Глава 44

Аурелия

Меня увозят с ярко освещенной сцены, и в животе разливается мешанина из тревоги и смятения. Торги прошли предсказуемо, но я не ожидала такого количества анонимных покупателей. На аукционе Косы подобных персонажей я не помню, и от мысли, что бог весть кто жаждет заполучить кусочек меня, становится не по себе.

Вокруг темно. Упырь шевелит пальцами на пульте управления и катит меня за сцену, в другую комнату. Затем он наклоняется к клетке и вынимает шариковый кляп. Я облизываю сухие губы, из-за чего он пялится на меня.

— Нравится то, что видишь, владыка василисков? — мурлычу я.

Он скалит клыки, после чего спрыгивает вниз, с силой встряхнув клетку. Я тихо матерюсь, когда эти жуткие шипы вонзаются в кожу.

— Сомкнуть ряды! — рявкает Упырь. — Мы не отдадим товар, пока не переведут деньги. До тех пор охраняйте ее ценой собственных жизней. Если с ней что-то случится, я заберу ваши.

Впервые с самого начала этого балагана он отходит от меня.

Змеиная гвардия плотным кольцом обступает клетку, повернувшись спиной ко мне и вскинув оружие. И тут же принимается сплетничать.

— Скоро узнаем, кто это был, — звучит громкий голос. — Угомонитесь.

Одна из охранниц опускает капюшон, и я с удивлением узнаю знакомое лицо. Это Наталия — змея, с которой я выросла. А еще я отпустила ее, когда Коса, Дикарь и Ксандер несколько дней держали ее в плену. Как ни крути, она все еще мой враг.

— Небось наслаждаешься зрелищем? — спрашиваю я, кивая на себя.

Наталия передергивает плечами, хотя лицо ее не выражает никаких эмоций.

— Есть немного.

И то верно. Ее друзья мертвы из-за меня. Конечно, они сами сначала похитили меня и хотели пытать, пока не пришел Ксандер и не прикончил их, но мертвецами они от этого быть не перестали.

— А по условиям договора она должна забеременеть? — интересуется другой женский голос из-под капюшона, так что лица не разглядеть.

— Погоди, так этот аукцион устраивали не ради того, чтобы оставить ее себе? — спрашивает один из бойцов.

— Ну и кретины же вы, — бросает Наталия. — Ее выкупили только на время течки. Весь смысл в том, чтобы использовать ее для восстановления вымирающего вида. Думаете, с чего бы Дэмиен Агнис так раскатал губу?

Снова шепотки.

— Столько деньжищ ради одной недели — это же безумие.

— Ну, если они обрюхатят ее, она выйдет из строя на девять месяцев, — рассуждает Наталия. — Так что, по сути, они заплатили за девять месяцев.

Я сухо моргаю, глядя на нее, а внутри все горит так, словно там прошлись наждачкой до самого мяса.

Я сама этого хотела. Сама на это подписалась. И винить мне некого, кроме себя.

Шум снаружи обрывает мои мысли.

— Зверь, который войдет в эту дверь, и есть тот мужик, что попытается сделать ей ребенка, — говорит один из генералов, поудобнее перехватывая автомат. — Поживее, парни. Сюда идет богатый ублюдок.

Вот только когда дверь с грохотом распахивается и крики Дэмиена Агниса и Коллекционерши становятся оглушительными, в комнату размашистой походкой входит Ксандер.

Я шумно выдыхаю, и сковавшее меня напряжение мигом улетучивается.

— Ну и кто он, в конце концов? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Это он! — отвечает на мой вопрос влетевший следом за Ксандером Дэмиен. — Ах ты жулик ебаный!

Ксандер замирает в середине шага. Впрочем, это скорее не просто заминка, а затишье хищника перед броском. Он разворачивается на каблуках и шагает к Дэмиену. Оба они высокие, как и положено мифическим мужчинам-перевертышам, но Дэмиен на два дюйма ниже Ксандера, в котором без малого семь футов (прим. пер. около 213 см). Поэтому, когда Ксандер встает к нему грудь к груди, он смотрит сверху вниз в задранное лицо повелителя фениксов.

