Две недели, оставшиеся до Нового года Вика пролежала в больнице, каждый день её навещали мама с Кристиной и — тяжёлый вздох — Половцов. И если с кровной роднёй всё было ясно и понятно, то с — ещё один душераздирающий вздох — Алексом царила полная неразбериха. Вика постоянно сбивалась с ты на Вы и обратно, краснела, ругала себя за глупое смущение. А незваному гостю неровное и нервное общение, похоже, нравилось. И такому ли незваному-нежданому? Вика не прогоняла его, не просила дежурящую на вахте санитарку не пускать к ней Половцова, не жаловалась врачу. Себе врать не стоило: она ждала его, внимание этого мужчины ей было лестно, но непонятно совершенно. Не то чтобы у Виктории была заниженная самооценка. Нет. Она знала, что красива, умна, умеет держать себя. Может быть, она даже слишком высоко себя ставила. Но, по её мнению, бравого капитана полиции должны были бы интересовать юные, лёгкие, весёлые, не обременённые детьми и мужьями девушки. Она Половцову совершенно не подходила. И он ей, совершенно…
Но… хм… Алекс (когда же она, наконец, привыкнет, называть его по имени!) ухаживал так настойчиво, в то же время, не переходя тонкую черту «приличий», которую Виктория провела между ними. Он не лез с объятиями и поцелуями, даже не заговаривал о будущем, крайне редко позволял себе нарушать её личное пространство, держал дистанцию. Может быть, поэтому каждое его прикосновение обжигало.
К тому же совершенно не вписывалось в привычные рамки отношение строгой Елизаветы Павловны к творящемуся у неё на глазах безобразию. Взгляды на семейную жизнь у мамы Виктории были безнадёжно устаревшими и незыблемыми. Все сексуальные революции и провозглашённые свободы ничего в её правилах, восходящих, как казалось Виктории, ещё к «Домострою», изменить не смогли. Она с трудом смирилась с Вадимом и с тем, что у дочери нет штампа в паспорте, смягчилась только после рождения внучки. Теперь же, сталкиваясь с Половцовым в больничных коридорах, она мило отвечала на его приветствия, улыбалась и даже иногда останавливалась поболтать. Оборону держала только Кристина: сквозь зубы еле слышно шептала «здрасть», демонстративно отворачивалась, гордо вскидывая подбородок. Наверное, если бы Виктория взяла с неё пример, Алексей Половцов очень скоро бы отступился, не стал бы навязываться.
Тридцатого декабря ударили морозы и в этот же день в палату к Вике вопросительными шагами, делая остановку после каждого продвижения, вошла Оксана Михайловна.
— Здравствуй, Вика.
«Надо же, и эта тоже просочилась в больницу неизвестно как, минуя список посетителей», — в очередной раз удивилась Виктория и, как положено примерной невестке, поздоровалась и кое-как улыбнулась.
— Я тут к подруге зашла, потом к тебе решила заглянуть, — верно расшифровав немой вопрос в глазах хозяйки палаты, объяснила посетительница.
Правильно, пропускной пункт внизу, а между этажами сторожей не поставишь. Пришла в одно отделение — оказалась в другом.
— Викуся, как ты тут, умница наша.
Вика поёжилась, услышав, как чужая ей женщина называет её детским домашним именем. Раньше такого за Оксаной Михайловной не водилось.
— Вика, — вновь вернулась к прежнему обращению пожилая женщина, очевидно, тоже почувствовав фальшь в своём сюсюканье, — может, расскажешь, как дела-то твои?
— Ну, какие дела, Оксана Михайловна? Вот, — Виктория развела руками, — две недели уже лежу, стараюсь не вставать. А Вы проходите, присаживайтесь. Как у Вас дела?
Вежливость давалась легко, а особой теплоты между Викторией и матерью Вадима никогда и не было. Посетительница села на стул, порылась в своей объёмной сумке, вытащила оттуда пакет с мандаринами и коробку дорогих конфет, пристроила их пока у себя на коленях. Вика улыбнулась и поблагодарила, слова её звучали сухо и неискренне и, и, конечно, вовсе не потому, что крохотный холодильничек в палате ломился от оранжевых фруктов: мандаринов, апельсинов, хурмы.
