Двадцать лет в операционной научили меня одному непреложному правилу: если вокруг пахнет железистой кровью и нечистотами, значит, кто-то рождается или кто-то умирает. Сейчас отчетливо пахло и тем, и другим. А еще - мокрой, выстуженной осенними ветрами брусчаткой, по которой меня с деловитым усердием волокли за волосы.

- Пошла, пошла, ведьма травная! - хрипел сверху мужской голос, перемежаясь тяжелым, свистящим дыханием. - Упираться вздумала?

Я не упиралась. Я просто пыталась не оставить на этих булыжниках кожу с собственных коленей. Мозг, привыкший работать в режиме экстренной хирургии, функционировал с пугающей, почти циничной ясностью, отсекая панику. Память еще хранила визг тормозов на обледенелой московской трассе, хруст сминаемого металла и темноту, которая должна была стать милосердным финалом моей сорокапятилетней, выгоревшей дотла жизни. Но вместо желанного покоя я очнулась в чужом, более молодом, но сейчас зверски избитом теле.

Новая физиология откровенно сдавала. Легкие горели огнем, потому что ребра были безжалостно стянуты жестким, архаичным корсетом. Дышать приходилось мелко, по-собачьи. Подол суконной юбки намок в уличной слякоти, отяжелел килограммов на пять и путался в ногах, превращая каждый шаг в пытку.

Вокруг гомонили люди. Судя по запахам дегтя, конского навоза, сырой шерсти и немытых тел - это была отнюдь не современная столица.

- Зойка-шарлатанка! - визгливо крикнула какая-то баба из толпы, и мне в плечо смачно прилетел огрызок гнилого яблока. - Скольких девок сгубила своими зельями, гадина! Тащи ее в участок, Архип! На каторгу!

Я стиснула зубы, проглотив стон, когда конвоир Архип дернул меня сильнее. Отлично. Меня зовут Зоя, мне, судя по ощущениям в суставах, около тридцати, и у меня крайне паршивая репутация. Если верить воплям зевак - я местная повитуха, практикующая криминальные аборты. Великолепный карьерный рост для бывшей заведующей отделением престижной клиники.

- Дорогу! Расступись, именем закона! - рыкнул Архип.

Процессия внезапно остановилась. Городовой, на медной бляхе которого я успела разглядеть двуглавого орла и номер, раздраженно чертыхнулся. Путь нам преградила куча тряпья, извивающаяся прямо в грязной луже у обочины.

- А ну, пшла с дороги, рвань! - он брезгливо пнул носком сапога край лохмотьев.

Куча тряпья издала жуткий, нечеловеческий вой. Толпа зевак шарахнулась назад, образуя пустое кольцо.

Мой профессиональный инстинкт сработал быстрее инстинкта самосохранения. Рентгеновский взгляд врача мгновенно выхватил детали, сложив их в клиническую картину. На брусчатке корчилась женщина. Землисто-серое лицо, заострившиеся черты, глубоко запавшие глаза. Живот ходил ходуном под мокрой тканью. Но хуже всего была темная, густая лужа, стремительно расползающаяся из-под ее бедер, смешиваясь с уличной грязью.

Роды. Потужной период. И тяжелейшая патология.

- Чего встали? Уберите ее, не видите, мне арестованную сдать надо! - рявкнул городовой, пытаясь обойти женщину, попутно дернув меня за руку.

Заминка длилась ровно секунду. Я использовала базовые законы физики: резко, всем своим весом осела вниз. Пальцы конвоира, не ожидавшего такой подлости от избитой бабы, разжались. В его кулаке остался клок моих темных волос, но свобода того стоила.

Я рухнула на колени прямо в ледяную жижу, игнорируя вспышку боли в содранной коже, и склонилась над роженицей.

- Эй! А ну стой! - взревел страж порядка, хватаясь за дубинку на поясе.

- Заткнись и держи ее за плечи! - рявкнула я.

