Сидя в больничной палате, я наблюдал, как Кэтрин и Лиз эмоционально мирятся, а потом слезно прощаются.

Скоро она уедет.

С твердым намерением лечиться.

Наконец-то.

Из страха, что в мое отсутствие Лиз передумает, я не отходил от нее ни на шаг: ее благополучие важнее моей гордости.

Майк вертел в пальцах ключи от машины, готовый везти дочь в клинику, а Кэтрин никак не хотела ее отпускать.

Черт, меня просто ломало изнутри — даже вздохнуть мог с трудом.

Не помочь Лиз в трудную минуту было выше моих сил.

Такой вопрос даже не стоял.

Боль, обида могут подождать.

Предательство и осуждение потерпят.

Вопреки всему, мне по-прежнему хотелось находиться рядом с ней, держать за руку, целовать.

Каждая моя клеточка жаждала каждую ее клеточку, и мне никак не удавалось заглушить свои чувства.

Такие чувства не проходят и не появляются в одночасье. Любовь к Лиз зрела долгие девять лет и глубоко пустила корни — не выдернешь.

Она была частью меня, частью моей личности.

Играла основополагающую роль во всех важных решениях, принятых мной с семи лет.

Нельзя так просто взять и забыть. Чтобы разлюбить человека, требуется соразмерное количество времени, а значит, впереди у меня долгие девять лет страданий.

Сейчас мне шестнадцать, следовательно, только к двадцати пяти годам наша любовь изживет себя.

Черт, до чего несправедливо.

Это ведь не я сделал такой выбор.

Не я поставил точку.

Наоборот, прочно связал бы свою судьбу с Лиз, ответь она верностью на верность.

На секунду мне почудилось, что Кэтрин никуда не отпустит дочь, однако в итоге это случилось.

— Хью, — всхлипнула Лиз, пока отец увлекал ее к выходу, — никто не должен знать, где я.

Я вскочил со стула и рванул к ним, пока еще не поздно.

Плевать, как жалко это выглядело со стороны, — мне нужно было обнять ее напоследок.

— Никто не узнает, Лиз, — шепнул я, прижимая ее к себе. — Клянусь.

— Очень тебя прошу, — выдавила она, лихорадочно цепляясь за меня. — Никому ни слова, даже твоей маме.

— Даже маме, — заверил я, а сердце обливалось кровью. — Могила.

Голос у меня звучал спокойно, хотя внутри свирепствовала буря. Я просто подыхал от боли, но Лиз не должна ни о чем догадаться. Ей нужны не слезы, а сильное плечо.

— Поедешь, отдохнешь, — увещевал я, навесив на лицо улыбку. — Все будет шито-крыто.

— Прости, — всхлипывала Лиз, цепляясь за мою рубашку. — Я так безобразно с тобой поступила. От одной мысли жить не хочется.

Мне удалось изобразить улыбку.

— Главное, поправляйся.

— Ты ведь меня дождешься?

Боль.

Она обожгла все внутренности.

— Конечно.

Отец и дочь ушли, мы остались вдвоем с Кэтрин.

— Это ведь неправда? — Ее глаза наполнились слезами. — Ты ее не дождешься?

Я покачал головой и вытер мокрые щеки.

— Простите.