Старая птица бледнеет под стать своему белому блейзеру.

В комнате воцаряется гробовая тишина. Ксандер рычит самым тихим, самым смертоносным голосом, на какой только способен:

— Назови меня так еще раз, фениксово отродье, и я закончу то, что не дорезал Лайл Пардалия.

Одно дело, когда Ксандер грубит мне, но когда он мешает с грязью Дэмиена Агниса — это просто музыка для моих измученных ушей.

— Браво, браво! — поддакиваю я, хлопая ладонями по прутьям решетки.

Наталия и еще несколько змей косятся на меня, и по их взглядам понятно: они считают меня умалишенной. Следом за ними в комнату заходят и другие звери — Флорес, Мейс Нага, аукционист и еще несколько покупателей. На их лицах застыла смесь злости и изумления.

— Видите это? — рычит Ксандер, указывая на мой золотой ошейник. — Это значит, что я могу делать все, что мне, блядь, захочется. И раз уж я заплатил за нее, она принадлежит мне.

Мне приходится придержать челюсть, чтобы та не отвисла. Покупателем-победителем оказался Ксандер.

Аукционист лишь разводит руками:

— Случай, пожалуй, беспрецедентный, но правилами это не запрещено.

Флорес смотрит на сына так, будто готов придушить его на месте. Полагаю, он так и сделает, когда они вернутся домой. Денег они на этом не заработают. Аукционист выводит остальных зверей обратно, оставляя лишь Ксандера и задержавшегося Мейса Нага.

— Будут последствия, — тихо произносит Мейс. — Я свои деньги получил, так что претензий не имею. Но остальные…

— Как ты и сказал, Мейс, — цедит Ксандер, даже не глядя на него и направляясь ко мне. — Ты свои деньги получил. Я ухожу.

Змеи расступаются, и Ксандер раздраженно машет рукой. Дверь со скрипом открывается.

— Вон.

Это звучит как непреклонный приказ.

Дважды повторять мне не приходится.

— Ой, а я ведь только начала привыкать, — говорю я, аккуратно выбираясь из тисков шипов и ступая на первую ступеньку.

Ксандер рычит на меня и делает резкое движение кистью — золотая цепь снова намертво защелкивается на ошейнике. Еще один взмах его рук, и обе пары кандалов с грохотом падают на пол.

Я облегченно вздыхаю, но тут он оборачивается и резко дергает меня на себя. Я спотыкаюсь и плетусь за ним, пока змеи в полном шоке хлопают глазами на это зрелище.

Стоит мне вынырнуть из ледяного оцепенения своей большой белой акулы, как эмоции обрушиваются на меня подобно грохоту тарелок в оркестре.

Что именно он собирается делать с вещью, которую приобрел за двадцать пять миллионов? Да и вообще, какого черта? Я знала, что он богат, но чтобы настолько?

— Ты чертовски богатый, — выдаю я.

Это хоть как-то его цепляет. Он резко останавливается, разворачивается и прожигает меня взглядом белых глаз.

— Я, Ксандер, мать твою, Дракос, — бросает он, после чего снова отворачивается и идет дальше.

Тогда до меня доходит, и часть сомнений и путаницы рассеивается. Дело в уязвленном эго. В эго размером с дракона.

Кое-кто просто не справляется со своим драконом.

Ксандер резко оборачивается во второй раз, и я, охнув, понимаю, что ляпнула последнюю мысль вслух. Он тычет в меня пальцем, поджав губы в узкую линию:

— Не зли меня, блядь, Отродье.

Он снова отворачивается, и я тут же хватаюсь за эту блестящую возможность:

— Ну, ты выложил за меня двадцать пять миллионов. Полагаю, какое-то время можешь называть меня как душе угодно.

Когда мы выходим на улицу, в воздухе стелется черный дым. Меня забавляет разница между тем, как я покидаю это здание, и тем, как меня сюда привезли. Неужели отцу действительно плевать, раз уж он получил свои деньги?

Признаться, это немного задевает.

