ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Люди, которые не умеют рассказывать истории, не становятся хорошими медсёстрами. Есть причинно‑следственная связь между тем, что случилось с пациентами вчера, и тем, что нужно сделать завтра, — и люди, не умеющие рассказывать истории, этого не понимают. Я ещё не решила точно, что скажу, но знала достаточно, чтобы начать с самого начала — того, что ей нужно было услышать.
— Он был очень стар и очень болен. Его нашли без сознания на улице, с двумя пузырьками святой воды в карманах. Мы заботились о нём, как могли, но он хотел выбраться, чтобы найти тебя. Он написал твоё имя на доске, которую я ему дала, чтобы я могла закончить начатое.
Она кивнула, внимательно глядя на меня.
— А потом он выдернул дыхательную трубку, — настал момент истины. — Это произошло… пока я не следила. Аппарат ИВЛ был единственной вещью, поддерживавшей в нём жизнь, — я приготовилась к худшему.
Анна уставилась на меня, её глаза сузились до щёлок:
— Ты убила его.
— Да, — добавить что‑то ещё значило бы оправдываться, а оправданий не было.
Были смягчающие обстоятельства вокруг смерти второго вампира — Анна была одним из них, — но что касается смерти мистера Ноября, его кровь явно была на моих руках.
Её губы сжались в тонкую линию, и между нами повисло молчание. Возможно, она жалела, что пообещала не причинять мне вреда.
— Простая запись не может принудить, — наконец сказала она. — И он был слугой, а не Зверем.
— Я не знаю, кто такой Зверь.
— Молись, чтобы никогда не узнать.
Я ждала, что она объяснит. Когда она этого не сделала, я продолжила:
— Не думаю, что меня принудили. Я просто хотела вернуть его часы тому, кто его знал. Сказать им, что мне жаль из‑за того, что я сделала. Когда я вернулась по его адресу, — я потянулась вперёд, чтобы перевернуть фотографию в её руке, не касаясь её, — я увидела твоё досье. Я поняла, что должна сделать.
— Увидела моё… досье?
— Фотографии, — сказала я и оставила всё как есть.
Она отпрянула, затем так быстро вернула самообладание, что я подумала, не обмануло ли меня зрение.
— Он знал? — спросила она. — Конечно, он знал. Мой дядя всегда был верен. Он, должно быть, пытался, — она снова погладила фотографию. — Интересно, разъедала ли его беспомощность так же, как она разъедала меня, — её язык скользнул по губам, пока она думала. — Я всегда собиралась убить их сама, — сказала она, и я ей поверила.
— Почему не сделала?
— Они морили меня голодом, — она посмотрела на себя, на фотографию в руках.
— Многое изменилось с тех пор, как они меня схватили. С тех пор, как я в последний раз видела небо. Я никогда не знала, где мы. Нас перевозили с места на место — из ямы в яму. Кормили Тиени нашими страданиями. Даже если бы я сбежала — возможно, даже если бы он меня спас — они всё равно пришли бы за мной. Я не просто вампир. Я… — она начала, затем посмотрела на меня так, будто сказала слишком много. Она покачала головой. — Ты не поймёшь. Я не должна быть просто девятилетней с телом ребёнка, — снова послышались тихие звуки разрываемой бумаги.
Мне показалось, что в её действиях я вижу старательное отвлечение, попытку спрятаться от какой‑то части своего прошлого.
— Ты не виновата, Анна, — я протянула руку и положила её на ногу девочки. Она вздрогнула, как потревоженная кошка, и я убрала руку.
— Ты странный человечишка. Смелая и глупая одновременно, — она с любопытством посмотрела на меня, сморщив нос.
— Спасибо, наверное.
Она закончила то, что делала, и снова уставилась на фотографию, поглаживая её указательным пальцем, прежде чем стряхнуть что‑то с ладони. Затем обратилась ко мне:
— Наступает рассвет. Мне нужно спать. Но когда снова настанет ночь — отведи меня туда, где он жил. Я хочу это увидеть.