Это был мой фирменный баритон. Тот самый голос, которым я двадцать лет вгоняла в священный ужас нерадивых интернов и самоуверенных хирургов. В нем не было ни истерики, ни мольбы - только чистая, концентрированная власть человека, который знает, как отвоевать жизнь у смерти.

Городовой опешил. Его мозг, привыкший к четкой иерархии, дал сбой. Эта интонация никак не монтировалась с образом уличной шарлатанки. Он машинально опустил дубинку и, шагнув вперед, тяжело придавил бьющиеся плечи нищенки к земле. Мужик оказался крепким, хватка - железной. То, что нужно.

Я задрала грязный подол женщины. Так и есть. Симптом "черепахи". Головка ребенка показывается наружу во время потуги, а затем втягивается обратно, словно на тугой резинке. Дистоция плечиков. Плод крупный, застрял в родовых путях. Пуповина пережата. Счет идет даже не на минуты - на секунды. Если я не вытащу его сейчас, ребенок задохнется, а мать истечет кровью из-за разрывов.

- Мужик! - я вскинула голову, выхватив взглядом в притихшей толпе здоровяка в засаленном кожаном фартуке. Мясник. - Дай нож! Живо! И водку, если есть!

Толпа ахнула.

- Не дам, ты ее прирежешь, ведьма! - попятился мясник.

- Она и так сдохнет через минуту, и ты будешь на это смотреть! - отрезала я, протягивая окровавленную ладонь. - Нож!

То ли мой тон, то ли безумный взгляд сработали. В мою руку лег тяжелый, хорошо заточенный тесак для разделки туш, а кто-то из толпы сунул мне откупоренную стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Я щедро плеснула вонючую сивуху себе на руки, смывая уличную грязь, и обильно полила лезвие. Примитивная антисептика, от которой любой современный врач упал бы в обморок, но выбора не было.

- Слушай меня внимательно, - я посмотрела в глаза Архипу. Лицо мужика посерело, он явно не подписывался на роль акушера, но держал роженицу крепко. - Сейчас ты давишь ей на бедра, сгибаешь ее ноги так, чтобы колени прижались к ее же ушам. Понял? Максимально плотно! Давай!

Прием МакРобертса. Угол наклона таза изменился. Я уперлась руками в живот женщины, нащупывая переднее плечико младенца. Не идет. Застряло намертво за лонным сочленением. Ткани матери не пускают. Времени на сантименты не осталось.

Я не стала тратить драгоценные секунды на уговоры зевак. Задрала свои собственные промокшие юбки, нащупала край относительно чистой нижней сорочки, надкусила шов зубами и с треском оторвала широкую полосу льняной ткани.

- Держи ее крепче, сейчас она будет орать, - бросила я городовому.

Я приставила лезвие мясницкого ножа к напряженной до предела промежности женщины и одним точным, выверенным движением сделала разрез. Эпизиотомия без наркоза. Нищенка зашлась в истошном, хриплом крике, выгибаясь дугой, но тяжелый страж порядка удержал ее на земле.

Кровь хлынула на мои руки, заливая рукава, но путь был свободен. Я ввела пальцы внутрь, нащупала заднее плечико ребенка и с силой провернула плод на сто восемьдесят градусов по принципу винта. Прием Вудса. Хрустнуло. Ключица сломана, но это меньшее из зол - кости у младенцев срастаются быстро. Главное - он поддался.

Рывок. В мои руки выскользнуло обмякшее, синюшное тельце. Мальчик. Не дышит. Пуповина туго обмотана вокруг шеи дважды.

Толпа за спиной синхронно выдохнула. Кто-то начал истово креститься.

Я мгновенно скинула петли пуповины. Взяла ребенка за скользкие лодыжки. В рот ему набилась слизь и околоплодные воды. Никаких груш и аспираторов у меня не было. Я сделала то, что делали земские врачи сотню лет назад: прильнула губами к крошечному, синему лицу и резко высосала слизь из его дыхательных путей, сплюнув ее на брусчатку. Затем схватила кусок льна, оторванный от сорочки, и начала жестко, до красноты растирать спину и грудь младенца, стимулируя нервные окончания.

