Менее чем через три часа после того, как Капитан вышел за парадные ворота, к дому в двух машинах прибыли шесть агентов Пинкертона. Они припарковались под крышей портика и вошли в «Брэм», неся саквояжи и более крупные металлические кейсы с припасами и оборудованием. На них были элегантные тёмные костюмы; ростом и сложением они различались — от людей среднего роста и комплекции до прямо-таки молодых великанов, — но каждый из них выглядел как киношный частный сыщик и производил впечатление человека, который без труда вышибет дух из любого громилы, вздумай тот замахнуться на него или усомниться в добродетели его матери. Двое отправились к Лоретте и Франклину в кабинет, чтобы выслушать всё, что сказал Капитан во время своего визита. Остальные четверо разошлись по дому, оценивая, насколько он уязвим для вторжения психопатических человеческих уродцев и карнавальных зазывал, покупающих им грязные журналы.

Все окна были бронзовыми, с переплётами, которые не так-то легко разбить, как деревянные, а отдельные стёкла были слишком малы, чтобы в отверстие мог пролезть незваный гость, даже если бы стекло вырезали. Большинство открывавшихся окон были створчатыми, с двумя высокими половинами, которые можно было распахнуть изнутри только ручной рукояткой. Рукоятки снимались, так что никто не мог разбить стекло, просунуть руку внутрь и медленно раздвинуть створки. Поворотные защёлки на подъёмных окнах заменили замками под ключ. На всех наружных дверях уже стояли врезные замки в стойке над ручкой. Агенты просверлили стойку и с другой стороны тоже поставили запирающийся на ключ засов.

Через полтора часа двое агентов, беседовавших с Лореттой и Франклином, уехали, имея на руках множество, хоть и зыбких, зацепок, которые следовало проверить в поисках Капитана. Остальные четверо собирались пробыть в доме, охраняя периметр, до девяти вечера. Шеф Латтуада накормил их сытными сэндвичами, толстыми кусками орехово-вишнёвого пирога и напоил кофе вволю. Среди ребят из Пинкертона преобладало мнение, что работы у них может оказаться больше, чем ожидалось, и, возможно, они останутся до завтрака. Разумеется, в 8:40 вечера их и след простыл, а «Брэм» после их ухода был заперт крепче прежнего. Утром, в среду, они собирались вернуться, чтобы установить в нескольких местах снаружи замаскированные сигнальные растяжки и связанные с ними тревожные устройства на батарейках.

Начиная с завтрашней ночи четверо агентов должны были занять сады, а шестеро патрулировать внутренние помещения «Брэма», хотя никаких неприятностей не ожидалось ещё как минимум сутки. Мы надеялись, что Капитана и мальчишку удастся найти и задержать для полиции до четырёх часов дня в четверг, когда он собирался позвонить и дать указания, куда отвезти сто тысяч долларов и кто именно должен их доставить. Если к тому времени его местонахождение останется неизвестным, дело могло принять дурной оборот. Когда он узнает, что никто и не собирался выполнять его требование, что Франклин и Лоретта лишь тянули время — либо чтобы найти, либо чтобы подготовиться к этому психопату-убийце кузенов, — вот тогда я окажусь в настоящей опасности. Кризис будет нарастать день за днём, пока Пинкертон не положит ему конец. Так что эта ночь вторника, возможно, была последней, когда мы могли рассчитывать на мир и покой — хотя бы на несколько дней, а может, и недель.

Весь этот суетный день и вечер, когда мои мысли, казалось бы, должны были быть почти целиком заняты метафорическими богомолами и мальчиком, который любил кусать лошадь, на которой ехал, я всё же забывалась в рукописях Гертруды, перечитывая их уже критическим взглядом. Возможно, мне было так легко в них погружаться отчасти потому, что я столько лет прожила внутри вымышленных миров, созданных другими, и стала чувствовать себя в этих страницах уютнее и в большей безопасности, чем в реальности с её бессюжетным хаосом и пугающим напором. Но это было также — и, пожалуй, прежде всего — свидетельством таланта Гертруды.

Из-за всей суматохи в доме ужин вышел в духе «хватай что успеешь». Я съела только один из тех сэндвичей, которые так понравились пинкертоновцам. К 10:45 мне требовалось дополнительное подкрепление — в том числе хороший кусок орехово-вишнёвого пирога. Я приглушила свет в коридоре и на лестнице, чтобы не переходить от мягкого сияния лампы для чтения к яркости, способной разрушить то настроение, в которое меня погрузили тексты Гертруды. Проходя мимо открытых дверей и дверных проёмов тёмных комнат, я чувствовала себя в такой безопасности, словно находилась на роскошном океанском лайнере, за много миль от берега, на лениво покачивающемся море, вдали от тех мест, где грабители грабят, насильники насилуют, а армии сходятся в ночных боях. Толкнув распашную дверь между буфетной и кухней, я с удивлением обнаружила шефа Латтуаду, который при ярком свете протирал центральный остров.

— Ух ты. Должно быть, у вас намечается поразительный завтрак, если вы уже начали к нему готовиться, — сказала я.

— Я прибрался ещё до девяти, когда решил, что последний из наших гостей-сыщиков уже убрался. Грязи было не много. Признаюсь, я был поражён: агенты Пинкертона оказались аккуратнее, чем дамы из Сообщества общественной помощи, когда заглядывали к нам на чай. Я вернулся в свою квартиру, но позже, когда вышел покурить, увидел, что на кухне горит свет.

— Покурить? — Я сделала вид, что потрясена. — На территории поместья никому не разрешается курить.

— Насколько мне известно. Но разве я сказал, что это была сигарета?

— Сигара была бы ещё хуже.

— Это была не сигарета, не сигара и не трубка.

— Ну, сами-то вы, как я вижу, не горели.

— Это был персик.

— Персик?

— Да. Прекрасный спелый персик.

— И вы его курили.

— В сущности, да.

Не так уж много на свете вещей я любила сильнее, чем вот так словесно фехтовать с шефом, пока один из нас не потеряет способность сохранять серьёзное лицо. Поэтому я сказала:

— Любопытно. Когда человек перед сном хочет покурить спелый персик, как он его поджигает и поддерживает горение, учитывая его сочность?