— Какую песенку ты слушал, пока торговался за меня? — щебечу я, семеня за его широкими шагами по бетонной парковке. — «Candy Shop»?

Он издает чисто драконье фырканье, а я, довольная как слон, ухмыляюсь в ночную прохладу.

— А если меня тут кто-нибудь украдет? — рассуждаю я вслух. — Охраны-то поубавилось.

Из Ксандера валит черный дым, и его голос звучит громко, утробно и глухо:

— Пускай, блядь, попробуют. Никто не посмеет. А если и сунутся, то сдохнут до того, как коснутся земли.

— Точно? — подначиваю я.

В воздухе внезапно пахнет гарью, и моя ухмылка становится еще шире. Если бы я знала, что пробудить собственнические инстинкты дракона Ксандера так весело, я бы сделала это давным-давно. Похоже, крупные покупки действуют на него как триггер.

— Ты каждые выходные спускаешь столько денег? — приторно-сладким голосом интересуюсь я. — Мне стоит чувствовать себя особенной? О! — ахаю я от внезапного озарения. — Меня теперь запрут в твоем хранилище? Буду лежать в сохранности рядышком с остальными золотыми слитками и диадемами? Мне разрешат спать на горе золотых монет? — Я на секунду умолкаю, оглядываясь по сторонам, но вокруг ни души. Остальные, должно быть, все еще судачат внутри. — Или все твое барахло просто позолоченное и золото там фейковое, потому что…

Ксандер резко разворачивается и хватает меня за шею. Я вскидываю руки, когда он утыкается своим носом прямо в мой.

— У меня нет ничего позолоченного, — яростно рычит он с явным отвращением. — У меня нет ничего дешевого. Все, чем я владею, бесценно. Это мое сокровище.

Я тихонько смеюсь:

— И я тоже?

— Да.

Он резко выпускает меня, и я остаюсь стоять, ошарашенная его словами.

— Это была оговорка по Фрейду, — процеживает он сквозь зубы, когда мы подходим к машине.

К моему удивлению, это роскошный спорткар бутылочно-синего цвета. Из тех, что выглядят обтекаемыми, дорогими и мощными. Полагаю, именно на нем он ездит, когда не перевозит меня в клетке. Он открывает водительскую дверь и жестом показывает, чтобы я залезала внутрь.

— О, я за рулем? — спрашиваю я с каким-то легкомысленным восторгом. — Ладно! Давненько я не водила, но без проблем.

Он раздраженно рычит:

— Нет, не ты. Ты сядешь на пассажирское сиденье через эту сторону.

Я кривлюсь, глядя на цепь:

— Да отцепи ты ее.

— Нет, — его ноздри раздуваются.

— Что за бред? Это же глупо.

Ксандер просто стоит на месте, не мигая уставившись на меня горящими глазами, а из его ноздрей, словно токсичный газ, струится черный дым. Его плечи ходят ходуном от страшного напряжения.

— Ты не хочешь размыкать цепь, — произносим мы одновременно, пока я на ходу решаю это как квадратное уравнение. — Ты не хочешь разделяться… со мной?

Он по-прежнему молчит, лишь тяжело дышит и свирепо смотрит на меня, будто в его голове идет нешуточная война.

Рада, блядь, это видеть.

Я поджимаю губы, чтобы сдержать ухмылку, и уступаю ему. Я намеренно долго заползаю на водительское сиденье, чтобы все, что он видел — это две округлости моей задницы, которые покачиваются и трясутся, прежде чем я перекидываю одну ногу на пассажирскую сторону, а затем и вторую.

Когда мы оба оказываемся внутри, Ксандер Дракос, молчаливый и разъяренный, везет свой драгоценный приз и сокровище обратно в поместье.

* * *

К моменту нашего возвращения в поместье по горизонту разливается предрассветный свет. Я приоткрываю один глаз, чтобы взглянуть на него, но тут же зажмуриваюсь и притворяюсь спящей.

— Я знаю, что ты не спишь, — бормочет Ксандер, заглушив двигатель спорткара.

Он слегка дергает за цепь, и я прикусываю губу, чтобы не зашипеть от боли в том месте, где она въелась в кожу.

