Глава 34

- Корсет не должен мешать дыханию, - сказала я.

- Милочка, корсет именно для того и существует, чтобы женщина дышала с достоинством, а не как прачка после подъема ведер на третий этаж, - невозмутимо ответила Глафира Старцева.

Она сидела в кресле у окна моей комнаты, прямая, сухая, в темно-лиловом платье и с тростью, которую использовала скорее как знак власти, чем как опору. После операции по поводу ее давней женской болезни тетка Мстислава восстановилась лучше, чем ожидали все, кроме меня. Теперь она платила благодарностью так, как умели платить женщины ее круга: не слезами, не объятиями, а решительным вмешательством в чужую судьбу.

На столе лежали образцы шелка, перчатки, веер без лишних перьев, список приглашенных и несколько карточек с именами дам, которых Глафира называла «ядовитыми, но полезными». У зеркала суетилась модистка, бледная от ответственности. В ее руках темнела тяжелая ткань цвета спелой черной вишни, почти без блеска, но с глубиной, которую простой ситец никогда не смог бы изобразить.

- Если я упаду в обморок на Императорском балу из-за сдавленной диафрагмы, - заметила я, - это будет не достоинство, а гипоксия.

Глафира прищурилась.

- Именно поэтому я выбрала вас, а не очередную жеманную девицу для своего племянника. Вы способны испортить романтический момент диагнозом.

- Это ценное качество в браке.

- В браке с Мстиславом - бесценное.

Модистка сделала вид, что не слышит. Разумная женщина.

После ночи штурма прошло несколько недель. Аврора медленно, упрямо возвращалась к жизни. Шов заживал чисто, без нагноения, что в этих условиях я считала почти личной победой над девятнадцатым веком. Мальчик, которого назвали Никитой, набирал вес и кричал уже так убедительно, что Анисья с гордостью называла его «княжеской трубой». Платон уехал в Европу с толстым пакетом записей, моими схемами шва и обещанием не делать из меня святую в своих будущих статьях.

Емельяна похоронили с почестями.

Я не любила возвращаться к этому мысленно, но память возвращалась сама. Деревянная лисица теперь лежала в ящике моего письменного стола, завернутая в чистый платок. Не талисман. Не сентиментальная безделушка. Напоминание о цене, которую люди платят за чужое спасение.

А теперь мне предстояло выйти в свет.

Честно говоря, вскрыть брюшную полость при керосиновой лампе мне казалось проще.

- Еще раз, - сказала я, глядя на Глафиру. - Формально я кто?

- Вдова мелкопоместного дворянина из дальнего уезда, дальняя родственница моей покойной кузины по женской линии. Достаточно дальняя, чтобы никто не полез проверять без неприличного усердия, и достаточно родственная, чтобы я могла вывести вас в зал без скандала.

- То есть ложь.

- Свет состоит из лжи, деточка. Разница лишь в том, чья ложь заверена нужными людьми.

- Удобная мораль.

- Практичная. Мораль оставьте священникам, они за нее жалованье получают.

Я посмотрела в зеркало.

Женщина напротив была не Зоей из Заречья и не Вероникой из стерильной операционной моего прежнего мира. Темное платье сидело строго, закрывая плечи и грудь, не превращая меня в приманку для праздных взглядов. Корсет держал спину, но не ломал ребра. Ворот был высокий, с узкой полосой старого кружева, которое Глафира велела пришить как намек на родовитость. На талии - ничего лишнего. Никаких цветочных гирлянд, жемчужных водопадов, девичьих бантиков.

- Выглядит как броня, - сказала я.

- Разумеется, - ответила Глафира. - На бал женщины вашего положения надевают броню. Просто глупые выбирают блестящую.

Модистка опустилась на колени, поправляя подол.

- Не слишком темно? - робко спросила она. - Для бала, госпожа Старцева...

- В самый раз, - отрезала Глафира. - Она не дебютантка на ярмарке невест. Она женщина, которую князь Патронов ведет под руку ко двору. Пусть все сразу поймут, что перед ними не сахарная пастила.

Я не удержалась:

- Сахарная пастила вредна для зубов.

Глафира сухо фыркнула.

Вечером перед выездом я зашла к Авроре.

Она сидела в кресле у окна, укрытая пледом, с Никитой на руках. Лицо еще оставалось слишком тонким, но в нем уже вернулся живой цвет. На столике рядом стоял бульон, железистые капли, чистые салфетки и маленькая серебряная погремушка, которую Мстислав принес без объяснений и положил возле племянника так неловко, будто это был опасный государственный документ.