— Я выбрал не то слово. Следовало сказать, что я вышел наружу, чтобы flambé персик перед сном.

— Как неудобно. Пришлось бы нести с собой не только обречённый персик, но и сковороду для фламбирования, бутылку бренди, источник огня и прочие ингредиенты, без которых ваш персик-фламбе, несомненно, не был бы таким неповторимым, как вам хотелось бы. Почему не сделать это у себя на кухне?

— На улице это совсем не хлопотно. К тому же это священная традиция.

— Фламбировать персик под открытым небом перед сном — семейная традиция?

— Не только семейная. Это национальная традиция.

— И речь, конечно, об Италии?

— Да. Именно. Мы — народ, любящий персики.

— То есть вы хотите сказать, что в Италии все перед сном выходят на улицу и фламбируют персики?

— Не все. Скажем, процентов восемьдесят населения. Всегда найдутся те, кто бунтует против традиции. Коммунисты и им подобные.

— Простите, если мне трудно в это поверить.

— Вот как? А вы когда-нибудь были в Италии?

— Я уже наполовину готова отправиться туда завтра.

— Советую подождать, пока Муссолини и его присные не вылетят из правительства, Адди. А потом мы с вами вместе поедем на ежегодную Festa del Pesca, Праздник персика. Десятки тысяч людей собираются на площадях и в парках, чтобы одновременно фламбировать персики. Это зрелище прекрасно и трогательно. Золотистый свет бесчисленных бренди-огней танцует по фасадам зданий и сияет в улыбающихся лицах празднующих, а аромат всех этих тёплых персиков наполняет ночь. Это впечатление на всю жизнь.

Я сдалась и рассмеялась.

— Я так рада, что вы так и не повзрослели до конца.

— Это участь, которой я изо всех сил старался избежать.

— Итак, я пришла сюда ради огромного куска того орехово-вишнёвого пирога, который мне следовало съесть ещё за ужином. Только не говорите, что какой-нибудь проголодавшийся сыщик добрался до него и теперь мне придётся довольствоваться копчёным персиком.

Шеф поднял оба больших пальца.

— Я был готов к эквиваленту напасти саранчи. Я испёк четыре пирога. Четвёртый до сих пор в безопасности в третьем холодильнике Frigidaire. Если пожелаете, предавайтесь излишеству, пока вас не скрутит в жестоких муках. По какой-то причине этот притворяющийся увечным сыщик перерыл два холодильника Frigidaire, но до последнего так и не добрался.

— Перерыл?

— Как вам известно, содержимое моих холодильников организовано лучше, чем бумаги у адвоката. Всё оказалось не там, где должно быть. Он сидел на центральном острове, ел и оставил после себя беспорядок.

— Если бы кто-нибудь в этой семье оставил после себя бардак, — сказала я, — ему пришлось бы держать ответ. Он бы всё за собой убрал, потому что знал бы, какое наказание полагается за лень.

— И подумать только: начиная с завтрашней ночи по дому будет шнырять ещё больше пинкертоновцев, чем сегодня.

— Скажите об этом Линетт. Она ведь должна была выпускать его, этого голодного симулянта, так что пусть знает, кто именно это был.

Шеф Латтуада пожал плечами.

— Они здесь, чтобы обеспечить вам безопасность. Не хочу, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями, — даже если один из них неряха и лодырь. — Он открыл третий холодильник Frigidaire и вынул пирог. — Могу отдать вам весь целиком и вилку в придачу, чтобы унесли к себе в комнату.

— Вы джентльмен, настоящий друг. Но если вы просто отрежете мне кусок, я налью себе стакан молока. Съем его прямо здесь, у острова, и уберу за собой сама. А вам надо вернуться к себе и хорошенько выспаться. Готовить вам завтра придётся много. Если часть тех же агентов вернётся, вы уже подняли их ожидания — так же, как вновь и вновь поднимали наши.

Он улыбнулся.

— Вы очаровательны, Адди.

— Спасибо. Меня и похуже называли. Я вас выпущу.

— Не нужно. У меня есть старый ключ от старых замков и новый ключ от новых. Надеюсь, на этом история с новыми ключами закончится. У моего отца было столько обязанностей, что на связке висело четырнадцать ключей — слишком много всего надо было помнить. Чем меньше ключей, тем яснее ум и тем лучше жизнь. Спокойной ночи, Адди.

— Спокойной ночи, Луиджи. Я не забуду, что вы обещали свозить меня на Festa del Pesca, когда Муссолини исчезнет.

Рукой он начертил крест над сердцем. Потом вышел через кухонную дверь, запер оба засова, помахал мне через стеклянные филёнки и двинулся по освещённой садовой дорожке к своей квартире.

Если мне когда-нибудь доведётся попробовать амброзию, которой, по преданию, питались боги классической мифологии, я уверена, что и она покажется мне хуже орехово-вишнёвого пирога шефа, увенчанного шариком ванильного мороженого. И далеко не в первый раз я испытала благодарность за то, что, придя когда-то давно к своему нынешнему весу, больше никогда не прибавляла и не теряла ни фунта, сколько бы ни ела или, напротив, как мало бы ни ела. За все годы я задумывалась об этой странной особенности едва ли больше, чем о том, что просто дышу. Точно так же, поскольку я ни разу не болела и не испытала даже простейшей простуды, заботы о здоровье меня не тревожили. Из-за чудовищных уродств, сделавших меня звездой ярмарочных диковин, я никогда не выйду замуж и не рожу детей, никогда не смогу избрать себе обычную профессию и не надену купальник, чтобы провести день на пляже, — а потому я и не трачу времени на фантазии о будущем и на сожаления о том, чего мне не дано. Отрезав себе второй, уже меньший кусок пирога, я с некоторым удивлением поняла, что мои ограничения и отсутствие выбора — одна из причин, по которым я могу настолько очистить разум, что, погрузившись в роман, переживаю его так, словно персонажи и события в нём реальны, и удерживаю всё это в памяти. Я была не готова поверить, что пирог, сколь бы восхитителен он ни был, способен пробудить во мне столь глубокое самопонимание, которого я только что достигла; значит, дело было в шефе Латтуаде и в нашем разговоре.

