Саша

— Здравствуйте, — тихо произносит Дара, склонив голову в скромном реверансе.

Я цепенею. Одно слово — или она теперь говорит всегда?

— Дара?

Она поворачивается ко мне.

— Ты… ты снова говоришь? — голос садится, внутри всё ходит ходуном от надежды.

— Говорю. Ты же попросила у Сварога, — отвечает так просто, будто не молчала все эти месяцы. Я открываю рот, закрываю, а в груди разливается горячая волна.

— Так, девочки, — дядя Миша поднимается со скамейки, отряхивает снег с полушубка. — Вижу, вам пообщаться надо. Пойду-ка я.

Машет нам и исчезает за металлической дверью. Оттуда всё ещё доносится музыка — веселье в самом разгаре.

Кожу покалывает, но не от холода. Столько дней я пыталась достучаться до Дары, а теперь теряюсь, не зная, с чего начать. И о чём вообще говорить?

— Нам и не обязательно беседовать, — она хитро щурится, усаживаясь обратно на оттаявший пень. — Ты же знаешь, я слышу твои мысли.

Я улыбаюсь — глупо, во весь рот, просто от звука её голоса. Он заполняет всё внутри чем-то тёплым, давно знакомым. Мне становится жарко, но ощущение покалывания не отступает, перебирает кожу на руках, на спине.

— То есть всё это время я могла просто попросить у Сварога, и это бы сработало?

Дара наклоняет голову — привычный жест, который я столько раз видела в её молчании.

— Конечно нет, Саша. Ты попросила, а потом своей силой принесла жертву. Чуть не спалила бедную ёлку. И сделала это в месте нашей силы, — пожимает плечами, будто говорит о самых очевидных вещах.

— Звучит логично, — киваю.

Как же странно слышать её голос, видеть, как шевелятся губы.

— Мне так хочется тебя обнять, Дара. Просто рада, что ты снова говоришь.

— Обними меня в своём уме.

— Как это?

— Закрой глаза и представь, что обнимаешь меня. Я почувствую.

— Л-ладно.

Закрываю. Дёргаю плечом, отгоняя навязчивые мысли — о ёлке, о Юле, о пожаре. В темноте проступает знакомая картинка: Дара, точно такая же, как наяву. Я встаю, подхожу к ней. Она тоже тянется ко мне, улыбается. И вот мы уже стоим в обнимку — кажется, я даже чувствую её запах. Будто всегда знала, как она пахнет. Как родная.

Всего несколько секунд — и я приоткрываю один глаз, чтобы посмотреть, что она делает.

— Так и знала, что подглядишь!

— А! Дара!

Она стоит прямо перед моим лицом — вплотную.

— Ты чего пугаешь?

Сердце ухает в груди, хватаюсь за себя, а она заливается смехом — звонким, совершенно живым. Дара надо мной подшутила?

— Ха-ха-ха! — хохочет, запрокинув голову, и я не могу не подхватить. Наш смех звучит в унисон, переплетаясь в морозном воздухе.

— Вот вы где!

Бабушка выходит на крыльцо, позади с металлическим звоном захлопывается дверь.

— Веселитесь?

— Веселимся, — отвечает Дара игриво, и бабушка врезается в невидимую стену, останавливаясь на полпути. Она явно удивлена тем, что Дара говорит и выглядит более живой, но в своей привычной манере старается не показывать вида.

— Там тебя Вероничка искала, — говорит она мне, но продолжает смотреть на Дару, улыбается.

В груди теплится надежда, что они поладят. Но тут же вспоминаю: когда Дара была «тёмной», бабушка без раздумий вынесла куклу за порог. Я знаю, что сейчас такого не будет, но от воспоминания внутри всё сжимается тугим, холодным узлом.

— Бабуль, я не хочу обратно, — говорю я.

— А чего так, Шурочка? — она наконец переводит взгляд на меня, в нём проступает беспокойство. — Из-за ёлки, что ли? — спрашивает тише, и я понимаю: она видела, что она из-за меня загорелась. Да наверняка там все догадались.

Киваю. Это правда — из-за ёлки тоже. Но главное говорить не хочется. Не рассказывать же, как я смотрела на Артёма с Юлей, как внутри всё полыхало. Слишком липкое, слишком стыдное, чтобы произносить вслух. Даже перед ней.

— Устала, — говорю вместо этого. — Хочу побыть с Дарой. Мы можем пойти домой?

— Ох, — бабушка вздыхает, и в этом вздохе слышится что-то давнее, знакомое. — Совсем как твоя мама. Она тоже деревенские праздники не жаловала.

