ГЛАВА ПЯТАЯ

Спальня — если это была спальня — была увешана фотографиями. Сначала они казались неразличимыми, словно разноцветная статика, но потом сложились в изображения девочек. Маленьких девочек. Их глаза. Снимки были наклеены друг на друга так, что наружу выглядывали в основном глаза — и в них читался явный ужас. Некоторых — подвергали насилию. Других — кусали. А некоторых — и то, и другое.

Желчь поднялась к горлу, горькая и жгучая. Я согнулась пополам. Хотела опереться рукой, чтобы не упасть, но не решилась к ним прикоснуться. Они и так уже достаточно натерпелись.

Несколько раз сглотнула и глубоко вдохнула. Торопливо вытащила конверты из карманов и разорвала их. Никогда в жизни я так не радовалась, что на мне перчатки, — внутри оказались такие же снимки, как на стенах. Я уронила их на пол и в ужасе закрыла лицо руками.

— Мистер Ноябрь… как ты мог?

Единственным безопасным местом для взгляда был пол — пока я не заметила ряды коробок в дальнем конце комнаты. Подошла к ним и увидела, что они подписаны именами в алфавитном порядке: Мэрион, Саша, Вероника.

Собравшись с духом, я открыла крышку одной. Внутри висели аккуратные папки с фотографиями, помеченные, похоже, невероятными датами: «Мелинда, 1976–1981», «Мелинда, 1985–2002». Я проверила первые и последние снимки. Хотя мужчины, женщины и фон менялись, девочка выглядела абсолютно одинаково. Если даты верны, Мелинда не старела двадцать шесть лет.

— О боже, — прошептала я.

В конце папки лежала записка: «Спасена».

Что это значило? Было ли это правдой? Я оглядела комнату. Ужас в глазах девочек теперь казался жалобным. Молящим.

Была ли Анна одной из них? И если да, где она могла быть?

Парамедики нашли мистера Ноября лежащим посреди улицы посреди ночи в ещё одном неблагополучном районе. По их оценкам, он пролежал там около двух часов, прежде чем кто-то из местных догадался позвонить. Они удивились, что у него остались кошелёк и обувь. После того как я была его медсестрой, я не удивилась. Он был бойцом. И в вампирах, даже частичных, было что‑то странное — они словно естественным образом отвлекали от себя человеческое внимание.

Но зачем дневному слуге заботиться о маленьких девочках? Я огляделась по сторонам. Да и зачем мне это нужно? Я всё ещё могла уйти прямо сейчас, сделать вид, что ничего не видела. Но… я не могла себя остановить. Я не знала, что значит «спасена», — но, кажется, догадывалась, зачем он их спасал. Чтобы добраться до неё. До Анны. Только в этот раз у него не получилось.

Из-за меня.

Я опустилась на колени и начала рыться в других коробках — тех, что не были помечены «Спасена», — разбрасывая снимки по полу, пока не нашла её.

Анна. Девочка с его фотографии, та самая, что до сих пор лежала у меня в кармане. Почти столетие снимков: сначала семейные портреты, семья из пяти человек, потом остальные члены семьи исчезали, а фото превращались в порнографические сцены. От сепии — к чёрно-белым открыткам, к цветным полароидам и, наконец, к распечаткам цифровых кадров.

Я не могла представить, насколько ужасно это должно быть — когда единственная память о том, кого ты любил, — это фото, где другие унижают его, — и ты надеешься и молишься, что сможешь сопоставить одеяло с какой-то стеной, стену с местом, место с человеком, пока они наконец не будут свободны.

— Так где же она? — спросила я у комнаты в целом. Мой приход сюда, смерть мистера Ноября — во всём этом должен быть смысл. Мне нужно было в это верить. — Он знал, а ты её видела. Чёрт возьми, ты и есть она. Где она?

Их глаза молча смотрели на меня, обвиняющие, печальные. Это не могло быть концом.

— Чёрт возьми, Эди, — прошептала я, ударив кулаками по ковру. Нервы в левой руке заныли. На глаза навернулись слёзы, и я сморгнула их, снимая перчатку. Синяк давно вышел за очерченный маркером контур, охватив весь большой палец и протянувшись тёмными полосами к ладони.

И тут… за спиной послышалось шуршание, рвущейся и разрываемой бумаги. Я застыла от страха, прижавшись спиной к стене, и уставилась в изношенный ковёр, вцепившись в его тонкий ворс: одна рука — всё темнее от синяка, другая — с побелевшими костяшками. Пока ощущение, что я не одна в комнате, не исчезло.

Филиппинские женщины, с которыми я раньше работала, верили в призраков. После работы в Y4, наверное, мне тоже стоило бы.

Я приподнялась и обернулась. Часть фотографий была сорвана со стен, обнажив плесень под ней, темную и засохшую, словно глубокие корки. На полу валялись обрывки изображений, на которых виднелись кусочки плоти, углы испачканных матрасов и мрачные взгляды, в которых виднелась тьма.

— Мне так жаль, — я начала пятиться из комнаты, не решаясь повернуться спиной к тому, что там было, из страха и стыда. — Мне очень, очень жаль.

Холодный ветер пронёсся по комнате, шевеля снимки, как осенние листья. И когда он промчался сквозь меня и вылетел в дверь позади, обрывки фотографий на полу сложились в очертания номера адреса и имени.

Я вспомнила цитату своей бабушки: от пустых извинений никому не легче. Я отряхнула руки и потянулась за телефоном.

* * *

Мне пришлось позвонить в три разных службы такси и продиктовать номер кредитной карты и только после этого согласились меня забрать. Водитель потребовал, чтобы я была на обочине ровно в 7:12, а если меня не окажется на месте, он с радостью оставит себе депозит. Как только я запрыгнула в машину, назвала таксисту новый адрес — совсем не тот, что сообщала диспетчеру по телефону.

