Глава 57

Аурелия

Этим вечером за ужином у меня дрожат руки. Я сижу одна в выделенной мне комнате — пустой, с обычной односпальной кроватью, застеленной белым кружевным покрывалом и хлопковым бельем. Окон здесь нет, а дверь отлита из металла. Мне зябко за маленьким столом, который тоже сделан из стали и намертво прикручен к полу.

Здесь все кажется куда больше похожим на тюрьму, чем в поместье Дракос. Я пытаюсь взвесить свои шансы, но в голове мутно, будто там взболтали банку с газировкой. Возникает странное ощущение, будто в этой камере заперли кого-то другого. Словно это кто-то чужой мерзнет изнутри и цепенеет снаружи.

Единственный плюс — еда приготовлена на совесть, пусть во рту она и кажется на вкус как пепел. Классический запеченный цыпленок с картофелем и свежий салат из огурцов и рукколы. Еще мне принесли апельсиновый сок и какие-то пилюли, пахнущие витаминами. По крайней мере, морить меня голодом она не собирается.

Ближе к ночи свет гаснет, так мне дают понять, что пора спать. В темноте я добираюсь до уборной, а затем ложусь в постель, кутаясь в белоснежные простыни.

Я не могу заставить себя закрыть глаза. Мне нужно, чтобы они оставались открытыми. Нужно караулить момент, когда она придет за мной. Мне необходимо придумать, как отсюда выбраться.

Мысленно кляня себя за то, что не догадалась спланировать побег раньше, я восстанавливаю в памяти события уходящего дня, подсчитывая, сколько раз могла бы обернуться птицей и улететь. Но полет был невозможен. Здесь в каждой комнате торчат вооруженные звери, да и сопровождали меня повсюду анимусы с пушками наперевес. От них исходит совершенно иная угроза, которую нельзя недооценивать. Достаточно одного меткого стрелка, чтобы подбить мне крыло и повалить наземь.

Плотный, тяжелый комок страха, засевший глубоко в утробе, так и не дает мне уснуть.

* * *

Следующим утром она заставляет меня томиться в ожидании.

Через окошко в двери мне не дают ни крошки еды, а сколько я ни напрягаю слух, за стеной царит полная тишина.

Часы тянутся один за другим, и, чтобы хоть чем-то себя занять, я меряю шагами комнату от стены до стены. Мне уже приходилось сидеть в изоляторе, так что к подобному не привыкать. Но Соломон и остальные ученые никогда не говорили мне откровенных гадостей. Никогда не угрожали с такой леденящей душу прямотой.

А глядя на Коллекционершу, я понимаю, что она не из тех, кто бросает слова на ветер. У нее есть план, и она приведет его в исполнение.

Примерно к вечеру, судя по моим ощущениям, в дверях звякает замок. Я замираю, сердце бешено колотится, и она неторопливой, вальяжной походкой переступает порог.

Я лихорадочно соображаю, не стоит ли напасть на нее прямо сейчас и покончить с этим. Броситься на нее и… Но следом за ней в палату мгновенно вваливаются не меньше шести охранников, которые берут нас в кольцо с оружием наготове.

— Даже не пытайся, — сухо роняет она, оглядывая меня с ног до головы. — Они сделают так, что тебе будет очень больно.

Мне остается лишь хлопать глазами, заставляя свои напряженные, готовые к бою мышцы расслабиться. Мужской запах охранников зажимает меня в тиски, бьет в голову и вызывает головокружение. Я шумно выдыхаю, чтобы скрыть накатившую тревогу:

— И каков план на сегодня?

Она обнажает зубы в улыбке. Сегодня на ней желтое кружевное платье, завязывающееся на груди. На редкость жизнерадостный наряд для такой, как она. На мне же по-прежнему черное платье из поместья. Его давно пора постирать, но ничего другого мне не дали, а просить я не стану.

— Я хочу кое-что тебе показать.

О, значит, мне предстоит увидеть что-то еще.

— Великолепно, — натянуто отзываюсь я.

Она дарит мне понимающую ухмылку, после чего меня выводят из комнаты и ведут по коридору вглубь дома. Камера находится на первом этаже, поэтому я ничуть не удивляюсь, когда она подводит меня к лифту, который спускается на несколько ярусов вниз.

Пока я стою в окружении металла и конвоя, слушая механическое жужжание, мне невольно вспоминается особняк Полупернатого и другое подземелье, обустроенное под землей.

В таком же подземелье я когда-то встретила своих истинных, мне не стоит бояться.

Вот только твои истинные — монстры в своих видах, напоминает мне внутренний голос. А монстров как раз и держат в подземельях.

Когда лифт останавливается и издает мелодичный сигнал, Коллекционерша выглядит загадочно и возбужденно. Двери разъезжаются, открывая вид на залитый ярким светом абсолютно белый коридор с чередой стальных дверей. Судя по всему, мрак — не ее стихия. Она выводит нас наружу, от нее так и прет безудержное, почти лихорадочное веселье, а походка становится чуть ли не прыгающей. Мне до смерти интересно, что вообще способно так сильно раззадорить эту кровожадную тварь.

