В четверг я сидела на приеме у врача, злющая, как черт. Руки скрещены на груди, сердце за семью печатями.

— Ты в настроении разговаривать? — любезно поинтересовалась женщина за столом.

— Смотря о чем, — равнодушно откликнулась я.

С этим моложавым врачом мы встречались впервые. Я даже не потрудилась запомнить ее имя — а смысл? Сессий пять-шесть, и мы больше не увидимся. Схема знакомая и неизменная. Терапия проходила от случая к случаю. Доверительными отношениями здесь и не пахло. Можно каждый раз сочинять новую байку, и никто не догадается.

Внушительная стопка записей как бы намекала, что эта посторонняя женщина знает обо мне все.

Не знает — и никогда не узнает.

Солидные регалии вселили в моих родителей надежду, что очередная спасительница из бесконечного списка сумеет излечить больного ребенка.

Нет, не сумеет.

Красная Шапочка навсегда сгинула в пасти злого и страшного волка.

— Летом тебе исполнилось четырнадцать, — завела женщина, сверившись с записями. — Как отметила? Было что-нибудь особенное?

Неожиданно. Обычно врачи не выходили за рамки стандартных вопросов о самочувствии. Впрочем, меня ничем не проймешь.

— Да, исполнилось. И нет, не было.

Брови женщины недоверчиво поползли вверх.

— Серьезно? Совсем ничего?

Ага, так я тебе и выложила.

Вместо ответа я молча пожала плечами.

— А ты крепкий орешек, да? — Ее губы дрогнули в улыбке.

Ты даже не представляешь насколько.

Сообразив, что фокус не удался, врач снова зашелестела бумагами. Я с нетерпением ждала окончания сеанса: еще тридцать семь минут — и свобода.

— Здесь сказано, что твоя мама давно борется с раком, — встрепенулась врач. — И недавно одержала над ним полную победу.

— Ага, — выдавила я.

До поры до времени.

— Не слышу радости в голосе.

— Ну почему же, я на седьмом небе, — сухо бросила я, буравя ее глазами. — Разве не видно?

Взгляд женщины затуманился тревогой.

— А как обстоят дела дома?

— Шикарно.

— Какие у тебя отношения с родителями? — зондировала она почву.

— Великолепные.

— Какой у тебя настрой в целом? Как самочувствие?

Началось.

— Все отлично.

Моя собеседница сокрушенно вздохнула:

— Ты ведь понимаешь, я не смогу тебе помочь, если мы не наладим контакт.

Я выразительно вздернула бровь:

— Разве не в этом суть вашей работы? Наладить со мной контакт?

— Конечно, — спокойно ответила она. — Но ты изрядно облегчишь мне работу, если откроешься.

— Вам платят за посиделки в этом кабинете, не мне.

— А ты бы предпочла посиделки в другом месте?

Да.

— Ясно, к чему вы клоните.

— Может, у друзей? — не унималась врач. — Или у своего парня?

— Анамнез у вас, вот вы мне и скажите, — не осталась я в долгу.

— Ты всегда была такая недоверчивая?

Нет.

В далеком детстве я еще надеялась на счастье. Тогда оно казалось достижимым. Однако тьма сумела перечеркнуть невинность.

Именно это произошло с моей невинностью.

Со мной.

Монстр прокрался в мою постель, и мир погрузился во тьму. Надежда почти угасла, остались лишь слабые проблески, а потом сестра умерла и унесла последние крупицы доверия с собой в могилу.

Прошло два года, четыре месяца и шесть дней с тех пор, как тело Кивы достали из реки; два года, два месяца и восемь дней с его отъезда. Восемьсот пятьдесят три дня мне не верят, а недоверием, оказывается, страдаю я?

Какая ирония!

— Повторю, анамнез у вас. Значит, вам виднее.

— Как прошел сеанс? — поинтересовалась на обратном пути мама. — Новый врач понравилась?

— Хорошо, — ответила я, безучастно глядя в окно. — И врач очень приятная.