— Вы, должно быть, шутите, — буркнул он.

— Я утрою оплату, — это означало: либо сделай это сейчас, либо не делай этого вообще.

Я наблюдала, как он взвешивает дополнительные деньги против личной безопасности, делённой на время суток, — и, видимо, результат его устроил, потому что он поехал в нужном мне направлении.

Я смотрела в окно: такси игнорировало знаки «стоп», проносясь через районы, которые с каждой минутой становились всё мрачнее, пока наконец машина не остановилась.

— Точно хотите выйти здесь? Я за вами не вернусь.

— Если это правильный адрес, — я вытащила купюры из бюстгальтера и протянула ему. Прощай, платёж по студенческому займу за этот месяц. Такси умчалось в тот же миг, как я закрыла дверь.

Здесь не было номеров домов, но я заметила, что на третьем этаже одного здания все окна заколочены металлическими листами. Самодельная психбольница, плантация марихуаны или тёмное место для содержания вампиров — кто-то явно что-то скрывал. Я вытащила флакон одеколона и направилась к двери.

* * *

В помещении пахло кошачьей мочой и уксусом — резкий запах, характерный для масштабного приготовления метамфетамина или личного употребления героина. К счастью, я привыкла к наркоманам. На лестничной клетке сидела лысая девочка и ковыряла несуществующую болячку. Я обошла её и стала подниматься по лестнице через две ступеньки.

Пока я шла по коридору третьего этажа, рука начала пульсировать. Сняла зимние перчатки и увидела, что синяк охватил всю ладонь — и больно, очень больно. Не задумываясь, почему я это делаю, прикладывала руку к одной двери за другой, пока не нашла ту, что была холодной, — и боль прекратилась.

Я ударила по двери помеченной рукой, сильно:

— Доставка!

— Что?

— Доставка!

За дверью послышались звуки: металл скребёт о металл, шёпот. Дверь открылась, и на пороге появился узколицый мужчина — запах секса и крови хлынул наружу.

Я поняла, что попала по адресу. Просто знала это.

— Чего надо? — спросил он.

Я подняла флакон одеколона и резко нажала на распылитель. Ничего не произошло. Он попытался захлопнуть дверь — и у него бы получилось, если бы мой ботинок с металлическим носком не оказался на пути.

— Чёрт возьми! — Я открутила крышку и плеснула содержимое ему в лицо. Он завизжал. Мистер Ноябрь раздобыл действительно хорошее средство.

— Господи Иисусе! — Он рухнул на колени и начал царапать своё лицо.

— Что-то вроде того, — я оттолкнула его с дороги дверью. — Анна?

Разруха в комнате была почти полной. Две лампочки свисали с потолка на потрёпанных проводах. Размокшие обои свисали до пола. В центре комнаты стояла блестящая чёрная камера на штативе, следя механическим глазом за грязным матрасом на грязном полу, где девочка была прикована, как плохая собака. Ей на вид было лет девять, но я знала, что точно определить невозможно.

— Анна? — повторила я.

Её глаза метнулись за моё плечо — именно поэтому я успела пригнуться.

Все эти сексуальные вампиры из телевизора и ослабленные полукровки, которых я видела в Y4, — ничто не подготовило меня к отвратительному существу, которое бросилось на меня с раскинутыми руками, губы растянуты в улыбке, полной ножей. Я увернулась и отбежала к стене. Его дыхание омыло меня, когда он пронёсся мимо, — запах дыма и гниющих яблок. В одной руке я держала открытый флакон святой воды, другую подняла, словно гранату, большим пальцем откручивая крышку.

— Мне нужна только девочка! — крикнула я.

Считается ли убийство вампира убийством? Мужчина, которого я сначала облила жидкостью, корчился на полу, держась за лицо, — но теперь сквозь щели между пальцами просачивалась пыль.

— Убирайся! — произнёс новый нападающий с сильным акцентом. Его взгляд метнулся к открытому флакону. Нос был плоским, ноздри — узкими щелями, а кожа на щеках натянулась, обнажая широкий ряд зубов.

— Ни за что, — она меня пригласила. Или мистер Ноябрь. Мне нужно быть здесь.

Серо-каменные глаза уставились на меня, затем посмотрели на своего друга, источающего пыль. Он прищурился и глубоко втянул воздух, словно животное, после чего принял решение.

— Ладно, — он полез в карман, достал зажигалку, зажёг её и отступил от меня к своему сообщнику.

Что там говорила Джина? Пыль опасна? Она… легко воспламеняемая? Я опустилась на одно колено и приготовилась.

Она была как порох.

Вспышка жара прокатилась волной. Я вскинула руку, чтобы защитить лицо. От первого вампира одна часть успела превратиться в пыль — та часть, что осталась, кричала, пока не смолкла навсегда. Когда я снова смогла видеть, второй вампир уже убегал по коридору. От первого к тому моменту почти ничего не осталось.

Я посмотрела на девочку. Она наблюдала за горящим вампиром, отблески пламени мерцали в её глазах.

— Анна? — снова спросила я. Она не отреагировала ни за, ни против этого имени. — Послушай… — начала я.

Я была почти уверена, что квартира не загорится, но она не могла оставаться прикованной здесь. Свободной рукой я показала, как убираю флаконы обратно в карман. Затем протянула ушибленную руку — не к ней, а к трубе, к которой она была прикована.

Она рванулась вперёд, как дикая кошка, и вцепилась зубами в мою протянутую руку. Я почувствовала, как она стиснула зубы, прокусывая плоть, один клык задел кость. Я закричала и упала на колени. Она встала надо мной, моя кровь размазана по её лицу, зубы вцепились в основание моей ладони.