемить ваш нос рыбцовой жаброй. Если это не удается — они прикладывают к вашим глазам розоватую спинку и требуют смотреть сквозь нее на солнце.

И, странное дело, покупатель склонен скорее сдаться крикливой бабе, чем внять молчаливому, полному достоинства взору знатока, может быть даже великого знатока рыбного дела.

Кстати о знатоках. Один председатель колхоза, потчуя меня обыкновенной таранкой, приготовленной не хуже самого деликатесного балыка, сказал:

— Трофимыча работа. Восемьдесят два года старику. Ведь скоро, как говорится, унесет с собой тайну.

— Что ж он, такой скрытный?

— Какой там скрытный! Старик плачет — некому передать. Все молодые куда угодно, только не в его дело. А ведь он художник! Ей-богу, художник. Ведь он же рисует! Вы посмотрите, как волоконца лежат, как солнце прогрело, как ветер пропитал! Это же мастерство, наука! Я, грешник, люблю поесть. Но его продукция — это же особое дело. Говорят, боги питались нектаром и амброзией. А почему человеку нельзя? Можно человеку и нужно. Божественная пища полезна человеку, можете мне поверить!

— А где он сейчас, ваш Трофимыч?

— На базар поехал, — развел руками председатель, — на базар. Повез дюжину своих рыбцов. Слыханное ли дело, чтоб такой мастер торчал в рыбном ряду.

— А вы бы ему школу организовали. Неужели учеников не найдете?

— Думаете, легко? Но надо, надо до зарезу. Тут уже два паренька согласны. Это начало будет… Надо вытеснить спекулянта, надо не дать ему дыхать. А для этого продукция должна быть качественной и в неограниченном количестве. Тогда мы и цены будем планировать, потому что цена пойдет без запроса.

Так ставит вопрос человек, заинтересованный в расцвете своего дела…

…А над рыбным рядом южного базара несется призывный клич:

— Зайдите кошкам! Зайдите кошкам!

На юге кошек кормят мальками.

Я вообще не люблю никаких котов, кроме тех, которые ловят мышей, принося тем самым пользу обществу. Южные коты вызывают у меня омерзение. Это — классические захребетники и чужеспинники.

Они словно свидетельствуют, что возле иного дела все еще кормятся дармоеды…

Пылают всеми оттенками костров овощные ряды. Овощи прорываются на южный базар внезапно, как разозленные завоеватели после осады. Они разбегаются по прилавкам, по столам, загромождают навесы, застилают все видимое пространство.

И наиболее отчаянными среди этой необузданной орды слывут помидоры. Они не торопятся. Они долго вызревают на своих серо-зеленых кустиках, прячут в листьях буроватые щеки. Но когда они созрели — удержать их уже нельзя. Сначала редкостные дорогостоящие экземпляры собираются в кучки по три штуки, потом робкие килограммы, и, наконец, начинается их победный поход, к радости покупателя и к огорчению спекулянта.

Их становится много, потом еще больше, они горят алым пламенем, жаркими кострами, щедрыми россыпями. И цены на них катастрофически падают. Сначала пять рублей штучка — побаловать ребятишек; потом десять рублей кило — это уже можно посылку собрать северным родичам, только выбирать нужно бурые, чтоб дозревали в дороге; и, наконец, двадцать рублей корзина — берите, милые, уступлю, только поскорее — портятся!..

— А ну, кому на томат? Кто забыл на борщ? Рубль кило, полтинник кило!

Это победа. Это жестокая расправа с торговыми площадями.

Так можно ходить и любоваться этим овощным изобилием, наблюдая падение авторитета спекулянтки, которая — увы! — приносит первая перекупленный на корню продукт и, пока там раскачиваются организации, коим ведать надлежит, успевает вытащить из рабочего кармана тысяч пять. Больше ей пока не надо: каждому овощу свое время. Она уползает, чтобы неожиданно вынырнуть с драгоценными первыми арбузами, а там и с виноградом.

Жалко смотреть на эту «частную инициативу», жалко и обидно. Частник нахален:

— Дорого? А вы в потребсоюз идите. Там подешевле будет… Недельки через три!