— Она довольна твоим прогрессом? — допытывалась мама, лавируя в полуденном потоке машин. — Схему терапии не меняла?

Я с трудом подавила желание закричать.

— Нет. Все отлично.

— Родная, — мама потянулась через приборную панель и потрепала меня по ноге, — я так счастлива это слышать.

— Знаю, мам, — шепнула я.

Поэтому и говорю.

— Что-нибудь посоветовали насчет того, как справиться со стрессом из-за перехода в среднюю школу? Занятия начнутся уже на следующей неделе.

— Никакого стресса не будет, мам. Я вообще не нервничаю, — вздохнула я.

— Знаю, родная, — ласково откликнулась мама. — Но согласись, это колоссальные перемены, а тебе ведь известно, как перемены сказываются на твоем здоровье.

Да, известно, однако тут ничего не поделаешь. Биполярка — не раковая опухоль, ее не вырежешь скальпелем. Это неотъемлемая часть меня.

— За меня не волнуйся. Справлюсь.

— Лиззи, я так тобой горжусь. Надеюсь, ты это понимаешь.

Понимаю, но достойной себя не чувствую. Знай мама меня настоящую, знай она, какие темные мысли блуждают в голове, каких вещей жаждет мое тело, она испытывала бы не гордость, а отвращение.

— Я тоже тобой горжусь, мам.

— О чем вы еще беседовали с доктором?

— Ничего необычного. — Я обреченно вздохнула. — Наладился ли сон. Как самочувствие. Помогают ли таблетки. А, еще она спрашивала про мои кошмары.

Мама вздрогнула:

— Они по-прежнему тебя мучают?

Каждую ночь.

— Сейчас уже меньше.

— Слава богу.

— В последнее время мне часто снится один и тот же сон, — решилась я. — О... ну, в общем... о ней.

Мама поникла.

— В самом деле?

— Ага. — Я сглотнула тугой комок. — Мы ведь раньше жили в другом месте?

— Милая, ты отлично знаешь, что мы жили в Типперери.

— Нет, не Типперери, — растерянно пробормотала я. — Гораздо дальше. Куда нужно лететь самолетом.

— Ты о чем? — У мамы на лбу залегла складка.

У меня вырвался сокрушенный вздох.

— Во сне мы летим на самолете. Всей семьей. Кива очень радуется перелету, и я вроде бы тоже. А потом самолет садится, и я просыпаюсь, — добавила я, сдвинув брови.

— Может, это воспоминание, как мы летали на каникулы?

— Нет, — хмурясь, я покачала головой. — Здесь другое.

— Ну, волноваться не о чем, — весело улыбнулась мама. — Всякое может присниться.

— Ну да, — пробормотала я, незаметно впиваясь ногтями в кожу, чтобы унять нарастающую тревогу.

Тренькнул мобильный. Я быстро вытащила его из кармана, открыла новое сообщение и при виде отправителя встрепенулась от радости. Воспрянула к жизни.

Еще четыре дня. х

По телу прокатилась горячая волна, ведь я точно знала, что означает загадочное послание. Под учащенный стук сердца пальцы лихорадочно набрали эсэмэску.

Возвращайся из плавательного лагеря пораньше :)

Больше времени вместе. x

Затаив дыхание, я уставилась на экран в ожидании ответа и вздрогнула в предвкушении, увидев значок нового сообщения.

Застрял в Керри до воскресенья :( x

Подавив стон, я застучала по кнопкам и нажала «отправить».

Значит, увидимся только в понедельник в школе :( x

Хью ответил моментально:

Не переживай. Я все компенсирую. ;) x

Я с ухмылкой набрала:

Интересно как? :) x

Через десять секунд телефон звякнул:

Буду ласкать много и долго ;) x

Сердце сладко екнуло, на губах заиграла коварная улыбка.

:))) НАКОНЕЦ-ТО x

— Только один человек способен заставить тебя улыбаться до ушей, — засмеялась мама. — Можно даже не спрашивать, кто пишет.

— Хм? — Покраснев, я сунула мобильный в карман и порывисто перевела дух. — А, это Хью.

