Всю свою сознательную жизнь я вижу их. Тени таятся по углам, прячутся за спинами родителей и старшего брата. Особенно ночью — они склоняются над спящими, и надо мной тоже, словно выискивая что-то… Младшего, Максимку, к счастью, они обходят стороной. Не знаю почему. Но безмерно радуюсь этому. Кажется, его чистые голубые глаза способны испепелить любую нечисть в нашем доме. Если бы не эта уверенность, я ни за что не решилась бы уехать учиться в город, не оставила бы Максимку одного с матерью и братом.

Они любят выпить — настолько часто, что давно растеряли уважение среди местных жителей Красной Гривы.

А сегодня, в ночь на Ивана Купалу, мать звонит мне впервые за долгое время. Я привыкла к её «белой горячке», особенно когда речь заходит о Вере Михайловне и «проклятии», которое якобы погубило моего отца. Но сегодня она выпаливает:

— Внучка нашей ведьмы дом сожгла! Нет у нас больше дома!

Я не сразу нахожу, что ответить. Несколько секунд пытаюсь понять: говорит ли она правду, или это бред сумасшедшей женщины, которую бесы окончательно свели с ума?

Я сижу одна за столом в своей комнате интерната. Соседка уехала к родне, а я не планировала возвращаться — и вот теперь сомневаюсь в своём решении, слушая мамины вопли о сгоревшем доме и бесах, которых Матвей якобы видел за спиной у этой ведьмы, Саши.

— Мам, я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я приехала? — спрашиваю я, пытаясь докопаться до сути. Пока она просто визжит о том, что им негде жить. А куда тогда приезжать мне?

— Некуда приезжать! Нету у нас дома! — не унимается мать.

— Мам, а чем я могу помочь? Что мне сделать?

Она вздыхает и бросает трубку. Как всегда. А я ведь не хотела отвечать — уже поздняя ночь. Понимаю, как это выглядит со стороны: будто мне плевать, что моя семья осталась без крова. Хотя я до сих пор не уверена, правда ли это вообще. Но, учитывая, как я жила в той деревне… Если бы не Вера Михайловна, не знаю, что бы со мной вообще стало. Спилась бы, как мой старший брат.

При свете настольной лампы вспоминаю, как в очередной раз не могла уснуть из-за ночной гулянки мамы с братом и соседями. Максимка на соседней кровати лежал, то и дело вздрагивая от особо громких звуков. Убедившись, что он точно спит, я тихо выбралась из дома через окно нашей комнаты.

Я брела по спящим улицам, свернула на Вольную и по ней вышла в поле. Только там мне становилось легче. Ветер сдувал тяжёлые мысли, трепал волосы и поднимал пыль, которая забивалась в глаза, в волосы, въедалась в одежду. Казалось, любой другой на моём месте не смог бы насладиться этой темнотой, этим ветром и пустотой. Но меня это напитывало особой силой. Магической. Ветер давал свободу, которой у меня не было.

Я шла по тропинкам, углубляясь в ночной лес, собирая на сандалии капли ночной влаги. Не знаю, как так вышло, но я оказалась в конце Заповедной улицы — прямо у дома Веры Михайловны. В её окне мерцал слабый отсвет свечи. Если бы не он, я бы, наверное, не решилась. Но я вошла. Кралась так тихо, боялась, что она меня услышит.

Мы с ней никогда не говорили. Мать запретила бы даже подходить к её калитке. Но я слышала, как местные шептались о том, как она помогла то одной семье, то другой. И я надеялась, что она поможет и мне. Хотя сомневалась — зачем ей разговаривать с дочерью тех, кто её ненавидит?

Но я зашла. Даже не постучала, не знаю почему. Просто оказалась в прихожей и замерла в ожидании, непонятно чего. Она сидела за столом на кухне, что-то читала при свечах. Увидев меня, сняла очки и медленно подошла.

— Что же ты ночью одна бродишь, Юленька? — её голос прозвучал на удивление добро, и меня будто подкосило. Слёзы сами потекли из глаз.

— Тётя Вера, пожалуйста, помогите, — голос дрожал, а говорить было больно.

— Конечно, помогу. Проходи скорее.

Тот визит был первым, но не последним. Я рассказала ей тогда, наверное, всё. И про тень, что впервые увидела за спиной отца, и про то, как его не стало — я была уверена, что его забрала нечисть, хоть мама и твердила, что это Вера Михайловна наслала проклятие. Рассказала и про поле, которое давало мне сил и терпения. Она тогда сказала что-то про Стрибога, но я не поняла, что это значит.

Никто не знал о наших встречах. Я умоляла её никому не рассказывать, чтобы мама с Матвеем случайно не узнали. Вера Михайловна дала мне тогда травы и деревянных кукол-оберегов, чтобы отогнать нечисть от нашей комнаты. Той, где до пожара жил Максимка.

И теперь, после маминого звонка, я думаю только о нём. Если дом и правда сгорел, то что с Максимом? Телефона у него нет. Единственная, кому я могу позвонить, — это Вера Михайловна. Я никогда не беспокоила её звонками, но сейчас это кажется единственным выходом. Набираю номер. Идут гудки, но я почти не надеюсь — связь в Гриве всегда была ужасной.

— Алё? Юленька? — Слава богам, она отвечает.

— Тётя Вера, скажите, мама бредит или пожар и правда был? Ой, простите, что поздно!

— Правда, Юленька, — её голос звучит тихо, с ноткой сожаления. — За Максимку не беспокойся. Если негде будет его устроить, я к себе возьму.

— А дом… — я сама не знаю, что хочу спросить. — Он совсем сгорел? Кто это сделал?

— Ой, Юленька, да никто не виноват.