- Давай же, давай, живи, черт тебя дери! - цедила я сквозь зубы.

Секунда. Вторая. Третья. Крошечная грудная клетка дрогнула. Лицо ребенка исказилось, и улицу огласил первый, надрывный, хриплый крик. Синева на коже начала неохотно сменяться розовым оттенком. Жив.

Я перерезала пуповину мясницким ножом, оторвала еще одну узкую полоску льна все от той же многострадальной сорочки, туго перевязала остаток и сунула орущий сверток прямо в руки онемевшему городовому.

- Держи, папаша. Голову фиксируй, не дрова несешь!

Но расслабляться было рано. Женщина лежала с закрытыми глазами, ее пульс был нитевидным. Кровотечение из матки не останавливалось, заливая лужу алым цветом. Атония. Матка не сокращается.

Я сжала правую руку в кулак, левую положила сверху и со всей силы надавила роженице на низ живота, проводя агрессивный наружный массаж. Я буквально вдавливала ее органы внутрь таза, механически перекрывая кровоток, заставляя мышцы матки сжаться. Из родовых путей выплеснулся последний огромный сгусток, и поток крови начал иссякать.

Только сейчас я поняла, что задыхаюсь. Адреналин, державший меня последние десять минут, резко пошел на спад. Тело Зои, непривычное к таким нагрузкам, задрожало. Корсет впивался в ребра стальными пластинами, напоминая о каждом вдохе тупой болью. Мои руки по локоть были покрыты чужой кровью, перемешанной с грязью.

Я тяжело осела на брусчатку рядом с пациенткой. Вокруг царила суеверная, звенящая тишина. Никто больше не кричал про каторгу и шарлатанку. Люди смотрели на меня со смесью животного страха и благоговения.

Городовой Архип, все еще прижимая к широкой груди орущего младенца, смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами. В нем боролись человек, только что увидевший чудо, и служака, обязанный выполнить приказ.

Я провела грязным запястьем по лбу, убирая прилипшую прядь волос.

- Что стоишь? - устало спросила я городового. - Отправь кого-нибудь за извозчиком. Женщине нужен покой, тепло и сладкий чай. Иначе к утру загнется от родильной горячки.

Архип сглотнул. Он бережно, словно хрустальную вазу, передал младенца подошедшей старухе. Выпрямился. Поправил съехавшую на затылок фуражку. Чуда не произошло: он не бросился целовать мне руки и не отпустил на все четыре стороны. Он был при исполнении в мире, где законы писались кровью.

- Ведьма ты или кто, Зойка, а участок ждет, - голос Архипа звучал хрипло, но твердо. Он грубо, хотя и без прежней животной жестокости, ухватил меня за предплечье, рывком ставя на ноги. - Ордер есть ордер. Пошла.

Я не сопротивлялась. Ноги дрожали, холод от мокрого сукна медленно пробирался к костям. Поднимаясь, я бросила взгляд поверх голов расступившейся толпы.

На противоположной стороне улицы, в глубокой тени обшарпанного здания, стоял лакированный экипаж. Темный, массивный, запряженный парой вороных лошадей - он выглядел чужеродным в этом нищем районе. Стекло на дверце было наполовину опущено. Из темноты салона за мной, не отрываясь, наблюдали глаза. Холодные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни шока, ни отвращения - только расчетливый, хирургический интерес хищника, обнаружившего нетипичную добычу.

Человек внутри не шелохнулся. Он не стал выходить или подзывать меня. Он лишь сделал неуловимый, короткий жест рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. Двое крепких мужчин в неприметных серых пальто, до этого сливавшихся с толпой, бесшумно отделились от стены и двинулись следом за нами.

Я криво усмехнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитой губе. Моя прошлая жизнь осталась в искореженном металле на обледенелой трассе. А здесь и сейчас мне предстояло просто выжить. Желательно - не на каторге.

- Шевели ногами, - буркнул городовой, подталкивая меня в спину.

Мы зашагали прочь от места моего импровизированного триумфа, прямо навстречу людям в серых пальто.