— Спасибо, родная, я догадалась, — протянула мама.

— Он только в воскресенье вернется из лагеря, — посетовала я, не в силах унять бешеный стук сердца. — Значит, мы не увидимся до понедельника.

— О господи! — притворно ужаснулась мама. — Как вы оба вынесете такую долгую разлуку?

— Его не было неделю, — фыркнула я. — Целых семь дней.

— Уверена, еще четыре дня без своего кавалера ты переживешь, — хихикнула мама без тени сочувствия. — Должна признать, мне тоже его очень не хватает, хоть и не до такой степени, как твоему отцу.

Да, в глубине души я не сомневалась, что папа любит Хью гораздо больше, чем меня.

Атмосфера дома была гнетущей, отношения родителей совсем разладились после похорон, однако стоило Хью переступить порог, и папино плохое настроение улетучивалось.

Мама считала, что отцу просто недостает мужского общества, однако в действительности дело обстояло иначе.

Папа любил Хью, потому что тот охотно брал на себя его обязательства. Когда он появлялся у нас — а случалось это с завидной регулярностью, — отец перекладывал на него роль главы семьи.

Чем чаще родители ссорились, тем больше папа отдалялся, а чем больше он отдалялся, тем чаще его место занимал мой парень.

Последние два с половиной года родители без зазрения совести во всем полагались на Хью, — впрочем, он никогда не роптал. Самое ужасное — я совершенно разучилась справляться без него, однако моего парня это не пугало и не отталкивало. Одно я знала наверняка — те крупицы моего тела, сердца и рассудка, которые еще поддавались излечению, принадлежат ему безраздельно и навсегда.

Мания ли, внезапные ли срывы — Хью неизменно пробивался в мой мир, как доблестный рыцарь, и защищал от эмоциональной шрапнели, грозившей разорвать меня на части.

Я была недостойна его по всем статьям и не заслуживала столь ангельского терпения, однако честно старалась исправиться.

В памяти всплыл ад, разверзшийся летом 2001-го, и я содрогнулась при мысли, что едва не потеряла Хью.

Годовщина смерти сестры обернулась для меня первым по-настоящему тяжелым маниакальным эпизодом, о котором сохранились лишь самые смутные воспоминания. Зато мне никогда не забыть чувство стыда, нахлынувшее, когда я очнулась на больничной койке в глубочайшей депрессии. Напрочь не помню, в какой момент перестала принимать таблетки, однако врачи уверяли, что именно это со мной и произошло. Не помню, как крушила свою комнату, как срывала со стен фотографии Кивы, а потом голая убежала в поле за нашим особняком. Однако, по словам врачей, именно так все и происходило. Невыносимее всего было слышать, как я затянула на шее повод и спрыгнула со второго яруса сеновала, а Хью в попытке перерезать кожаный шнур свалился вниз и сломал локоть.

В итоге он вытащил меня из петли, спас жизнь и после не упрекнул ни словом. Зато себя упрекала я. Мне нет прощения за то, что подвергла его опасности.

А потом последовал глубочайший спад. Почти все каникулы я не вставала с постели, толком не ела, не мылась и фактически тухла под одеялом.

Постепенно все наладилось, однако меня еще долго терзали ошибки, совершенные в дурмане. Самое страшное — я одна была виновата в случившемся, о чем мне охотно поведал папа.

Я очень не любила вспоминать тот мрачный этап своей жизни: боялась, что, если зациклюсь на нем, точно накликаю на себя беду.

День рождения Клэр в очередной раз напомнил, как быстро все может полететь в пропасть.

— Знаю, последние годы выдались непростыми, но, по-моему, пора забыть все плохое и начать с чистого листа. Пусть учеба в Томмене откроет для тебя новую страницу, как считаешь, девочка моя?

Мама с надеждой покосилась на меня, и мне стоило немалых трудов не вздрогнуть при виде ее изможденного, осунувшегося лица.

— Отличная мысль, — согласилась я, мечтая стать той дочерью, в которой она так нуждается.