А пока в потребсоюзных лавках — прошлогодние соленые помидоры в трехлитровых баллонах.

Я знаю одного хорошего человека, который при слове «потребсоюз» мрачнеет и уходит в себя.

— Наш колхоз, — говорит он, — может кормить целую Москву овощами круглый год. Но потребсоюз, кум и благодетель, решает иначе. Он берет товару у нас сколько хочет, а хочет он мало, потому что не любит вывозить. А нельзя ли без посредников? Уже, по-моему, настала пора…

Это правда. Колхозы с каждым годом крепчают, становясь подлинными фабриками пищи с твердой производственной базой.

На базаре сущность явлений обнажается удивительно. Если изобилие — так вот оно во всей неописуемой щедрости. Если недостача — «дефицит», так тоже во всей своей суровой прямоте. Спекулянт здесь спекулянт, на нем написано это. Взяточника из надзирателей тоже видать за версту. Но самыми наглыми из базарных наглецов являются «нищие».

У меня сложилось впечатление, что они объединены в какой-то особый орден, вроде францисканцев. Это «идейные» тунеядцы.

Некоторые литераторы любят наделять своих отрицательных типов этакой резвой смелостью, хлестким языком и способностью философствовать. У иного читателя возникает род симпатии к проходимцу.

Чепуха. Ничего, кроме презрения, тунеядцы вызвать не могут. Вот сидит на корточках мордатый дядька. За десять-пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как его списали из армии по поводу ранения в руку или в ногу, он так наловчился выворачивать свои конечности, что может уже с успехом выступать в цирке со смертельным номером.

— Браток, — рычит дядька, — товарищ командующий! Подай своему бывшему воину! А-а-а! Проходишь, интеллигент?!

Эти воинственные нищие помогают выполнять и перевыполнять план водкооборота во всех окрестных забегаловках и гадюшниках. Они не хотят работать и никогда не научатся. Но напрасно думать, что они пали и начисто оторваны от действительности. Они не оторваны. Они знают, что делают.

Как-то группа иностранцев пожелала осмотреть южный базар и, естественно, наткнулась на такого францисканца. Дядька смекнул, что «дело пахнет политикой», и быстро нашелся.

— Кто переводчик? — прохрипел он. — Переводи: я получаю пенсию и ни в чем не нуждаюсь. Но жена пить не велит, а без выпивки русскому человеку — труба! Это все понимают и выручают меня.

Не знаю, удовлетворил ли такой ответ иностранное любопытство, но для нас эта мерзость налицо. Он действительно получает пенсию, он мог бы заниматься делом, но чудовищное отвращение к труду, абсолютное отсутствие чувства человеческого достоинства сделали из него холуя, который гадит среди своих и рисуется перед чужими. Он считает себя «русским человеком» потому, что хлещет русскую водку и эксплуатирует русскую снисходительность.

Нет, это не бедовые горьковские босяки с цветистыми биографиями. Это обыкновенные паразиты, прикрывающие свое тунеядство каким-нибудь полуинвалидным свидетельством с круглой советской печатью, а то и просто унизительной демагогией.

Кстати, бумажка с печатью имеет большое значение на базаре. Ею пользуются в самых разнообразных случаях, и очень часто с целью наживы.

Первой на базаре появляется клубника. Ее называют почему-то «полковничьей ягодой».

Продают эту ягоду гордые красавицы в шелковых платьях. Платья смиряют раскормленные торсы, и кажется, будто под шелком движутся тяжелые жернова. Белые руки красавиц, перетянутые тесными браслетами, до локтей забрызганы клубничным соком, и сквозь эту буроватую пахучую краску сверкают незапятнанные брильянты и изумруды тонких фигурных колец. Брильянты настоящие, изумруды тоже. Красавицы не жалеют шелковых платьев, они следят только за прической: огненно-золотые крашеные волосы захвачены косыночкой и заколоты брошью.