Он раздраженно вздыхает, но, к моему удивлению, я чувствую его горячие ладони под своими бедрами и за лопатками. Я крепко закрываю глаза и слегка приоткрываю рот для пущего эффекта, пока он каким-то образом перетаскивает меня через коробку передач, а затем наружу, на своих руках.

Ксандер прижимает меня к себе так, словно думает, что кто-то собирается меня отобрать.

На уличных ступенях раздаются легкие шаги.

— Что случилось? — доносится голос Селены. — Почему она здесь?

— Я не намерен об этом говорить, — бурчит Ксандер, перешагивая через две ступени за раз. — Дай пройти.

— Хорошо, — в ее голосе звучит тревога и легкое замешательство, но мы быстро оставляем ее позади. Я успеваю лишь заметить, как она зовет Юджина и подхватывает его на руки, прежде чем они скрываются из виду.

Не успеваю я опомниться, как он пинком закрывает дверь, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он посадит меня в клетку, Ксандер распахивает дверь в ванную.

Тогда я зашевелилась, открывая глаза и щурясь от золотистого света тепловых ламп.

— Что ты делаешь?

— Смываю с тебя эту вонь, — бормочет он. Его движения полны решимости, он ставит меня на пол и принимается возиться у ванны. — От тебя пахнет чужими зверями и металлом.

Сонно озираясь по сторонам, я растерянно стою, пока Ксандер закатывает рукава. Он наполняет ванну водой, предварительно проверив температуру пальцами, и добавляет пену. Затем поворачивается ко мне с суровым, серьезным видом, какого я у него еще никогда не видела. Прежде чем я успеваю его остановить, он подхватывает меня и осторожно опускает в воду.

Я шиплю от внезапного жара.

Ксандер замирает, не давая мне погрузиться глубже.

— Слишком горячо? — быстро спрашивает он, проверяя воду рукой, обхватившей мое бедро.

— Нет. Но ты странно себя ведешь.

Его челюсти сжимаются, но он продолжает опускать меня в ванну. Горячая вода обволакивает меня, словно идеальное объятие. Он берет мою левую руку и начинает водить по ней мочалкой.

— Не задавай вопросов.

— Почему? — сонно говорю я, пытаясь забрать мочалку.

Он шлепает меня по руке:

— Я должен сам тебя вымыть.

В дверь стучат.

— Милорд, мы можем сделать это сами, — раздается голос Хизер.

В проеме показались Олли и Хизер, на их лицах читаются явная тревога и испуг.

— Вон! — рявкает Ксандер, вскакивая на ноги. — Вон!

Их лица искажаются от комичного ужаса, после чего оба бросаются наутек, а Ксандер захлопывает дверь с такой силой, что та вибрирует.

— Это, должно быть, какие-то драконьи штуки, — тихо произношу я. — Я права?

— Это золотая лихорадка, — цедит Ксандер сквозь сжатые зубы, принимаясь тереть мою вторую руку. — Я не могу ее остановить.

— Но я же человек, — медленно говорю я. Этот термин мне смутно знаком, но в данном контексте он лишен смысла. — Не драгоценности какие-нибудь.

— Это работает точно так же, — отрезает Ксандер. Он погружает руку в воду и нащупывает мою стопу. Вытащив ее на поверхность, он начинает тщательно мыть каждый пальчик. — Я должен отмыть тебя до блеска, прежде чем вернуть на место.

— Я никогда не видела тебя таким, — замечаю я, наблюдая, как он изучает ложбинку между большим и вторым пальцами ноги.

— Это временно, — бросает Ксандер, осторожно опуская мою ногу обратно в воду и принимаясь за другую. — Не обольщайся.

Лишь когда он заканчивает с нижними конечностями и запускает руку под воду, я подмечаю назревающую проблему.

— О нет.

— Что? — тревожится он. — Тебе плохо?

Ксандер наклоняется к моему лицу и принюхивается, после чего издает утробный рык:

— С тобой все в порядке.

Затем он начинает мыть мои бедра под водой.