К тому времени, как я доела вторую порцию и убрала за собой, в отличие от того разбойного пинкертоновца, нынешняя драма в «Брэме» стала казаться мне чем-то вроде сцены из более зловещей прозы Роберта Льюиса Стивенсона или Уилки Коллинза. С непривычным для меня в этом доме беспокойством я выключила свет на кухне, прошла через тёмную буфетную и пересекла столовую, залитую бледнейшим лунным светом, падавшим из высоких окон. Выйдя в длинный главный коридор, освещённый бра, которые я прежде приглушила, я подумала о доме по имени Мэндерли из нового романа Дафны дю Морье. Мэндерли был величественным, но тонко зловещим домом — главным образом из-за исполненной мрачного значения миссис Дэнверс, которая была ещё и хранительницей секретов. В «Брэме» у нас не было никого со столь злой душой, как у неё, и не водилось здесь никаких гибельных тайн, способных привести к огненному финалу. И всё же, пока я проходила мимо тёмных комнат и ещё более тёмных комнат, лежащих за теми, что были ближе, красота и великолепие «Брэма» казались mise en scene светлой фантазии, уже подошедшей к концу, — и теперь оставалось лишь поднять занавес или запустить камеры для новой, страшной истории.

В холле, когда я подошла к главной лестнице, мне послышался приглушённый голос — настолько невнятный, что я не могла разобрать ни слова. Я остановилась, прислушалась, но не сумела понять, откуда он доносится. Из библиотеки? Из главной гостиной? Из глубины коридора, по которому я только что шла? Он мог даже спускаться шёпотом со второго этажа по лестничному пролёту. Сначала я была уверена, что слышу именно голос и что тот, кто говорит, раздражён, если не зол, но затем стала сомневаться: а вдруг это был не человек, а колеблющаяся вибрация воздуховода, связанная с системой кондиционирования? Звук внезапно смолк, и я подождала, но шёпот больше не возобновился.

Романы всех жанров и любой степени притязательности завлекают читателя тем или иным уровнем напряжения. Если человек, как я, провёл в художественной литературе больше часов, чем вне её, и если прочитанное его сформировало, то неизбежно наступают моменты, когда вы оказываетесь в ситуации, напоминающей сцены из множества знакомых вам книг, и тогда склонны действовать так, как действовали персонажи в этих историях. Когда я продолжила путь к лестнице, где-то раздалось щёлк-щёлк-щёлк — словно по полу бросили горсть палочек микадо. Потом — тишина. Присутствуя при угрозах Капитана, оставаясь теперь в одиночестве на нижнем этаже особняка, двигаясь сквозь едва освещённые или вовсе тёмные пространства, где каждая густая тень могла оказаться чем-то большим, чем кажется, а все остальные спали наверху, героиня в моём положении обычно прибегала бы к одной из двух реакций. Либо вскрикнула бы от такого внезапного жутковатого звука и разбудила всех. Либо, если бы относилась к числу бойких, но не безрассудных особ, стремящихся сохранить достоинство, бросилась бы вверх по лестнице, вернулась в свою комнату, закрыла дверь, заперла её и убедила бы себя, что слышала всего лишь мышей за деревянной обшивкой стены. Я перепрыгивала через две ступени.

Верхний этаж имел планировку в виде буквы I: один длинный коридор пересекался более короткими проходами на обоих концах. Мои комнаты находились в коротком коридоре западного крыла. Персидская ковровая дорожка приглушала шаги. Я спешила, но не бежала, и знала достаточно, чтобы не оглядываться, проверяя, не преследует ли меня кто-нибудь. Несмотря на сильно приглушённые бра, когда я дошла до конца главного коридора и повернула налево, я увидела в полумраке фигуру.

Меня пригвоздил яркий луч. Гарри шёпотом произнёс моё имя, выключил фонарь Eveready и быстро подошёл ко мне. Хотя внезапный свет на миг лишил меня зрения, я всё же успела заметить, что фонарь он держит в левой руке, а пистолет — в правой. Пистолет был его. Он владел им мастерски. Изучение истории в последние годы научило его многому — не в последнюю очередь тому, что человечество повторяет худшие ошибки прежних поколений и что всякая свободная, процветающая цивилизация рано или поздно будет разрушена той малой долей людей, которые не находят удовлетворения ни в чём, кроме злобы. Их бесконечные жалобы в конце концов перерастают в истерическое насилие, сначала наносящее в основном символический ущерб, но именно это вдохновляет самых мерзких громил на жестокие нападения, потом на убийства, а затем и на массовые убийства. Вскоре цивилизация растворяется в войне; верх берут жестокие. Именно так Гарри доказывал родителям, почему оружие должны иметь не только они, но и он — для защиты семьи и дома. Ему было всего семнадцать, но, когда Лоретта начала возить его в тир, чтобы он заслужил право хранить в своей комнате пистолет под замком, он проявил ответственность не меньшую, чем любой взрослый.

— Пистолет? Что случилось? — прошептала я.

Мы стояли на пересечении западного и главного коридоров. Он непрерывно обводил взглядом оба.

— Я слышал, как кто-то разговаривает в кабинете папы.

Этот домашний кабинет находился прямо под комнатой Гарри. Если бы он спал, он ничего бы не услышал. Но он лежал на кровати, не раздеваясь, всё ещё в дневной одежде, размышляя, не понравилась бы ему карьера детектива Пинкертона. Голос принадлежал мужчине. Не Франклину. Но в тот час Франклин был единственным мужчиной в доме. Разобрать слова Гарри не мог, зато в интонациях говорившего ясно звучали злость и спешка — а может, жадное возбуждение. И поскольку в те моменты, когда незваный гость умолкал, ответных реплик слышно не было, стало очевидно, что тот говорит по телефону. Особенно после событий этого дня не существовало ни одной ситуации, при которой в такой час в «Брэме» должен был находиться посторонний. Гарри тихо встал с кровати, прошёл в гардеробную и достал пистолет из запертого сейфа. Если бы он крикнул предупреждение родителям, чьи комнаты располагались ближе к восточному концу главного коридора, то лишь насторожил бы непрошенного гостя. Мои комнаты и комната Гертруды находились в западном крыле, рядом с комнатой Гарри. Он решил забрать нас и отвести с собой к родителям — тихо.