Запрещённые врачом витаминно-аллергенные продукты посетители несли ей центнерами, если не тоннами. Виктория раздавала цитрусовые медсёстрам и санитаркам, загружала конфеты в рюкзачок дочке для друзей и подружек, всерьёз подумывала о том, чтобы собрать посылку гуманитарной помощи, но пока не определилась с адресатом. Однако фруктово-шоколадные запасы пополнялись быстрее, чем расходились.
— Что случилось, Вика? — Оксане Михайловне надоело ходить вокруг да около, — Вадим говорит, ты на его звонки не отвечаешь?
Вика по-прежнему не была готова к разговору ни с Вадимом, ни, тем более, с его родственниками. Но разговор сегодня сам пришёл к ней в изысканном кашемировом свитере, с руками, унизанными дорогими кольцами, демонстрируя все свои 3D-преимущества: достаток, довольство, доброжелательность. Тошнотворную горечь этот разговор надеялся сгладить её любимыми конфетами в золотистых фантиках. И как прикажете поступить? Сделать вид, что ничего не произошло и она, как верная Пенелопа, по-прежнему ждёт своего мореплавателя из дального путешествия, а все странности списать на капризы беременной женщины? Врать, что-то придумывая на ходу? Отмалчиваться? Устроить скандал и выплеснуть все подозрения, весь страх, скопившийся в душе за эти дни?
— Оксана Михайловна, милая, — Виктория тоже добавила сахара в голос, как это сделала недавно её собеседница, — может быть, Вы мне расскажете о Дине?
Чужое имя, на которое все эти зимние недели даже в мыслях было наложено табу, обожгло гортань. У Виктории перехватило горло, она закашлялась, но не отвела взгляда, пристально изучая выражение лица той, что сидела напротив. И Оксана Михайловна смутилась, лицо у неё пошло красными пятнами, а руки стали лихорадочно перебирать мандарины в пакете. В палате надолго повисла тишина, потому что, как казалось Виктории, говорить больше было не о чем. Но неожиданно у её собеседницы слова нашлись:
— И вот этот твой бурный роман и беременность неизвестно от кого — это твоя месть мужу, я правильно понимаю!? Ты хоть подумала, какой пример дочери подаёшь? Вот уж от кого-кого, а от тебя такого я не ожидала, ведёшь себя как …! — и Оксана Михайловна громко и чётко припечатала Викторию грязной базарной бранью.
Слова эти знают все, но каждый использует их на свой лад. Кто-то не употребляет их никогда, кто-то даже думает исключительно нецензурно, а отдельные личности ругаются редко, но метко. Оксана Михайловна была именно из последних, и слова её попали в цель. Сначала Вике показалось, что сердце у неё остановилось, потом оно понеслось диким галопом и стук его отдавался в горле, в висках и, самое страшное, в животе.
В этот момент дверь в палату распахнулась, порог стремительно переступила девушка с голубыми глазами и фиолетовыми волосами, за ней шла санитарка со стопкой белья, и замыкал шествие высокий худощавый парень с большой дорожной сумкой.
Видно было, что Оксана Михайловна хотела добавить что-то ещё, но, взглянув на вошедших, осеклась, поднялась со стула, небрежно бросила свой пакет с фруктами и конфетами в ноги Викиной кровати и с гордо поднятой головой неспешно вышла из палаты. Пакет раскрылся, мандарины покатились на пол, Вика внимательно смотрела, как шлёпаются на линолеум оранжевые шары.
— Ничего себе, с такими словами явилась, но мандарины подарить не забыла, — удивлённо сказала вслед Оксане Михайловне бойкая девушка и, обернувшись к замершей на своей кровати Вике, сочувственно спросила, — Что, Виктория Петровна, свекровь?
Вика на вопрос не ответила — не до того было, она сдавленным голосом попросила санитарку:
— Врача позовите, пожалуйста.