Это ощущение настолько приятное и успокаивающее по сравнению с резкими движениями Хизер, что я закрываю глаза и вздыхаю:

— Ну да, думаю, да.

Мочалка поднимается к самой ложбинке между бедер.

— Черт, — цедит он. — Я не могу остановиться.

Мои глаза резко распахиваются:

— Прости, что?

Ладонь Ксандера раздвигает мои бедра, и мочалка проходится по клитору.

— Отродье, я, блядь, не могу остановиться.

Я шиплю, выгибая спину:

— Ладно, погоди. Давай я.

Я пытаюсь просунуть ладонь между ним и мочалкой. Но его рука — горячая, огромная — полностью накрывает мою и в итоге бесцеремонно отпихивает ее в сторону. Он продолжает тереть между моих ног ритмично, словно заведенный механизм.

Он снова матерится, пока его рука продолжает двигаться вверх и вниз по моему лону, а мочалка и теплая вода создают трение, способное свести женщину с ума.

— О боже, — тяжело дышу я. — Я… Мы…

— Я… — стонет Ксандер. — Черт…

Мои глаза закатываются, и как бы я ни пыталась бороться, оргазм накрывает меня с головой. Судорожный вдох переходит в громкий стон, и я не могу сдержаться — закрываю глаза и выгибаюсь навстречу его руке, будто жаждала этого всю неделю. Он продолжает тереть, и я полностью растворяюсь в его ладони, паре и тепле.

— Ты сейчас только что… — Ксандер тяжело дышит, на его лбу выступают капли пота, а челюсти плотно сжаты.

— Ага, извини, — бормочу я со стыдом, пытаясь снова сесть прямо. — Просто давненько этого не было, и…

— Это моя, блядь, вина, — шепчет он. — Все моя гребаная…

Он принимается мыть мой живот, но его руки становятся нежными, а на лбу пролегает глубокая складка:

— Они так и не зажили как следует.

Смена темы выходит резкой, но я понимаю, что он говорит о шрамах, которые мой отец оставил на моем животе. Слезы феникса Селесты почти полностью залечили их, но на коже все еще виднелись бледные красные полосы, идущие по диагонали.

— Они зажили, — говорю я, сжимаясь от ощущения, что ткань трется о поврежденную кожу. — Просто не…

— Тебе больно, — бормочет он, после чего отбрасывает мочалку и продолжает мыть меня одними руками.

Горячая кожа ласкает мою с такой пугающей нежностью, что это сбивает с толку.

Я могу лишь безотрывно смотреть на него, когда он поднимается к ребрам и груди. Не теряя ни секунды, его ладони ложатся на холмики и сжимают их. Мое тело охотно отзывается на его прикосновение. Честно говоря, мне кажется, будто я всю жизнь ждала именно этих ощущений. Хотела их испытать.

Это притупляет первобытную боль в самой моей глубине.

Ксандер держит обе мои груди, хмурясь и потирая соски большими пальцами.

— Все должно быть чистым, — твердо заявляет он. — Абсолютно все.

— Да знаю я, — вздыхаю я, поджимая пальцы ног от удовольствия. — Ты уже говорил. Сделай так еще раз.

— Вот так? — переспрашивает он, одновременно потирая подушечками пальцев вершины обоих сосков.

Я ахаю, выгибая спину, когда этот импульс бьет прямо в клитор.

И именно в этот миг я отчетливо осознаю: Ксандер сейчас сам не свой. Мне тут же становится стыдно.

— М-м, ай. Больно, — говорю я, разыгрывая напускное страдание.

Он тут же убирает руки, и мне мгновенно начинает их не хватать.

— Лицо, — объявляет он, берет чистую салфетку и миску с чистой водой.

Он бережно омывает мой лоб, а я все это время держу глаза открытыми, вглядываясь в его лицо и пытаясь разгадать, что именно творится у него в голове.

— Ксандер, — тихо зову я.

— Что? — отзывается он, все еще сосредоточенно хмурясь и проводя влажной тканью у меня под носом.

— У тебя хорошо получается.

Его лоб разглаживается, словно это принесло ему облегчение.

— Спасибо.