Беспорядок на кухне, на который жаловался шеф, оставил вовсе не задержавшийся пинкертоновец. Незваный гость, должно быть, обшарил холодильники уже после того, как все агенты давно уехали и мы разошлись по спальням. Если бы жажда пирога выгнала меня из комнаты часом раньше, я могла бы войти на кухню в тот самый миг, когда он орудовал ножом и вилкой. Мне не верилось, что специалисты по безопасности упустили какую-нибудь дверь, окно или иной вход, равно как и в то, что какой-нибудь оборванный бродяга с узелком случайно забрёл в дом через единственную не замеченную ими щель. Даже до дополнительного укрепления «Брэм» был домом, в который нельзя было проникнуть без целенаправленного и весьма изобретательного усилия.

Смелость, с какой этот ночной едок хозяйничал на кухне, говорила о трёх вещах. Во-первых, ему было всё равно, застанет ли кто-то из нас его за трапезой: ни ареста, ни исхода возможной встречи он не боялся. Во-вторых, он был голоден, измождён голодом — возможно, потому что с утра скрывался в доме, не имея ничего поесть. В-третьих, он проник сюда вместе с Капитаном, перелез через стену поместья в ту минуту, когда неожиданный визит Фарнама отвлёк всех к парадным воротам; потом, пока мы вели переговоры на большой лужайке и птиц нигде не было видно, он пробрался в дом. Это и был, должно быть, тот мальчик, которого Капитан называл Джеком. Мальчик, убивший своего кузена Бобби из-за счастливого пенни, расплющенного поездом. Уродец, чья внешность так пугала людей, что родители не решались возить его в город. Психопат, служивший Капитану покорной марионеткой — пока не перестал хотеть ей быть. Несомненно, он прятался в «Брэме», чтобы докладывать Капитану, выполняются ли требования зазывалы. Он должен был быть чрезвычайно умён и одарён чем-то особенным, если сумел час за часом ускользать от агентов Пинкертона. Теперь он знал, что Капитану не заплатят. И именно ему, без сомнения, он звонил из домашнего кабинета Франклина. Поэтому в его голосе слышались злость и возбуждение. Перед внутренним взором у меня всплыла лунная поляна из сна — кричащая лошадь, бледный длиннорукий всадник.

Пока мы с Гарри спешили в комнату Гертруды, внезапная, более острая тревога подстегнула сердце и стиснула мне дыхание. В романах, если автор достаточно жесток, в такие минуты намеченную жертву — девушку, то есть меня, — нередко похищают, чтобы ускорить выплату выкупа, которого одной угрозой от её родителей так и не добились. Менее вероятно, что разъярённый злоумышленник просто убьёт её. Порой в самые мрачные мгновения жизнь отражает вымысел не меньше, чем вымысел отражает жизнь, — и тогда мы с торжественной скорбью говорим о «человеческой трагедии».

Это была не та ситуация, в которой этикет требует вежливого стука и тихого вопроса. Дверь в хозяйскую спальню не была заперта. Это всё ещё оставался «Брэм». Пока наружные двери были надёжно закрыты, запирать комнатные никогда не требовалось, а привычки меняются с трудом. В спальне царила густая темнота: луна уже низко клонилась к востоку, и её призрачный свет не касался окон. Гарри аккуратно прикрыл дверь за нами, прежде чем включить свой Eveready. Сердце у меня немного успокоилось, а дыхание выровнялось, когда я увидела, что Гертруда спит в чистой, не запятнанной кровью постели.

Когда я назвала её по имени, она проснулась, села, щурясь на свет, зевнула и сказала:

— Я думала, с этой историей про Клайда Томбо мы покончили ещё много лет назад.

— Тсссс, — предупредила я. — В доме кто-то есть.

— Кто-то опасный, — уточнил Гарри.

— Мы пойдём к твоим родителям и забаррикадируем их дверь, пока они будут звонить за помощью, — прошептала я.

Гертруда откинула одеяло, встала и сунула ноги в тапочки. Она широко зевнула; движения у неё были ленивые, сонные, пока она подтягивала пижамные штаны и расправляла смятый воротник кофты.

— Надеюсь, у меня найдётся время надеть доспехи.

— У меня есть пистолет, — сказал Гарри.

— Вот поэтому мне и хотелось бы доспехи.

Тапочки оказались не на тех ногах, и она села на пол, чтобы руками переставить их как следует.

— Ты проснулась? — спросила я.

— Когда-то да. Уверена, скоро проснусь снова.

Гарри взглянул на меня.

— Как у неё получается наполовину спать и всё равно отпускать такие меткие язвительные реплики?

— А почему, — сказала Гертруда, — Сачмо всегда так горячо дует в свою трубу? — Она отбросила тапочки. — К чёрту. Пойду босиком.

Путь из комнаты Гертруды к спальне Франклина и Лоретты не требовал такого долгого и тяжёлого перехода, какой совершал Гэри Купер в «Боевых караванах» или Джон Уэйн в «Дилижансе». И всё же нам казалось необходимым заранее разработать хоть какую-то стратегию и согласовать её, пока мы оставались в этой комнате, где ощущение безопасности, хоть и ложное, всё же утешало. План состоял в том, чтобы добраться отсюда туда, не привлекая к себе внимания, если чудовище со Среднего Запада рыщет в поисках добычи. Гертруда возьмёт свой Eveready, но включит его только если в критическую минуту наш Гарри крикнет: Больше света! Я понесу его Eveready, чтобы у него были свободны обе руки для пистолета, но зажгу фонарь лишь по его требованию. Впереди пойдёт Гарри, рядом с ним — Гертруда. Я двинусь следом, пятясь, чтобы никто не застал нас врасплох сзади. За исключением команды дать больше света, мы не скажем ни слова — даже если кому-нибудь из нас в голову придёт действительно отменная язвительная реплика.