Мы останавливаемся у одной из дверей, и охранник отпирает ее тяжелой связкой ключей.

— Не бойся, — чуточку запыхавшись, успокаивает меня Коллекционерша, ее зрачки расширены от возбуждения. — Он не из буйных.

Створка распахивается, являя взору кромешную тьму. Но солдаты, не обращая на нее внимания, уверенно шагают внутрь, увлекая меня за собой.

Стоит двери захлопнуться за нашими спинами, как мы оказываемся заживо погребены во тьме. Сердце оглушительно стучит в ушах, пока я тщетно пытаюсь разглядеть, что за монстра, предмет такой гордости и радости, она здесь прячет.

Мягкий теплый свет начинает расплываться из темноты с поворотом регулятора. Это маленькая лампочка, вкрученная в углу явно в последний момент, но ее лучи выхватывают из темноты то, чего я никак, даже в самых смелых фантазиях, не ожидала увидеть.

Среди разбросанного сена на боку лежит зверь — неподвижный, покинутый всеми, с подогнутыми копытами. Под скудным светом мерцает серебристая шкура. Из лба растет длинный, мощный рог. Он излучает собственное свечение, потускневшее, как мне кажется, из-за…

Я не могу дышать. Не могу моргать. Не могу оторвать взгляд от ужаса, который разворачивается перед моими глазами. Это создание света и красоты… кто-то жестоко травмировал.

На крупе виднеется почерневший круглый след — гноящаяся, пораженная некрозом рана.

Коллекционерша мечтательно вздыхает.

— У вас есть единорог. — Мой собственный голос кажется мне бесконечно далеким. — И вы держите его в темноте.

— Из тебя можно вырастить много Костеплетов, Аурелия, — томно отвечает она. — Но это самец. Он не способен продолжить свой род в одиночку.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я с трудом отрываю взгляд от несчастного животного и смотрю на нее с глубочайшим, мрачным неверием:

— Он так и не признался, в чем заключаются силы его ордена. Как видишь, я не могу рисковать и пытаться переубедить его по-хорошему. Эта рана не заживает, из чего я делаю вывод, что он болен. Тебе придется исцелить его. Тебе ведь уже доводилось лечить мифических тварей.

Она имеет в виду одного конкретного василиска, который точно так же в полном одиночестве лежал в темном каземате.

— Ему нужно видеть луну! И солнце! Вот почему он болен! — Эта жалкая пародия на свет в углу едва ли способна заменить для него настоящее солнце.

Но стоящее передо мной чудовище лишь качает головой:

— Я не могу этого позволить. Я заполучила его с огромным трудом. И не стану рисковать, чтобы меня раскрыли.

Мои губы кривятся в глубочайшем презрении. Эгоистичная сточная тварь.

— Неужели ты не понимаешь, Аурелия? — настаивает она. — Кто бы отказался от семени единорога? Самого величественного существа во вселенной. Понести от него было бы величайшей честью. Для тебя это станет огромной наградой.

Вот только к горлу подступает тошнота, а вместе с ней в глубине души поднимает крылья глухой протест. Я снова перевожу взгляд на единорога:

— Конечно, я попробую ему помочь, — тихо говорю я. — Можно мне подойти ближе?

— Руками не трогать! — резко отрезает она.

Я вздрагиваю от столь внезапной перемены тона.

— Я знаю, на что ты способна. Никаких прикосновений. Лечи его на расстоянии. Ступай и встань вон там. — Она указывает на пятачок рядом с охранником по другую сторону от единорога.

В этот миг во мне вспыхивает неистовое желание уничтожить того, кто сотворил подобное.

— Чем вы нанесли эту рану? — спрашиваю я сквозь зубы.

Коллекционерша подходит ко мне вплотную и скрещивает руки на груди:

— Электрошокером для скота.

У меня едва глаза на лоб не лезут от дикого, болезненного потрясения:

— Вы с ума сошли!

— Делай, что тебе сказано, иначе я прикажу прострелить тебе ногу.

Презрительно фыркнув, я опускаюсь на корточки, чтобы получше разглядеть его морду. Глаза единорога закрыты, длинные серебристые ресницы опущены вниз. Интересно, какого цвета радужка. Его грива напоминает мне о Косе, и сердце на миг болезненно сжимается, пока я не замечаю, что пряди волос источают собственное мягкое свечение.

Я качаю головой. Невероятно.

Кто ты?

От неожиданности я резко вдыхаю воздух. Его голос похож на блеклый луч луны, упавший на бескрайнее поле. Он каким-то чудом кажется одновременно темным и светлым.

Меня зовут Аурелия.

Ты похожа на меня.

Мне хочется горько усмехнуться такой шутке:

Я никогда не смогу с вами сравниться.

Мне еще не доводилось встречать скромных Костеплетов. — В его тоне звучит сухая улыбка.