Потом зажала рот рукой, глубоко вдохнула, пытаясь унять тошноту, но не сдержалась, и её вывернуло на одеяло.
Всё утряслось достаточно быстро: Викторию осмотрела врач, успокоила и тут же распорядилась что-то вколоть, санитарочка перестелила постель, соседка по палате разложила вещи и устроилась на своей кровати, завернувшись в нарядный вязанный плед, как в мантию.
— Сегодня, так и быть, полежу, но завтра вечером я здесь не останусь. Сам сюда ложись, если тебе так нравится, — раздражённо выговаривала она мужу, сидевшему на подоконнике.
— Оля, Сергей Игоревич просил понаблюдаться и отдохнуть после дороги.
— Отдыхать я буду дома. И меня уже третью неделю наблюдают, достаточно. Чувствую себя белой лабораторной мышью. Кстати, сам ты у хирурга не был.
— Швы сняли, что мне там делать, я уже даже не хромаю.
— Но и стометровку не бегаешь.
— Я и раньше не бегал.
— Зря.
Вика слушала неторопливую семейную перепалку и умилялась, как на воркующих голубков, просто отдыхала душой.
Казалось бы, ей надо было огорчиться, что палата теперь перестала быть её личным пространством, но в четырёх окрашенных в бежевый цвет стенах всю прошедшую неделю было одиноко и даже чуть-чуть жутко. Она была знакома с Ольгой Ястребовой, родительницей одного из своих воспитанников, видела её на собраниях, здоровалась, случайно столкнувшись в коридорах детского сада. Ольга тоже узнала заведующую, назвала по имени и отчеству, но о сыне пока не заговаривала. А ведь именно его Виктория Петровна возила в травмпункт накануне того дня, как попала в больницу.
Половцов пришёл со своим традиционным визитом за час до ужина. Муж Ястребовой к тому времени уже ушёл, а сама Ольга, сидя на кровати, раскладывала какой-то хитрый пасьянс из распечаток, заполненных плотными столбиками цифр. Она деликатно делала вид, что не слушает и не слышит, да и разговор, как обычно, был ни о чём и обо всём на свете: от школьных воспоминаний до блюд китайской кухни, — и на упоминании о жареных шелкопрядах Вике снова стало нехорошо. Алексей спешно достал из тумбочки лимон, отрезал от него небольшую «горбушку», подал Вике, потом выдвинул из-под кровати тазик, предусмотрительно оставленный там санитаркой, сходил, намочил полотенце, повесил его рядышком на спинку стула, пояснил:
— На всякий случай…
Вика со смущением следила за этими манипуляциями. Рыцарь. Как и полагается, без страха и упрека. Осталось ему только встать на одно колено и склонить голову в поклоне. И тут Алексей, словно подслушав её мысли, опустился на корточки рядом стазиком, оперся локтями на край кровати и тревожно заглянул в лицо своей даме сердца:
— Что-то ещё? Помочь?
Вика крепко стиснула в зубах лимонную корку. Этот фрукт тоже был запрещён врачом к употреблению, но кислота, до крови разъедающая губы и дёсны, спасала от тошноты. С трудом сглотнув, Виктория пробормотала сквозь зубы и лимон:
— Алекс, уйди, а.
Половцову было её очень жалко, Вика лежала бледная, со страдальчески сведёнными бровями. Он легко поднялся, пододвинул стул с полотенцем поближе к кровати и вышел, пообещав на прощание сразу три вещи: прислать дежурную медсестру, позвонить перед отбоем и прийти завтра. Что делать с этим паладином, Вика не знала.
Когда дурнота прошла, а Ольга сложила свою бумажную работу на подоконнике аккуратной стопочкой, они решили поужинать вместе. Виктории, как лежачей больной, поднос принесли, а Ольга за своей порцией сходила к раздаче. Правильная и пресная больничная еда, сдобренная домашними вкусностями, в компании пошла гораздо веселее, чем все предыдущие дни, откуда-то появился аппетит. Когда дело дошло до компота, Вика ожила, на щеках появился румянец. Здесь тоже пришлось перейти на ты, глупо выкать друг другу, лёжа на сохранении и обсуждая традиционные заботы всех «сумчатых», как со смехом обозвала пациенток их отделения Оля.