— Мне понравилось на празднике, честно! — стараюсь её успокоить. — Просто не ожидала, что обо мне целый спектакль устроят.

Бабушка тепло смеётся.

— Знала, что тебя это не сильно обрадует. А вот когда Вероничка узнала, так за тебя радовалась, будто премию выиграла.

— Так ты тоже знала? И не предупредила?

— Вероничка попросила, — объясняет бабушка.

И я понимаю: если бы меня она попросила, я бы тоже не сказала. Даже в ущерб себе.

В помещении по-прежнему гулко, жарко, пахнет мандаринами. Музыка долбит в уши, народ скачет вокруг ёлки — уже не бешеным хороводом, а кто во что горазд. Пробираюсь вдоль стены, шурша объёмной курткой, в которой сейчас душно, но снимать — не вариант. Главное — спрятать лицо, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

Ника у столика с аппаратурой. Стоит рядом с Костей, что-то оживлённо рассказывает, жестикулирует. Он слушает, улыбается.

— Ник, — я легонько касаюсь её плеча.

Она резко оборачивается:

— Сашка! Ты где пропадала?

— Я домой пойду.

— Чего? Сейчас? — В её глазах вспыхивает понимание. — Случилось что? Ты из-за…

— Нет-нет, всё хорошо. Просто… — киваю куда-то в сторону выхода, — Дара. Она… В общем, мне правда надо. Потом всё расскажу, обещаю.

Ника смотрит на меня, и её лицо медленно озаряется догадкой.

— Она?.. — почти беззвучно, но с таким восторгом, будто я выиграла миллион.

Киваю, не в силах сдержать улыбку.

— Иди, — Ника быстро, по-своему крепко обнимает меня. — Завтра чтобы всё-всё рассказала! Без подробностей не отпущу!

— Договорились.

Только отхожу — и в дверях, ведущих в коридор, мелькает знакомая копна чёрных взъерошенных волос. Артём, вполоборота, с кем-то разговаривает. Кто это — не вижу. И видеть не хочу. Не сейчас. Если заметит меня, захочет подойти, заговорить, а я боюсь не сдержаться и снова что-нибудь сжечь от ревности. Или ещё хуже — расплакаться от обиды у него на глазах.

Опускаю голову, ныряю в толпу и пробираюсь к выходу, стараясь держаться подальше от того места, где стоит Артём. Музыка заканчивается на пару секунд, и куртка шуршит, выдавая каждое движение, но я всё равно надеюсь остаться незамеченной. Дара — невидимая, но ощутимая — скользит за мной тенью. Её присутствие — как тёплая нить, за которую можно держаться.

Наконец я выскальзываю на крыльцо, мороз обжигает лицо, и я делаю глубокий, полный вдох — бабушка, оказывается, уже стоит у перил, глядя на звёзды. Мы шагаем по скрипучему снегу в тихой деревне, где почти все ещё на празднике, и только кое-где в окнах теплится жёлтый свет, а на заборах ещё светятся гирлянды, чьи огоньки путаются в снежных шапках, укутавших ветки.

Небо чёрное, глубокое, с россыпью звёзд, и здесь они ярче, чем в городе. Мороз пощипывает щёки, но мне не холодно. Рядом идёт бабушка, её дыхание вырывается белыми облачками, а на Даре, как всегда, лёгкий белый сарафан — это в тридцатиградусный мороз. Она то и дело оглядывается по сторонам, ловит ртом снежинки, подставляет ладони — те проходят сквозь, не задерживаясь. Смотрит на это с детским удивлением. А когда поднимает глаза, я замираю: в них отражается всё ночное небо целиком. Тысячи звёзд мерцают в её зрачках, будто она вобрала в себя этот бескрайний холодный свет. Глаза горят, переливаются, и от этого она кажется живее всех живых, хотя по всем законам её вообще не должно быть.

— Красиво, — шепчет она.

— Очень, — отвечаю тихо.

Дома бабушка сразу проходит к плите, ставит чайник. Я стягиваю куртку, вешаю на крючок в прихожей и прохожу в комнату. Тетрадь лежит там, где я её оставила — на тумбочке у кровати, рядом с моим аметистом. Беру в руки, чувствуя под пальцами тёплую, вытертую кожу, возвращаюсь на кухню и кладу её на стол. Всю дорогу домой мы молчали, и сейчас молчим тоже — будто собираемся с духом перед чем-то важным, и каждая секунда тянется дольше. Дара присаживается на край стула, осторожно «касается» обложки указательным пальцем — едва нависая над ней. В её взгляде столько благоговения, что у меня перехватывает дыхание.