Предполагалось, что разработка стратегии придаст уверенности, но в некоторых случаях, как теперь, сама необходимость в стратегии только усиливает ощущение опасности. Когда мы вышли из комнаты и заняли свои места в коридоре, я, хотя и сама была уродкой и знала других уродцев, которые не внушали мне ни малейшей тревоги, всё-таки боялась Джека со Среднего Запада. Того, кто убивает за пенни. Того, кто зарежет всякого, на кого укажет Капитан. Почему моё подсознание, которое иногда показывало мне будущее, изобразило его в виде богомола, что вытащит младенца из колыбели и сожрёт? Я боялась за себя, но ещё сильнее — за эту семью, столь добрую ко мне. Джек со Среднего Запада был здесь из-за меня. Давая мне убежище, семья открыла себя для жадности Капитана, для его ярости оттого, что его отвергли, и для чего-то чудовищного, что пришло в их дом. В памяти прозвучал голос зазывалы: В конце концов, мальчишке нужна только кровь, и он ничего не может с собой поделать.

Мы с Гарри и Гертрудой осторожно крались по коридору западного крыла, где бра были приглушены так сильно, что теням принадлежала большая часть пространства. Любая из закрытых дверей слева и справа могла распахнуться, словно крышка игрушки с чёртиком, — и Джек со Среднего Запада выпрыгнул бы прямо на нас. Когда мы достигли пересечения с главным коридором, даже этот марлевый свет погас, и нас окутала тьма, какая бывает на дне океанской бездны. Мы могли бы двигаться вперёд в кромешной темноте, держась ковровой дорожки, пока не решим, что напротив хозяйской спальни. Однако свет не мог погаснуть сам по себе, и возможность того, что уродец из уродцев приближается к нам, была почти несомненной.

— Больше света, — скомандовал Гарри.

Мы с Гертрудой включили Eveready и выпустили из груди задержанный воздух, увидев, что перед нами и позади нас не возвышается никакой заместитель Капитана.

К чёрту стратегию и осторожность. Мы поспешили к двери хозяйской спальни. Гарри стукнул в неё костяшками пальцев трижды быстро и ещё трижды — минимум вежливости. Мы вошли, не дожидаясь ответа. То ли Лоретта и Франклин не сумели отключить мысли и погрузиться в нужный им сон, то ли они просто стряхивали с себя сны быстрее, чем Гертруда. Они уже были на ногах, пока лучи наших фонарей разрезали темноту, шаря руками по выключателям настольных ламп, которые, разумеется, им ничем не помогли. Рафаэль, разбуженный внезапным шумом, носился туда-сюда в предвкушении того, что это ночное сборище наверняка окажется чем-то очень весёлым. Старшие рылись в ящиках прикроватных тумбочек в поисках фонариков, одновременно спрашивая, что случилось, что происходит.

— В доме кто-то есть, — сказал Гарри. — Я вроде бы слышал, как этот тип разговаривал по телефону, наверное, с Фарнамом. А теперь он отключил освещение.

— Он здесь с самого утра, — сказала я, пока Гертруда защёлкивала простой замок на двери. Я поставила фонарь на пол и подперла дверную ручку спинкой стула, с тоской жалея, что здесь нет засова. — Он, должно быть, получил указание следить за вами и убедиться, что вы собираете сто тысяч. А вместо этого появился Пинкертон.

Большинство людей плохо справились бы, услышав, что у них в доме разгуливает убийственное существо вроде Джека со Среднего Запада — сущность не менее пугающая, чем всё, что встречается в самых жутких фильмах Фрица Ланга. Большинство либо впали бы в панику и совершили бы нечто непродуманное, способное их убить, либо оцепенели бы перед лицом близкой смерти и не сумели бы должным образом противостоять смертельной угрозе. Франклин и Лоретта не принадлежали к числу таких людей. Его мать — страдавшая синдромом Мюнхгаузена по доверенности — отравила его сестру до смерти ради сочувствия, которое это ей принесло; Лоретта потеряла всю свою семью во время землетрясения; оба они выжили в сиротском приюте, которым заправляли аферисты. Но главное — они вместе проплыли через трясину коррупции, которой был в их время кинобизнес, и всё же не изменили своим принципам и достойному нравственному кодексу. После всего этого чудовище в доме было для них скорее неудобством, чем ужасом.

Даже когда Франклин попытался вызвать полицию по телефону, стоявшему на его прикроватной тумбочке, и обнаружил, что, как и освещение, тот выведен из строя, он лишь сказал:

— Разумеется.

И положил трубку обратно. Они с Лореттой согласились, что нельзя наверняка понять, является ли эта угроза попыткой Капитана запугать их и заставить заплатить, или же это на самом деле выражение горькой мести и замысел совершить убийство чужими руками. В любом случае самым разумным было держаться вместе, оставаться на месте и не терять бдительности. У каждого из них у постели лежал пистолет; Гарри тоже был вооружён. Чем бы ни был Джек со Среднего Запада — просто человеческой аномалией или настоящим чудовищем, — он мог истечь кровью и умереть. Если бы мы дождались здесь рассвета, утреннее солнце осветило бы «Брэм» лучше, чем четыре фонаря Eveready. А в семь часов утра пришёл бы весь персонал, и безопасность была бы в числе.