Удивительный выверт человеческих взаимоотношений: чувства и мысли, которые скрываешь от тех, что роднее некуда, вдруг выложишь в купе поезда или в больничной палате и останешься перед чужаком, точно голый. Душа — без одежды, когда видно каждое её движение, каждый скрытый полезными привычками и правильным воспитанием дефект, и даже совсем неприглядные болячки окажутся на виду, протяни руку, если не брезгуешь, и дотронешься. И, бывает, случается чудо: откровенный разговор и прикосновение чужого слова, взгляда исцеляют душевные боли, раны перестают кровоточить, отшелушивается наросшая за годы скрытых страданий короста — тогда душа оживает и, встрепенувшись, белой птицей летит к счастью, к мечте, откуда только силы берутся.
И Виктория неожиданно открылась не маме и не штатному психологу больницы, периодически навещавшему пациенток, а этой новой подруге. Рассказала и про звонок феи Динь-Динь, и про беременность, о которой по нелепому стечению обстоятельств муж, наверное, уже узнал, и узнал не от неё, про свекровь, прознавшую о Половцове и о "скрываемой" от мужа беременности, сложившую два и два и явившуюсяся навестить Вику с кучей претензий и пакетом мандаринов.
— Как это? Ничего не поняла! То есть Алекс — это не муж? И не… — Ольга замялась, подбирая подходящее случаю слово. Любовник, сказанное в глаза новой подруге, бледно-серой тенью лежащей на больничной койке, показалось грубоватым и превращало жизнь в пошлый анекдот, от словечка возлюбленный веяло пафосом. Ну, и как назвать мужчину, пытающегося окружить беременную женщину трогательной заботой?
— Он просто знакомый, — с нажимом произнесла Вика.
Ольга, услышав выданную Половцову характеристику, состроила смешную мордашку.
— Просто знакомый, который делает вид, что влюблён, — в ответ на пантомиму уточнила Вика.
— Переигрывает, — вынесла Оля свой вердикт.
— Считаешь? Да… Тоже думаю, что для первой юношеской влюблённости он староват.
— Ну, у некоторых это безумие каждый раз как в первый. Знаешь, есть у нас в администрации завода один экземпляр…
Вика почти не вслушивалась в ворох чужих сплетен, своей неразберихи хватало.
— Значит, это не Алексова маман приходила к тебе ругаться матом? — вернула Ольга собеседницу из внутреннего мира в реал.
— Нет, — улыбнулась Виктория, в интерпретации Ольги ситуация уже не казалась страшной и болезненной, она стала смешной.
— Тогда мне он нравится.
— Кто? — не сразу сообразила Вика.
— Твой Алекс.
— Бери, — легко согласилась Виктория.
— У меня муж и я его люблю, — отказалась от щедрого предложения Ольга.
Виктории хотелось ответить, что у неё тоже муж, но пришлось остановиться. Муж-то у неё есть, но этот конкретный муж есть не только у неё. Сколько их, таких как она и докопавшаяся до правды Дина? В каждом порту? До этого дня Вика ещё сомневалась, корила себя за недоверие, за страх перед откровенным разговором с тем, с кем прожила больше десяти лет. Сегодня Оксана Михайловна сначала испуганным молчанием в ответ на незатейливый вопрос, потом дикими обвинениями и неприкрытой злостью подтвердила все подозрения, теперь можно твёрдо и уверенно сказать: мужа у неё нет, всё, точка.
А Половцов есть. Непонятно пока, зачем он ей. Неизвестно, что будет дальше. Но Виктория решила, что зря она так разбрасывается. Любовь, даже и чужая, она, как ягода-земляника: если рассыплешь, то обратно как было не соберёшь, больше половины перемнёшь и растеряешь.