Клубника хороша со сливками — эта истина подтверждается всем видом молочных красавиц. Они стоят, как отобранные для выставки — дородные, крупные и сытые, с подведенными бровями, вычерненными ресницами и жирно смазанными губами. Они с превосходительной усмешкой отвешивают покупателю сто граммов клубники за шесть рублей.

— Берите больше. Смотрите, какая ягода, — говорит красавица спокойно, как королева на приеме.

— Дорого, — отвечает покупатель. — Денег нет.

— А нет денег — надо дома сидеть, — замечает королева, и весь ее облик лучится особым благоприобретенным хамством, так хорошо оттеняемым брильянтами чистой воды.

Это не спекулянтки. Это хозяйки, продающие свою ягоду, выращенную на своих грядках при помощи своих «родственников». Это — дамы с запросами. Именно они подбирают под цвет стен и столов корешки подписных изданий, посещают ювелирные магазины, возят из-за тридевяти земель стильную мебель и сверкают безвкусными, но дорогими нарядами в театрах.

У них есть бумага, позволяющая им «жить для себя». Правда, в этой бумаге прямо не сказано о такой льготе. Там сказано о льготах для какого-нибудь отставника или пенсионера. Но этого оказывается достаточно.

У них есть бумага. Бумага выдана советской властью. Той самой, к которой апеллируют они, когда их прижимает финотдел, и на которую не обращают никакого внимания во все остальное время…

И должно еще пройти какое-то время, прежде чем жизнь расшатает их хорошо налаженное товарное производство с той самой прибылью, которая уносит в желанную даль грезы любого начинающего хапуги…

Есть на южном базаре особое место позади картофельного ряда, в тени складского здания. Пять-шесть старух с лицами колдуний и два-три старика с повадками леших сидят кружком, словно держат производственный совет перед очередным шабашем. Рядом с ними из старых плетенок выглядывает их товар: сушеные листья, зеленоватые и ломкие на вид, таинственные пучки и прутья, бывшие цветы странной, небывалой формы и загадочные коренья.

Это — знахари со своими травами. Собственно говоря, травы эти уже переведены в другое качество. Это уже не просто лекарственные растения, это — зелье, колдовское зелье от немочей, возможно даже заговоренное…

— Что это за корень? — робко спрашивает любопытный, указывая пальцем на диковинное произведение природы, не похожее ни на что на свете.

— Корень простудного характера, — постным голосом поясняет колдунья, а кривой леший, рекламно подбросив на сухой ладони килограмма два диковины, добавляет:

— На водке его настоять и растираться. Как радикальное вещество.

Нет, положительно колдуны читают газеты, может быть даже «Медицинский работник».

Кривой леший прокалывает любопытного единственным глазом и, мгновенно выведав все его задние мысли, спокойно говорит:

— Напрасна ваша недоверчивость… Только некультурный человек не доверяет народным средствам, тибетской медицине и гомеопатическим дозам.

И дилетантская некультурность начинает подрагивать перед глубокой эрудицией специалиста. Черт его знает, что у него на уме! Вот возьмет и заколдует, превратит в сушеную ящерицу…

А леший уже делает свое дело. Он сыплет цифрами и именами, он обволакивает фамилиями знаменитых профессоров, ослепляет авторитетами медицинских светил, разделяющих его точку зрения на человеческий организм.

И организм не выдерживает. Организм машинально выкладывает двенадцать рублей, получает взамен два килограмма ботаники, идет в гостиницу, запирается в номере и мучительно думает:

«На кой черт я его купил? Что мне с ним делать?»

Но когда постоялец покидает город, бросив свое снадобье, начинается цепная реакция: горничная, убирая за клиентом, находит полный кувшин радикального корня и, опознав его, говорит начальнице этажа:

— Смотри-ка! Даже такие культурные люди, как клиент из шестидесятого номера, лечатся травами!

Через несколько дней кривой леший уже присовокупляет к своей агитационной беседе фамилию писателя, который вылечился травами от всех писательских недугов, и это обстоятельство создает писателю славу неизмеримо большую, чем все его произведения, которые никто не читал…

И все-таки они чертовски много знают, эти колдуньи и лешие! Они занимаются своими травами не один десяток лет, они хранят тайны, переданные им знахарями старших поколений, тайны, перетащенные из глубокой древности.