Я кивнула. Мне следовало бы договориться с ней о помощи на трибунале — «закрепить сделку», как говорится. Но я только что узнала, что её мучили с тех пор, как ей действительно было девять, в какой‑то далёкий момент прошлого. Давить на неё казалось бессовестным.
— Дай я найду тебе что‑нибудь, в чём можно поспать.
* * *
Я дала ей свой старый хирургический костюм, давно переделанный в пижаму, и ещё одно одеяло. Она бродила по моему дому, как дерзкий грабитель, осматривая шкафы, открывая дверцу духовки.
— Насколько тёмным должно быть помещение? — спросила я.
— Очень, — нахмурившись, ответила она.
— Где ты пряталась до сих пор?
Её глаза сузились, и она не ответила. Если оно должно быть настолько тёмным, и судя по запаху, который я уловила, когда она была рядом, я предположила, что под землёй. В канализации.
— Эй…
— Да? — насмешливо спросила она.
Почему‑то сказать ей, что я видела её во сне, не показалось хорошей идеей. Наверняка всё станет лучше утром — а под утром я имела в виду время после шести вечера.
— Ничего, — я открыла шкаф в спальне. — В глубине, наверное, будет безопасно. Я могу заклеить дверцы скотчем, когда ты там будешь.
Прежде чем устроиться, она вытолкнула все мои туфли. Я подождала, пока она закончит, закрыла дверцу и проклеила края клейкой лентой. Затем для надёжности накинула ещё одну простыню на шторы в спальне и села на кровать, измождённая.
Минни снова появилась, выползая из‑под кровати.
— Мяу, — сказала она, сидя на задних лапах и глядя на меня косо. — Мяяяу, — было ясно, что она не одобряет происходящее. Дедушка подал голос из гостиной, произнеся несколько немецких восклицаний. Я пошла забрать его.
— Я знаю, — я подняла его и села на диван. — Но что ещё я могла сделать?
Дедушка, похоже, имел массу решительных возражений. Но у меня не было переводчика на быстром наборе, и, по правде говоря, мне казалось, что я поступила правильно. Хотя, сколько раз это уже приводило меня к разочарованию? Я посидела так, размышляя об этом, когда на ковре выделилась коричневая точка среди остального, чуть более коричневого ворса. Я потянулась к ней и чуть не потеряла в низком ворсе ковра, прежде чем вытащила.
Если бы я не видела этого раньше, я бы не смогла узнать; я бы приняла это за забытый клочок газеты или сплющенный кусочек хлеба. Но это было крошечное лицо цвета сепии — лицо брата (ну, я не была уверена в этом наверняка), но определённо лицо мальчика, который сидел рядом с Анной на её фотографии. Аккуратно вырванное и выброшенное самой Анной.
Я почувствовала себя чуть менее уверенно, чем раньше, и отнесла Дедушку обратно в спальню.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Я резко проснулась от звука рвущейся ткани. В комнате было темно, а в моём шкафу — монстр.
Я вскочила с кровати, когда она появилась. Дверцы шкафа распахнулись, колёса загрохотали в направляющих. Чистая одежда почти не помогла приглушить её запах. Как сказать вампиру, что ему нужно принять душ?
Выбравшись из шкафа, она повернулась и пнула дверцу, оставив дыру в дешёвой ДСП.
— Эй! — я схватилась за дребезжащую дверцу. — В этом не было необходимости.
Она повернулась ко мне:
— Отведи меня к его дому. Сейчас же.
Мне нужен был душ. И ей действительно нужен был душ. Но чем скорее я доставлю её к дому мистера Ноября, тем скорее она поможет мне, тем скорее исчезнет из моей жизни — которую, похоже, была настроена уничтожать, по одному предмету мебели за раз.
Я примирительно взмахнула руками:
— Дай мне одеться.
— Поторопись, — сказала она и отвернулась.
Пока я искала джинсы у неё за спиной, я поняла, что не подумала заранее украсть кровь на будущее, да и не горела желанием предложить свою или кровь моей кошки.
