Глава 68

Ксандер

In This Shirt — The Irrepressibles

На третью ночь что-то меняется.

Раздается оглушительный грохот, и я резко просыпаюсь, мгновенно вскакивая на ноги со своего места на полу пещеры рядом с роялем.

Вокруг темно, но я отчетливо вижу, что аквариум, который я водрузил на рояль, разбит вдребезги, а по полу разлита вода.

Среди прозрачных осколков валяются водоросли и камни, а когда я огибаю инструмент, то вижу Аурелию. Она вернулась в человеческий облик и задыхается, выплевывая воду из легких. Она тяжело дышит и кашляет, зажмурив глаза, а ее грудь двигается со свистом.

Я сразу замечаю, что отсеченная нога отросла до колена, но на конце она красная и сочащаяся кровью.

— Аурелия! — кричу я, бросаясь прямо по стеклу и падая на колени рядом с ней.

Она открывает глаза, бросает один взгляд на меня, другой — на ногу, и заходится в крике.

— Нет! — говорю я, прижимая ее мокрое тело к груди. — Нет, все хорошо! Все…

Она не перестает кричать. Она не сопротивляется. Ее тело обмякло, и я понятия не имею, как у нее это получается, но она даже не прерывается, чтобы перевести дух. Ее крик длится бесконечно, без единой паузы.

Этот звук режет уши, но я все равно крепко держу ее.

— Аурелия! — зову я в полный голос, потирая ее мокрую обнаженную спину. — Аурелия!

Она не слышит.

— Обернись! — кричу я в ответ. — Обернись, черт тебя дери!

Она продолжает издавать этот жуткий, пронзительный визг чистого ужаса.

Я понимаю, что должен сделать. Опускаю ее на пол, где она лежит, широко разинув рот и направляя свой крик под самый свод пещеры. Затем бью ее вспышкой огня прямо в шею. Она яростно вздрагивает, и крик на секунду обрывается.

— Обернись! — приказываю я.

Она подчиняется.

Ее тело мгновенно сжимается, кожа становится синей и бугристой, руки и ноги сливаются в одно целое, а голова исчезает в очертаниях морской звезды. Я быстро подхватываю ее на руки.

Но тут до меня доходит, что у нас нет воды. Она задохнется за считаные секунды.

— Сука! — ругаюсь я. — Обер… — я осекаюсь на полуслове, потому что в кого ей оборачиваться? В животе все переворачивается: я осознаю, что решение здесь только одно.

— Обернись змеей! — рявкаю я, вливая в голос импульс силы. — Сейчас!

Она, должно быть, чувствует этот приказ, потому что тело начинает меняться, вытягиваясь в длину, а кожа становится гладкой и прохладной. Снова появляются голова и глаза, а по обе стороны морды раздувается капюшон.

В моих руках Аурелия сворачивается тугими кольцами в змеином облике. В облике, где нет отсеченной ноги, на которую можно смотреть. Из-за которой можно кричать.

Я прижимаю Аурелию к груди и впервые за восемь лет рыдаю. Вот только из глаз катятся вовсе не слезы.

— Это я сделал, — шепчу я, пока жидкость струится по обеим щекам, обжигая кожу. — Я сотворил это с тобой.

Остается надеяться, что магия Костеплета исцелит ногу, пока она находится в спячке. Я переношу ее к вороху одеял в углу пещеры и устраиваю на своей голой груди.

Образ ее человеческого лица, когда она увидела то, что осталось от ноги, навечно врезался в память. Воспоминание об изданном ею звуке… Этот чистый ужас до сих пор звенит в ушах. То была не просто физическая боль.

Так кричат те, кого пытают.

Рука дрожит, когда я осторожно кладу ее на мягкое тело змеи. Я позволяю своей исцеляющей силе просачиваться сквозь чешую, подобно тому как солнечный свет впитывается в кожу.

— Прости меня, — шепчу я, но голос звучит надтреснуто, будто сухой обгоревший лист. — Аурелия, прости.

Возможно, теперь она наконец-то меня слышит.

* * *

Дни тянутся один за другим. Я неизменно укладываю Аурелию в облике кобры себе на грудь и направляю в нее силу. Я ненадолго отлучаюсь, чтобы перекусить и привести себя в порядок, а затем спешу обратно и снова лечу ее. Предлагаю еду, и иногда она соглашается. Я заношу данные о кормлении в блокнот с дотошностью ученого. Мне доводилось бывать в их окружении достаточно часто, чтобы понимать, насколько важна точность в деталях. Так что я записываю практически все.

Именно благодаря столь пристальному наблюдению я замечаю, что она вообще перестает реагировать. Паника едва не накрывает меня с головой, но тут я вижу, что ее чешуя выглядит тусклой и сморщенной. Быстро отыскав в телефоне фотографии линьки змей, я выдыхаю с облегчением.

В течение нескольких дней Аурелия сбрасывает кожу, но поскольку она лежит неподвижно, процесс идет тяжело. Обычно змеи трутся о шероховатые поверхности, а она сейчас этого сделать не может.

Поэтому я решаю ей помочь.

Я согреваю ее своей силой и приношу неглубокую миску с теплой водой. Мне уже доводилось мыть ее раньше, но никогда в таком обличье, и после некоторых колебаний я аккуратно поднимаю ее и опускаю в устроенную купальню.

Кажется, ее мышцы при этом расслабляются, и я, удовлетворенный результатом, начинаю осторожно тереть чешую. Она слегка извивается, и мне становится интересно, насколько это осознанно.

Внезапно происходящее начинает казаться чем-то очень личным. Чем-то, что Дикарь или Лайл не раздумывая пожелали бы сделать для нее. Или, возможно, чем-то, что она предпочла бы делать в полном одиночестве.

Будь она в здравом уме, ни за что не позволила бы мне помочь с подобным. Загнав эту мысль поглубже, я аккуратно протираю мочалкой участок за ее головой. Из-под старого чехла проглядывает новая чешуя, и при виде нее у меня в душе что-то отпускает.

Требуется два дня моих забот, прежде чем кожа сходит целиком, оставляя в руке сухой, хрустящий, грязно-белый слепок. Поразмыслив, я нахожу одну из своих шкатулок для безделушек, вытряхиваю содержимое, укладываю шкурку внутрь и запечатываю своей силой.

Взглянув на ее свернувшееся кольцами тело в гнезде из одеял, я сглатываю подступивший к горлу комок. Пусть все это пока останется тайной между мной и коброй-Аурелией.

Возможно, и вообще вся эта история должна остаться только между нами. Потому что я чувствую: близится время, когда она очнется и полностью придет в себя. И когда это случится, я буду последним, кого она захочет увидеть.