Защищает внучку? Может, мама в этот раз была права?

— Как это никто? А отчего тогда загорелось? — я начинаю тараторить, сердце колотится, я хожу по комнате, обуреваемая тихим беспокойством.

Она молчит. Так долго, что я уже думаю, что связь прервалась.

— Не поверишь, детка, — наконец говорит она. — Высшие силы вмешались. Огонь забрал нечисть, что там обитала.

— А… ладно, — только и могу выдавить. Но почему она так долго молчала? Выдумывала? — Позаботьтесь о Максимке, пожалуйста.

И, не дожидаясь ответа, я кладу трубку.

* * *

Я так и не приезжала домой. Ни после пожара, ни с началом учебы. Но я звоню маме. В её голосе слышится редкая трезвость — и всё то же заезженное: внучка ведьмы, поджог, Матвей, который «всем плешь проел», что видел за её спиной… кого-то. И что теперь он ни капли в рот не берёт — во что я, впрочем, не верю ни на секунду.

Она присылает фото со стройки. Новый дом растёт удивительно быстро, и к зиме остаётся лишь косметический ремонт. А у Максима новая, «чистая» комната. Помогают соседи — вот чего я не ожидала. Неужели моя семья не до конца растеряла уважение? Или всё это — ради Максимки?

Но сегодня кое-что происходит.

Я всегда ношу с собой мешочек трав от тёти Веры и маленький деревянный оберег — чтобы не видеть и не слышать те тени, что преследуют меня с детства. Но я всё равно вижу. Сначала чувствую — знакомое присутствие в пространстве.

Мы приехали с группой на экскурсию в одну из школ. Я иду по коридору с Лерой, мы о чём-то болтаем — она делится впечатлениями от вчерашней лекции, спорит, какой вуз выбрать, и тянет меня за рукав, показывая на смешной плакат в углу.

— Юль, глянь, совсем как у нас в десятом! — смеётся она, и я уже собираюсь ответить, как вдруг боковым зрением, у окна, замечаю девушку. Не тень. У неё есть лицо — чёткое, ясное. Но это не человек. И не дух. Я не понимаю, что это. Глаза — голубые, как у Максимки. А волосы — чёрные, как смоль, и длинные, почти до пола. В лёгком белом сарафане. Зимой. В школе.

Я останавливаюсь как вкопанная, не в силах оторвать взгляд. А она поворачивает ко мне свои огромные глаза и косится куда-то в сторону. Сердце проваливается в пятки, когда я вижу, на кого она смотрит.

Внучка Ведьмы. Веры Михайловны. Та самая Саша.

Её взгляд буравит меня, а брови сведены в недоуменной складке. Конечно, она меня не знает. А я — я видела её фотографии у тёти Веры много раз, и это лицо въелось в память. Она повзрослела — молодая девушка в красном свитере и с помадой в тон. Городская, сразу видно.

И всё. Всё, что вдалбливала в меня мать — её истерики, её проклятия в адрес этой девчонки, — прорывается наружу. Это уже не её злость. Она стала моей. Готовая, выношенная ненависть накрывает с головой, и обе причины — и пожар, и мамино безумие — сливаются в одно, жгучее и неоспоримое. Её взгляд немым вопросом обращается к мистической спутнице.

— Юль, ты идёшь? — окликает меня Лера, уже начиная беспокоиться.

— Мы знакомы? — вдруг выдаёт та, Саша.

— Нет, — отвечаю я, и голос звучит глухо. — Но я тебя знаю.

Она заглядывает мне в глаза — и тут же отшатывается, как от удара током. Будто я какая-то прокажённая. И передо мной встаёт её длинноволосая «подружка», принимая защитную позу.

Я не знаю, что ещё сказать, особенно при Лере, которая не знает ни про мою семью, ни про сгоревший дом. Ни про то, что его спалила вот эта девчонка.

Кажется, теперь я понимаю. Матвей и правда мог видеть за её спиной не просто тень, а вот это… существо. Но он, в своём пьяном угаре, принял его за того беса, о которых я твердила всё детство. За ту самую нечисть, в которую никто больше не верил, потому что не видел.

Но вся горькая ирония в том, что я-то знаю разницу. Тени моего детства — безликие, пустые, они были частью того мрака, что копился в нашем доме. А это… это иное. У этого существа есть форма, лицо, осознанный взгляд. Если бы это был бес — мои обереги сработали, и я бы его попросту не увидела. Значит, это нечто другое. Нечто, что служит ей.

Я медленно отступаю. Лера уже тянет меня за рукав — вокруг начинает собираться любопытная толпа, ожидая девчачьей драки. И только сейчас я понимаю, насколько искажено злостью моё лицо — челюсти сводит от того, с какой силой я их сжимаю.

Я разворачиваюсь к Лере и, не отвечая, устремляюсь вдоль по коридору, заставляя её бежать за собой.

— Юль, что на тебя нашло? — шепчет она.

— Называй меня моим настоящим именем, пожалуйста, — звучит резко, в голосе — сталь. Я не смотрю на неё.

— Как скажешь…

Она знает. Знает, что когда во мне вскипает эта чёрная ярость, первое, что я требую, — чтобы меня называли полным именем. Без ласкательных суффиксов, без деревенских ужимок.

Если эта история нашла отклик в вашем сердце, для меня будет большой честью и радостью видеть вас среди своих подписчиков. Ваши комментарии, оценки и мысли — это самый ценный дар для автора, который помогает творить дальше. Я — Юлиана.

Если эта история нашла отклик в вашем сердце, для меня будет большой честью и радостью видеть вас среди своих подписчиков. Ваши комментарии, оценки и мысли — это самый ценный дар для автора, который помогает творить дальше.