— Слушай, а как ты питаешься? — спросила я.
— Бездомными, — вздохнула Анна. — На вкус они как алкоголь — это помогает замаскировать остальные их недостатки.
Я натянула рубашку через голову:
— Фу.
Она усмехнулась:
— Не волнуйся. Я пока никого из них не убила.
— Тебе понадобится кровь сегодня ночью?
— Я могу продержаться дольше, чем большинство вампиров. Я привыкла обходиться меньшим.
Фух. Одно дело — пускаться в безумную авантюру, и совсем другое — помогать и пособничать нападению на кого‑то ещё. Я кивнула и полезла в шкаф за старым пальто — тем самым, которое она помогла мне испортить, со всей этой кровью.
— Возможно, ты помнишь эту вещь, — сказала я, протягивая ей пальто. Её выражение лица было пустым, как у некоторых людей с шизофренией. Никакой жизни, только мёртвый взгляд — именно так я представляла себе фразу «взгляд на тысячу ярдов» из книг. Только люди с таким взглядом в больнице были не ветеранами Вьетнама — они выживали в рамках какой‑то личной истории, постоянно разыгрывающейся в их сознании.
— Я не ощущаю погоду так, как ты, человек.
Я встряхнула пальто:
— Мы поедем на общественном транспорте. Я не могу взять тебя в том, в чём ты сейчас. Ты устроишь сцену.
Она выхватила его у меня и понюхала воротник:
— Воняет.
«Кто бы говорил», — подумала я, когда она надела его.
— Прости, — я потянулась и натянула капюшон ей на голову. Часы на тумбочке показывали шесть тридцать. — Уже ночь?
Она кивнула, хотя капюшон не сдвинулся:
— Я проснулась, — сказала она, будто этого было достаточно.
Я представила, как она — мой единственный свидетель — загорается огнём, или превращается в камень, или что там ещё случается с полноценными вампирами под лучами солнца. Затем я отбросила эти мысли и помогла ей надеть три пары моих носков, чтобы мои старые резиновые сапоги на неё налезли. Последними пошли перчатки. К тому моменту, как я закончила её укутывать и утеплять, она выглядела как очень несчастный человечек Мишлен.
— Ты уже закончила? — спросила она, пока я застёгивалась в оставшуюся зимнюю одежду.
Все причины, почему это плохая идея, эхом гремели в моей голове: «Я умру, она умрёт, мы все умрём…» Я тряхнула головой, чтобы прочистить мысли.
— Пойдём.
* * *
Основной чак пик, когда люди ехали домой, уже схлынул, но на станции всё ещё ждали поезд, идущий на юг. Когда он прибыл и двери открылись, я вошла, а Анна нерешительно последовала за мной — действуют ли правила приглашений в общественном транспорте? — и когда она наконец вошла, мы сели на скамейку.
Она разглядывала поезд: от пятен жвачки на полу до карт с разноцветными переплетениями линий под потолком. Её взгляд задержался на плакате с почти обнажённой женщиной, рекламирующей часы: одна рука вытянута в защитном жесте, а вся другая рука покрыта часами на груди. Анна коснулась этого изображения, будто ожидая, что волосы окажутся волосами, кожа — кожей, а «шнозберри» — «шнозберри»25. Я наблюдала за ней, пока все остальные старательно игнорировали её с той отстранённостью, на которую способны только пассажиры, прежде чем она снова села рядом со мной.
— Мистер Ноябрь был твоим дядей? — спросила я. Она подняла на меня взгляд, всё ещё скрытый капюшоном.
— Его звали Юрий, — она снова решительно уставилась на сиденье перед нами.
Я была уверена, что на этом наш разговор закончится, но затем она продолжила со своим шепелявым акцентом:
— Мы были семьёй Дневных, из числа верных. По нашему обычаю, первого ребёнка, когда придёт время, посвящали нашему Трону. Они пили кровь и становились Зверями. Второго ребёнка приносили в жертву Тиени, — она закрыла глаза. — Я была первым ребёнком. Кощей был вторым.