Возможно, кривой соблазнитель — шарлатан, но несомненно другое: ассортимент трав, предлагаемых в аптеках, несравненно беднее природных богатств, лежащих в пыльных кошелках базарных фармацевтов. Эти не пишут культурных названий «herba такая-то», у них и названия какие-то дикие и по-полевому душистые. Но они много знают, а ученым фармацевтам все как-то недосуг заняться народной медициной и решительно, без городского снисхождения, заинтересоваться — что это толкут в своих ступах таинственные колдуны…

Проблемы эстетического воспитания масс занимают на базаре не последнее место. Ими заняты не только официальные организации, специализирующиеся на этом поприще. Ими заняты отдельные лица, объединяющиеся в подпольные тресты, которые при помощи базара насаждают свой вкус по цене, не превышающей доступную.

Об этом, конечно, писали тысячу раз. И девятьсот девяносто раз заканчивали свои статьи призывом выпускать побольше дешевых репродукций с великих картин, дабы перешибить ядовитых лебедей по трояку за аршин.

Беру на себя смелость утверждать, что лебедь будет продан на базаре с гораздо большим успехом, чем, скажем, «Неизвестная» Крамского, даже предлагаемая в подлиннике. Черный лебедь в золотой короне, да еще рядом венецианская гондола, в которой красавец гусар говорит роковые слова продавщице газированной воды в подвенечном платье. Все это происходит на фоне санатория, скопированного с плаката «Храните деньги в сберкассе». А из-за мыса выплывает дизель-электроход «Россия».

Где еще, у какого там великого художника вы найдете сразу столько «красоты»? И все это стоит всего восемь рублей! Одной краски пошло, почитай, рубля на четыре. И на четыре рубля таланту.

Какая там Диана или Мадонна может сравниться с Матильдой работы неизвестного пошляка? Во-первых, Матильда одета, и одета хорошо, то есть в парчу, бархат и атлас. Она возлежит на топчане, обитом теми же тканями. Над ней занавески, рядом находится верный пес, у стены — книжная полка, с потолка свисает электрический абажур, в окно заглядывает ресторанная пальма, увитая цветущей лианой, а в комнату влетает белый голубок с засургученным пакетом в клюве.

Что же происходит? Как же с этим бороться?

Прежде всего обратите внимание на бесчисленные казенные щиты, рекламирующие прекрасную жизнь. Они украшают брандмауэры обступивших базар домов. Чем они отличаются от описанного эстетического товара? Пожалуй, только размерами и ценой. Эти рекламы обходятся государству значительно дороже, чем какая-нибудь Матильда покупателю.

Смотрите, как нарисованы эти плакаты. С каким сладострастием хватаются изображенные на них счастливчики сразу за телевизор, автомобиль, санаторскую колонну, пароход, за лампы, за мебель, за все, за что можно ухватиться.

И все это хватание происходит на лакированном фоне все тех же пальм и всемогущих сберегательных книжек. И все это под сакраментальным призывом: «Накопил — купил». Или, говоря проще: «Копите на шикарную жизнь!»

Сберегательную книжку, облигацию, аккредитив надо рекламировать. Но неужели нельзя это делать весело, без мещанской кондовости, без сундучного представления о выгоде быть вкладчиком сберкассы? Неужели нельзя строить рекламу с учетом человеческого достоинства, а не базарного вкуса?

День за днем можно наблюдать, как растет предложение, регулируются цены. И следует сказать словами, уже приведенными в этих заметках:

— Надо не давать дыхать спекулянту, надо задушить его изобилием продуктов и освободить рабочий карман от дани тунеядцам.

И способствовать этому сможет только великое немереное богатство, разложенное на колхозных прилавках. Оно растет. Вместе с ним растет требование высокого качества товара, растет возможность выбирать, следовательно, влиять на производителя.

А пока на базарах шебаршат клубничные королевы, наглые перекупщицы, шарлатаны и францисканцы…

И это должно беспокоить каждого, кто ест потому, что работает…