Нам было о чём думать и что обсуждать, и делать это в темноте не было никакой нужды. Если бы наши предусмотрительно расставленные фонари отказали, в нижнем ящике комода лежала полная коробка запасных батареек. Стульев хватало: мы принесли ещё два из зоны отдыха спальни и скамью от туалетного столика. В течение следующих двух часов Рафаэль справедливо распределял своё внимание между всеми нами: некоторое время спал, лежа на ногах у одного человека, потом переходил к другому, чтобы тот почесал ему ухо. Даже при таких обстоятельствах — а может быть, следует сказать, особенно при таких обстоятельствах — я очень гордилась Франклином и Лореттой. Он был красив, она прекрасна, и оба держались так уверенно, словно мы собрались здесь единственно ради удовольствия быть друг с другом. Время от времени один из них или оба начинали мерить шагами комнату, пока слушали нас или высказывали собственные соображения, — не так, будто ходили взволнованно, а так, будто движение просто смазывало ход мыслей. В шёлковых халатах поверх пижам они выглядели небрежно элегантно, и поскольку чувства юмора не утратили даже сейчас, я невольно вспомнила Уильяма Пауэлла и Мирну Лой в ролях Ника и Норы Чарльз в «Тонком человеке».

Я подумала, что, родись я такой же цельной телом и разумом, как они, я почти наверняка прожила бы жизнь менее достойную, чем они. Тысячи книг, которые я ношу в памяти, показывают почти бесконечное число способов, какими даже люди с добрыми намерениями могут сбиться с пути. В этой коллекции ошибок мне нетрудно отыскать десятки тяжких промахов, которые я вполне могла бы совершить, будь мне дана возможность жить обычной жизнью. Ограничения и унижения, выпадающие на долю уродца, вполне могли спасти меня от того, чтобы стать больше похожей на Капитана, чем мне хотелось бы думать.

Самым важным вопросом в нашем разговоре при свете фонариков было то, как Джек со Среднего Запада мог восемь часов подряд перемещаться по «Брэму», наблюдая за каждым действием агентов Пинкертона, и при этом оставаться невидимым и неслышимым. Даже сейчас он, должно быть, слушал нас, забавляясь нашими догадками, потому что внезапно сам разгадал эту загадку, показав, где находится. Каким-то инструментом он с такой силой заколотил по потолку комнаты под нами, что пол задрожал под ногами.

— Технический мезонин, — сказал Франклин.

Объяснение было не столь сверхъестественным, как мы начинали себе воображать. В таком огромном доме, как «Брэм», архитекторы нередко устраивали между основными этажами промежуточный уровень высотой футов в пять-шесть. Там проходили вентиляционные короба, электрическая проводка, телефонные линии и трубы, а также размещались газовые печи, кондиционеры и прочие устройства, обслуживавшие дом. На этот промежуточный уровень, имевший собственный фанерный настил и рабочее освещение, но не имевший окон, попадали через большой люк в потолке кладовой на первом этаже; уродливые механические системы были спрятаны с глаз долой, а ремонтники могли легко их обслуживать. Управляющий поместьем — прежде мистер Симингтон, теперь Линетт Роллинс — занимался всеми подрядчиками и потому, разумеется, знал об этом мезонине. Франклин и Лоретта бывали там однажды, ещё во время строительства, и с тех пор не имели к нему никакого отношения. Они выбросили его из головы точно так же, как владельцы обычных домов вскоре забывают, где находятся ревизионные люки и в какой стене спрятан короб с той или иной водопроводной трубой. Капитан, должно быть, узнал об этом промежуточном этаже, когда пришёл в строительное управление просмотреть чертежи архитектора, хранившиеся в публичном архиве.

Теперь мы понимали, как Джек со Среднего Запада шпионил за агентами Пинкертона — и за семьёй. Голоса из каждой комнаты доносились до него через все закрытые решётками вентиляционные отверстия отопления и охлаждения. Страшновато было осознать, что в эту самую минуту он, возможно, смотрит прямо вверх, в нашу сторону. Но добраться до нас через пол он не мог, ведь это был потолок мезонина. Почему же он выдал своё местонахождение? Что последует дальше?

Прикроватные лампы вдруг загорелись. Франклин тотчас схватился за телефон, но наш враг не щёлкнул никаким выключателем, чтобы вернуть телефонную связь. Стук в дверь заставил всех вздрогнуть и немедленно сосредоточил наше внимание.

— Дорогие мои друзья, — сказал Капитан, — раз уж вы меня кинули, я не могу удержаться и не сообщить, как я, в свою очередь, кинул вас. Вы, возможно, решите, что моё удовольствие от этого говорит о некоем изъяне моего характера, но я бы сказал, что у таких, как вы, вообще ни черта никакого характера нет. Только жулики заключают сделку с намерением отказаться от неё, едва только лох отвернётся. Я вам не чёртов лох. Я вам не чёртов простофиля. На чертежах этого заведения архитектор не указал хранилища, но, зная, как вы относитесь к банкам, я был уверен, что оно у вас есть. На этих чёртовых планах я его так и не нашёл, но увидел то, что, как мне показалось, должно было быть потайной комнатой. Как только мой мальчик, мой особенный мальчик, услышал, что вы нанимаете Пинкертон по части дверей и окон, его задачей стало добраться из мезонина в ту скрытую комнату. Не так уж, мать его, трудно. В потолке там квадратная вентиляционная решётка три на три фута.

Капитан был настолько упоён собой, что приправлял речь словами куда грязнее, чем «чёрт», но повторять их я не стану. Я процитировала лишь столько, чтобы вы почувствовали вкус его тирады и увидели, что, каким бы дурным человеком он ни был всегда, теперь он стал ещё хуже. Чтобы сэкономить время и не оскорблять вас дальше, я сведу его злобную речь к главным пунктам. Линетт Роллинс оставила комплект новых ключей от дома в ящике туалетного столика в комнате Изадоры — на тот случай, когда та заедет домой после завершения турне с оркестром Боба Кросби. Джек со Среднего Запада нашёл эти ключи и впустил Капитана в «Брэм», когда все уже легли, кроме меня, потому что я в этот момент сидела на кухне над куском пирога. Убийцу-мальчишку захватила перспектива стать звездой и партнёром в новом аттракционе «десять-в-одном», который предстояло создать на деньги Фэрчайлдов. Он показал Капитану, как открыть потайную дверь в секретную комнату, служившую сейфом, а потом ушёл следить за семьёй, чтобы мы не помешали ограблению. На случай будущих банковских крахов в хранилище лежало 225 000 долларов — сотенными и двадцатками. Капитан сгреб это состояние в принесённый с собой мешок для белья. После этого он ещё какое-то время осматривал несколько комнат при свете фонаря, выискивая небольшие ценные вещи, которые мог бы добавить к добыче, — вазу Tiffany и тому подобное. Его мешок был полон. Машину он оставил у шоссе, меньше чем в полумиле от «Брэма». По плану мальчик должен был остаться в доме, чтобы удостовериться, что мы, «чёртовы тупые деревенщины», не попытаемся оповестить власти. Капитан собирался сразу же вернуться сюда за своим особенным мальчиком, а всякому, кто попробует проследить за Джеком со Среднего Запада, сорвать лицо. И сквозь дверь он бросил:

— Вы воображали себя такими умными, что Эйнштейн должен был бы вас в задницу целовать. А теперь можете целовать мою.