Между нами повисло молчание, поезд остановился, люди зашевелились. Когда мы выехали со станции, она продолжила:
— Мои родители хотели для нас другого. Когда началась революция, они думали, что мы оба спасены — фракции в Зверях сражались так же жестоко, как социалисты и марксисты за власть. В неразберихе они отправили нас с дядей Юрием в Новый Свет, чтобы избежать наших предначертанных судеб. — Она скрестила руки на груди, будто пытаясь согреться.
— Когда мы прибыли, им не потребовалось много времени, чтобы найти нас. В Америке не было фракций, только Зверь. И чтобы они позволили какому‑либо Дневному сбежать… — её голос затих.
Мы были в двух остановках от нужной, и мне хотелось узнать конец истории:
— И что потом?
— Потом нас схватили, разлучили, и меня всё равно отдали Тиени.
— Но… — я видела большую часть её тела, помогая ей переодеться. У неё были все конечности, пальцы на руках и ногах. Если только они не забрали лёгкое или почку, я не понимала, что она потеряла.
— Не всякое кормление требует зубов. И не все укусы оставляют шрамы, — загадочно сказала она.
— Что это вообще значит? — спросила я.
— Я бы предпочла не говорить об этом.
Поезд содрогнулся и остановился. Мужчина вошёл в вагон и целенаправленно прошёл по проходу, чтобы сесть напротив нас. Он оглядел нас обоих и ухмыльнулся. Анна зашипела на него едва слышно, и он внезапно решил, что места ближе к другому выходу подойдут ему лучше.
— Как ты это сделала? — спросила я её.
— Легко, — ответила она и больше ничего не добавила.
* * *
Поезд выпустил нас на станции, и мы вышли навстречу холодному вечернему воздуху.
Мы неуклюже зашагали по улице к комплексу, где жил мистер Ноябрь.
— Как его полное имя? — спросила я. Это могло пригодиться при разговоре с хозяйкой, если он его использовал.
— Юрий Арсов, — сказала она, ковыляя рядом со мной. Одежда приглушила её кошачью грацию, но она всё ещё сканировала улицу из‑под капюшона.
Крупные хлопья медленно падали с неба. В другое время, в другом месте девочка, шедшая рядом со мной, могла бы играть возле царских особняков, кидая снежки в детей‑дневных под защитой ночи.
Мы дошли до комплекса, и я позвонила в дверь. Объяснить наши мотивы хозяйке во второй раз будет непросто, если только Анна не сможет проделать с ней своё шипение.
Я позвонила снова. Ответа не было.
— Она очень старая, — извинилась я. Я попробовала дверь — она была открыта. И тут меня осенило: — Анна, я не думаю, что это безопасно.
— Где он был? — спросила она, глядя на меня. Её глаза горели, как угли, в тени капюшона. — Какой этаж? Какая комната?
На секунду она посмотрела на меня пристальнее — почти сквозь меня — а затем исчезла, взлетая по лестнице быстрее, чем я могла за ней угнаться.
Я бросилась за ней:
— Анна? Анна, подожди! — Она прочитала мои мысли? По глупости я оставила свой бейдж, с какими бы защитными свойствами он ни обладал, дома.
Когда я добралась до верхнего этажа, дверь мистера Ноября была открыта, а Анна уже внутри.
— Я знала, что запомнила его запах.
Я закрыла за собой дверь. Она стояла в шкафу в прихожей, на его спальном мешке, уткнувшись лицом в его рубашки. Затем начала стаскивать их одну за другой, прежде чем передать их мне:
— Возьми это.
— Что за… — начала я. Она прошла по коридору в спальню без меня.
— Анна, нет…
В спальне мистера Ноября нас всё ещё ждали девочки.
25 Культовый мем англоязычных стран, используют, когда кажется, что стены, ковры обретают вкус или разговаривают, или подчеркивают очевидную, глупую, бесполезную вещь. Эта фраза Вилли Вонка из «Чарли и шоколадная фабрика».