- Вы прекрасны, - сказала Аврора.

- Я функциональна.

- Нет. Именно прекрасны.

Я подошла, проверила, как она держит ребенка, машинально коснулась ее лба.

- Температуры нет. Бульон допить. Никиту не держать на руках дольше, чем позволяет спина.

- Зоя.

- Что?

- Сегодня можно без указаний?

Я посмотрела на нее. В глазах Авроры было тихое веселье. Девочка, которая несколько недель назад умирала от свинца и страха, возвращала себе право поддразнивать врача. Хороший симптом.

- Нельзя, - сказала я. - Но можно меньше.

Она улыбнулась.

- Мстислав очень волнуется.

- Ваш брат? Он выглядит так, будто волнуются другие, а он подписывает им разрешение.

- Это и значит, что он волнуется.

Я поправила край пледа у нее на коленях.

- А вы?

Аврора прижала Никиту ближе.

- Я хочу, чтобы они увидели вас такой, какой вижу я. Не повитухой. Не тайной. Не женщиной из слухов. Просто вами.

Это оказалось неожиданно больно.

- Свет редко видит то, что ему показывают, - ответила я. - Обычно он видит то, что заранее решил обсуждать.

- Тогда заставьте его обсуждать правильно.

Вот уж точно сестра Мстислава.

Карета ждала у подъезда. Парадные ворота после штурма восстановили, но на одном каменном столбе еще оставалась светлая полоса свежей кладки. Я заметила ее, потому что глаз врача и хозяйки травм всегда ищет след повреждения. Дом за моей спиной был уже не тюрьмой. Не совсем домом, но чем-то близким к нему.

Мстислав стоял у кареты.

Черный фрак, белый жилет, орденская лента, безупречные перчатки. На губе почти не осталось следа рассечения, плечо держалось ровно. Он выглядел так, как должен выглядеть министр тайной полиции перед Императорским двором: опасно, дорого и очень спокойно.

Только когда он увидел меня, спокойствие дало едва заметную трещину.

- Что? - спросила я.

- Ничего.

- У вас лицо человека, обнаружившего в отчете подложную подпись.

- Я обнаружил, что Глафира умеет быть милосердной к моде.

- Это комплимент платью или вашей тетке?

- Вам.

Я остановилась на нижней ступени.

Он протянул руку. Не как хозяин. Как мужчина, которому я сама разрешила стоять рядом. Я вложила пальцы в его ладонь.

- Предупреждаю, - сказала я, устраиваясь в карете. - Если кто-нибудь спросит, умею ли я танцевать, я отвечу честно.

- Умеешь?

- Вальс - приблизительно. Полонез - по памяти тела Зои. Мазурка - угроза общественному порядку.

- Тогда начнем с полонеза.

Карета тронулась. За окном поплыли мокрые улицы Златограда, газовые фонари, темные фасады, редкие прохожие, которые торопились уйти от вечернего холода. Мстислав сидел напротив, но на повороте, когда карету качнуло, взял мою руку и больше не отпустил.

- Там будут смотреть, - сказал он.

- Я в курсе назначения глаз.

- Будут говорить.

- Я знакома с функцией языка.

- Будут пытаться ранить.

Я посмотрела на его пальцы поверх моих перчаток.

- Мстислав, за последний месяц меня пытались повесить, застрелить, обвинить в шпионаже, втянуть в фиктивный брак, заставить убить младенца и лишить пациента у двери. Презрение дам с хорошими бриллиантами неприятно, но вряд ли смертельно.

Он поднес мою руку к губам и коротко коснулся перчатки.

- Для них - возможно.

Я не сразу поняла, что он шутит. Сурово, почти незаметно, но шутит.

Дворец вырос впереди белым, освещенным, слишком ярким после нашего островного полумрака. У подъезда стояли экипажи, лакеи, жандармы, дамы в мехах, мужчины в мундирах. Воздух дрожал от музыки, голосов, лошадиного пара и ожидания зрелища.

Я глубоко вдохнула настолько, насколько позволял корсет.

- Ну что ж, - сказала я. - Посмотрим на вашу стерильность высшего общества.

Мстислав помог мне выйти.

- Боюсь, асептика там хромает.

- Тогда начнем с обработки язв.

И под его почти незаметную улыбку я поднялась по ступеням Императорского дворца.