Капитан был доволен собой — «ужасно, чёрт побери, доволен» — и желал заверить нас, что его новая личность изготовлена настолько тщательно, что даже тысяча пинкертоновцев никогда его не найдёт. Он был в такой эйфории и так наслаждался возможностью нас унижать, что, продолжая свою тираду, всё больше распалялся и всё меньше следил за словами. Я почти не сомневалась, что под «маленьким уродцем, которого не родили, а выблевали» он подразумевал меня, но не это его погубило. Он заявил, что Пинкертон, ФБР и «сам Иисус Христос» могут хоть вечность искать его на «каждом карнавале, какой только был, есть и будет в мире», и всё равно не найдут. Из этого следовало, что использовать деньги для устройства нового аттракциона «десять-в-одном» он не собирается. Можно было заключить, что он и не думал возвращаться в «Брэм» за Джеком со Среднего Запада после того, как отнесёт добычу на полмили и погрузит её в машину для бегства. Именно такой вывод, несомненно, и сделал Джек. Джек, видимо, понял, что больше не имеет никаких шансов стать звездой ярмарки уродцев, никогда не будет партнёром в прибыльном предприятии и никогда не накопит достаточно денег даже на час с одной из девушек с обложек тех журналов, что продаются из-под прилавка. Все мы знаем, как печальны и раздражены бываем, когда тот, кому мы доверяли, тот, кто дал торжественное обещание, оказывается лжецом. Остаётся лишь вообразить, насколько сильнее эти чувства у психопатического, шизофренического, циклотимического, параноидального, ликантропического, идиоморфного, поклоняющегося дьяволу клептомана, которого всю жизнь называли уродом и который вдруг понимает, что его к тому же ещё и выставили полным дураком. За все годы, что я знала Капитана, я ни разу не слышала, чтобы он кричал. И всё же я не сомневалась: тот крик, раздавшийся в коридоре за дверью спальни, принадлежал моему бывшему хозяину, от которого я освободилась восемь лет назад. Я не желаю никому мучительной смерти — да и вообще никакой смерти, — и потому была глубоко потрясена, хотя кричал он недолго.

Хотя все шестеро из нас, носивших фамилию Фэрчайлд, — включая Рафаэля — были жертвами Капитана Фореста Фарнама ничуть не меньше, чем кто-либо другой, Джек со Среднего Запада пришёл к убеждению, что мы с Капитаном — одного поля ягоды, все семеро заодно против него. Визжа на нас голосом, ещё более омерзительным в брани, чем у человека, которого он только что убил, он молотил в дверь с такой силой, что казалось, будто у него в руках молот Тора и он сейчас расколет древесину пополам. В голосе, звенящем яростным восторгом, он обещал убить нас всех и клялся, что не нарушит своё обещание, как это делаем мы, люди его сорта. С неослабевающей маньяческой яростью он рвал ручку двери, пока металл не завизжал и не треснул. Какая сила! Ручка с нашей стороны выпала из двери. Части замка загремели друг о друга, болтаясь внутри, и язычок вышел из ответной планки в косяке. Когда Джек с ещё большей силой бросился на дверь, мы услышали, как начали трещать сочленения стула, которым она была подперта.

Лоретта и Франклин, держа пистолеты обеими руками, закричали нам, чтобы мы отошли за их спины. Нужно было распахнуть дверь, чтобы увидеть цель. Это был разумный ответ, но у Гарри нашёлся лучший: расправиться с угрозой прежде, чем она прорвётся в комнату, где даже раненая всё равно могла бы кого-нибудь из нас убить. Наш Гарри, любитель истории и военного дела, знал точность своего оружия, знал, какой силы удар дают патроны в магазине, и был уверен, что они пробьют дверь. Он быстро выпустил семь пуль одну за другой, сгруппировав их в среднем квадрате трёх углублённых филёнок. Каждая пуля прошла насквозь, но я не могу знать, сколько из них сохранили на той стороне смертельную скорость. Однако, сколько бы их ни было, оказалось достаточно: заместитель Капитана умолк, и его голос сменился затихающим рокотом выстрелов, эхом прокатившимся по коридору и вниз по лестнице, в комнаты первого этажа. Гарри не предположил, что нанёс смертельный удар мальчику, который был уже не просто мальчиком. Он решил, что колебаться в такой ситуации нельзя. Он пнул ногой наполовину сломанный стул, распахнул дверь, шагнул на порог и выпустил оставшиеся три пули в скомканную фигуру, лежавшую на полу.

Я не стану тошнить вас описанием того, что было в том коридоре наверху. Есть лишь две вещи, которые вам необходимо знать. Во-первых, семья, в которую меня приняли, во многом была такой же тёплой и ласковой, как семейство Марчей в романе Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины», но в самой сердцевине каждого из них было нечто твёрже кости, сильнее мускула. Они знали потерю, неудачу и лишения, но не знали поражения. Они вышли в этот кровавый коридор, ступая осторожно, чтобы не испачкать ноги, быстро обсудили, что следует сделать: вернуть телефонную связь, вызвать шерифа, найти мешок с деньгами, закрыть дверь в потайную комнату, если Капитан оставил её открытой, сварить большой кофейник на долгие нудные часы впереди, увести любопытного Рафаэля подальше от трупов и удержать его внизу. Они обняли меня по очереди и не сказали ни слова, потому что знали, как сильно это должно было на меня подействовать, и понимали, что словам не сравниться с любящим объятием. Уверенные, что толстые стены дома и протяжённость садов не позволили шефу Латтуаде и Линетт Роллинс, находившимся в своих квартирах, услышать стрельбу, члены семьи разошлись каждый к своему делу. Никому не понадобилась таблетка для успокоения нервов.