— Это Ярины тетрадь, — говорит она тихо, будто в храме. — Она была... самой старшей среди нас. Самой мудрой.

Бабушка садится напротив, смотрит на тетрадь, потом на Дару. В её глазах — спокойное любопытство и ни тени удивления. Будто говорящий дух за её кухонным столом — самое обычное дело.

— Я про Ярину слышала, — признаётся бабушка. — От своей бабки. Говорили, сильная была ведунья.

— Сильнее многих, — кивает Дара. — Она эту тетрадь много лет вела. Туда всё записывала: заговоры, обряды, что видела, что чувствовала. Даже мысли свои. О будущем.

Я осторожно открываю первую страницу. Буквы расплываются, чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, местами страницы и вовсе пустые — только вмятины от пера, которое когда-то давило на бумагу.

— Я ничего не понимаю, — шепчу, водя пальцем по едва угадывающимся знакам. — Тут же почти ничего не разобрать.

— Это старые чернила, — бабушка склоняется ближе, щурится. — Стёрлись надписи, да и язык не современный. Тут надо или знахарку старую искать, или…

Она замолкает, и мы обе смотрим на Дару.

Дара улыбается. В этой улыбке — и снисходительность, и гордость, и что-то очень тёплое, почти материнское.

— Я могла бы прочесть. — Она проводит ладонью над страницей, не касаясь. — Я эту тетрадь от корки до корки знаю. Когда-то Анна сама давала мне её — читать, учиться, запоминать. — Она замолкает на секунду, и в её глазах мелькает что-то давнее, такое глубокое, что я не решаюсь спросить. — Я много раз её читала. Каждую строчку, каждый знак.

— Так ты всё помнишь? — интересуюсь я.

— Почти всё.

Бабушка переводит взгляд с тетради на Дару. В этом взгляде — уважение и осторожная надежда.

— Расскажешь?

— Расскажу. Но не всё сразу. Там много такого… — она поднимает на меня глаза, и в их глубине я вижу тоску, которую невозможно притворить. Её брови сдвигаются, будто она решает, сколько правды можно выдать сразу. И я чувствую: в этой тетради — не просто знания, а что-то очень личное, что ранит её до сих пор. — Много такого, к чему нужно подходить постепенно, чтобы не обжечься.

Я киваю, хотя внутри всё зудит от нетерпения и желания узнать всё и сразу. Но Дара права — с ней нельзя торопиться. Я это уже усвоила.

— Тогда начни с самого начала, — прошу я. — Кто такая Ярина? Откуда она взялась?

Дара устраивается поудобнее, обхватывает колени руками. В свете лампы она кажется почти прозрачной, но глаза горят тёплым, живым огнём.

— Ярина пришла к Анне в лес, когда меня ещё не было. — Голос её льётся ровно, как река. — Она тоже Огню служила, только умела гораздо больше, чем обычная ведьма. Сварог говорил с ней иначе, чем с другими — не вспышками, а долгим, ровным горением.

Бабушка подливает чай, а я подаюсь вперёд, опершись локтями на стол, чтобы ничего не упустить.

— Она умела видеть то, что скрыто, и то, что ещё не случилось. Она видела нити: судьбы, связи между людьми, между прошлым и будущим. И знала: всё, что напишет, когда-нибудь пригодится. Не ей, так другой. Той, кто придёт после.

Дара замолкает, и меня пробирает холодок. Той, кто придёт после.

— Ярина не жила в Гриве. Она приходила в гости, как и другие ведуньи. У них был свой круг. — Дара делает паузу, будто вслушивается в эхо тех лет. — А тетрадь она оставила Анне.

— Анне? — переспрашиваю с удивлением в голосе.

— Да. — Она снова смотрит на тетрадь и грустно поджимает губы.

Бабушка молча пододвигает мне кружку с чаем. Я беру её в ладони, грею руки и смотрю на Дару — на её лицо, на горящие глаза, на тетрадь, которую она так бережно гладит взглядом.

— Дара, — говорю я тихо. — А что там, в самом начале? О чём Ярина писала?

Дара улыбается — загадочно, чуть лукаво, как умеет только она.

— О том, с чего всё начинается, — отвечает она. — О доме, о корнях, о том, как важно знать, откуда ты пришла. — Она переводит взгляд на меня, и в нём — бездна. — Прочесть тетрадь уже не получится, но я могу пересказать. Хочешь?

Я киваю, боясь дышать.

Голос её течёт, сплетая старые слова в узоры, и я закрываю глаза, чтобы лучше слышать. За окном тихо падает снег. Чай остывает в кружке. А прошлое оживает, входит в эту кухню, садится рядом с нами — и становится настоящим.