Все мое тело цепенеет, едва смысл его слов доходит до сознания. Мне почти страшно спрашивать:

Вы встречали других Костеплетов?

Его веки подрагивают и приоткрываются. Коллекционерша шумно выдыхает.

На меня смотрят фиалковые, нежно-пурпурные ирисы. Изучают. Словно лаванда под полуденным солнцем.

Многих, — произносит он. — Неужели здесь совсем никого из них не осталось?

В горле у меня мгновенно пересыхает:

Думаю, нет. Я одна. Но… что именно вы имеете в виду под словом «здесь»?

Он смотрит на меня, и на мгновение в его взгляде проскальзывает безграничная скорбь:

Единороги способны странствовать между мирами, Аурелия. Но обещай, что ты не выдашь ей этого.

Сердце заходится в бешеном ритме, и я прижимаю к нему ладонь:

Я унесу эту тайну с собой в могилу.

— Что он говорит? — Голос Коллекционерши режет слух, точно нож. — Он разговаривает с тобой, я знаю!

Я бросаю на нее раздраженный взгляд и вижу, что ее лицо искажено завистью.

— Он говорит, что ему больно. Говорит, что ему нужны луна и бескрайнее поле.

Она досадливо машет рукой. Стоящий рядом со мной оборотень-кенгуру шевелится, и внезапно в мое плечо утыкается дуло автомата.

В унынии я закрываю глаза, а затем высвобождаю свою силу, заставляя ее коснуться самых краев сознания этого величественного создания.

— Позволите? — спрашиваю я вслух. — Простите, я не знаю вашего имени.

Он уверенно моргает один раз, и на моих губах на мгновение проскальзывает тень улыбки, после чего я направляю поток магии прямо к этой жуткой ране. Моя птичья сила буквально устремляется туда, готовая помочь, готовая услужить. Омертвевшие верхние ткани необходимо убрать, чтобы дать толчок росту молодой плоти. Моя магия слой за слоем вычищает гнилую кожу, заставляя ее сойти и побуждая белые кровяные тельца атаковать бактерии. Ему больно, я знаю это, однако единорог даже не вздрагивает, лишь снова смыкает веки.

Его аромат едва уловим, словно вся магия сжалась внутри, помогая сберечь остатки сил. И все же этот запах не похож ни на что из того, с чем я сталкивалась прежде. Он дикий и первобытный, будто тысяча коней несется по прерии, но в то же время нежный и чувственный, словно ласка любовника. Этого аромата хватило бы, чтобы влюбить меня в себя, не будь я уже суженой Региной для пяти других мужчин. Неудивительно, что Коллекционерша ослеплена им и одержима куда сильнее, чем любой дракон в разгар золотой лихорадки.

По спине струится пот, и я слегка покачиваюсь на месте, пока моя сила рекой вливается в его тело. Он словно заглатывает ее целиком — этот поток его голода кажется бесконечным. Нахмурившись, я разрываю контакт и перевожу взгляд на свою тюремщицу:

— Мне придется прийти еще раз. Рана слишком глубокая.

Она сухо кивает с места, откуда наблюдала за мной, после чего разворачивается на каблуках и направляется к выходу.

Я поднимаюсь на ноги, бросая на него еще один полный тоски взгляд.

Лориан, — тихо говорит он. — Передай всем, что меня звали Лориан.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он уверен, что умрет здесь. Думает, что это его конец, и, возможно, так оно и есть.

Из бездонной пропасти в самой моей глубине поднимается нечто исполинское. Что-то массивное, тяжелое и твердое, сотканное из яростного пламени, острых когтей и рыка, способного сотрясать горы.

Когда мне в спину бесцеремонно толкают дуло оружия, я послушно следую за Коллекционершей прочь из камеры, возвращаясь под холодный белый свет коридорных ламп.

И только когда дверь за нами закрывается, я поворачиваюсь к ней лицом. Медленно, с абсолютной решимостью я делаю к ней один-единственный шаг. На меня в упор направляются стволы — слишком много, чтобы сосчитать. Но мне уже плевать.

— Я хочу, чтобы вы кое-что уяснили, — шиплю я, пока глаза наполняются слезами ярости, но я не моргаю, впиваясь в эту крокодилицу яростным, смертоносным взглядом. Мой голос дрожит, но вовсе не от страха. — Вы меня не сломаете. Ни здесь. Нигде и никогда. Пытайте меня, насилуйте, бросьте гнить, забудьте в этой темноте, но знайте: я никогда, ни в этой жизни, ни в любой другой. Не. Сдамся. Вам.

Она безмолвно изучает меня, тоже не моргая и сосредоточив на мне все свое хищное внимание. Я вижу: она понимает, что я права. Возможно, она ожидала этого от того, прошлого Костеплета. А может, думает, что эта игра принесет ей удовольствие.

Затем в ее глазах что-то меняется. Какое-то решение принято.

— Что ж, хорошо, Аурелия, — в ее голосе звучит нотка тихого смирения. — Очень хорошо.