Вторая вещь, которую вам нужно знать, — как выглядел Джек со Среднего Запада. Быть может, вы и не хотите знать, что значило для меня увидеть его мёртвым на полу коридора, но я всё равно скажу. Сначала — о внешности. На нём были чёрная футболка и шорты. Высокий, худой, с сухими, жгутовыми мышцами, говорившими о неестественной силе. В нём было нечто, что я не могла определить словами, — нечто более звериное, чем человеческое; ни один человек, встретив его в слабом свете или в уединённом месте, не подумал бы о нём как о мальчике. Его длинное лицо было искривлено так, что сразу становилось понятно, откуда взялась метафора, которой моё не до конца ясновидящее подсознание предупредило меня о нём во сне. Исключительно широкий лоб. Острые черты, резко сужающиеся к подбородку. Рот, застывший в смертной усмешке, обнажал зубы, похожие на фаски стамесок. Слегка выпуклые глаза были расставлены шире, чем положено, и из-за этого впечатление лица богомола становилось смутным, но совершенно несомненным.

Живого его я боялась. Но мёртвый он стал для меня, по крайней мере, предметом сострадательной жалости. Возможно, он родился с такой же способностью любить, как и я. Нет оснований думать, будто он появился на свет уже злым, хотя и эту возможность нельзя исключить. Может быть, он пришёл в этот мир с даром под воздействием опыта стать тем, чем должно быть дитя Божье. Если так, ему просто не повезло оказаться на попечении родителей, которые, может, и хотели бы любить его, несмотря на внешность, но не обладали тем состраданием, которое позволило бы принять его в сердце.

В их защиту надо сказать, что жизнь на бедной ферме без капитала неизменно была существованием тяжёлым, истощающим физическим трудом и непрекращающимся страхом перед нищетой. Младенец с милым личиком мог принести с собой надежду на будущее, а значит — пробудить любовь. Ребёнок, похожий на Джека, требовал усилия, чтобы его полюбить, и вполне мог казаться предзнаменованием скорой гибели всей семьи.

До того как я открыла в себе свои странные способности, моей удачей были милое лицо и хороший ум. Моим несчастьем было всё остальное в моём теле. Моё несчастье состояло в том, что меня отдали Капитану; моя удача — в том, что я приносила ему деньги, и потому он обеспечивал меня книгами. А этот человек, Джек со Среднего Запада, был финансовой обузой в доме, где книги не ценились. Мне повезло больше, чем ему. Я была обязана это понимать и быть благодарной.

— Покойся с миром, — сказала я.

И пошла вниз делать свою часть работы, размышляя об удаче, божественной благодати и о роли природы в порядке всех вещей.

События той ночи легко могли бы стать медийной сенсацией: скользкие таблоиды и дешёвая, хоть и мейнстримная пресса с ожесточением соперничали бы за право продать самую эктремальную версию случившегося. К тому времени, когда всё закончилось бы, публику могли убедить, что Джек на самом деле — жуткий ребёнок Франклина и Лоретты, которого они все эти годы прятали прикованным на чердаке, чтобы он не запятнал их безупречную репутацию и гламурный образ. И в который уже раз их доброжелательность к другим была бы оплачена такой монетой.

Окружной шериф, Эммет Оутс, был ветераном Первой мировой и потерял левую ногу ниже колена, ожесточённо сражаясь с немцами под Шато-Тьерри. Когда Эммет в 1928 году баллотировался на должность, тогдашний шериф Роберт «Большой Боб» Бёрнсайд был настолько коррумпирован, что за глаза его называли Бобби Взятка. Большой Боб вёл грязную кампанию, делая упор на «неполноценность» Эммета и уверяя, будто военный герой на самом деле сам выстрелил себе в икру, чтобы его отправили домой из Франции до битвы при Шато-Тьерри. Франклин и Лоретта не только поддержали кампанию Эммета деньгами, но и применили при её оформлении те навыки, которые приобрели, продавая свои фильмы, — так удачно, что люди всё время спрашивали, когда же в кино выйдет эта «биографическая лента». Шериф Оутс положил конец взяточничеству во всех окружных учреждениях; с тех пор он был другом Фэрчайлдов.

В деле Джека со Среднего Запада и Капитана Фарнама они не просили Эммета нарушать закон — только подсказать, как лучше всего свести к минимуму ожидаемый бешеный лай таблоидов и прочей прессы. В 1:40 ночи он приехал в «Брэм» один, без сирены и без мигающих огней. Он знал мою историю с тех самых пор, как Фэрчайлды впервые привезли меня домой. Они подозревали, что Капитан может ещё вернуться в нашу жизнь, и в таком случае шериф должен был знать имя этого зазывалы — на случай, если когда-нибудь в будущем ему поступит звонок о каком-нибудь столкновении в Брэмли-Холле, хотя тогда никто не мог вообразить ничего столь же нелепо-жуткого, как то, что произошло в ту ночь 1938 года.

Шериф Оутс поднялся наверх вместе с Франклином, чтобы взглянуть на место убийства. Состояние тела Капитана было таково, что никто, кроме Джека со Среднего Запада или подобного ему существа, не мог бы изорвать, исцарапать и изгрызть его столькими способами. Будто вымышленная вселенная фильма Тода Браунинга «Уродцы» на несколько ужасных минут пересеклась с нашей. Убийца Капитана был мёртв и недосягаем для закона. Палач Джека со Среднего Запада, наш Гарри, действовал в целях самообороны; следовательно, закон он не нарушил.

Шериф Оутс сказал:

— Закону тут, чёрт возьми, почти нечего делать, кроме как транжирить деньги налогоплательщиков и растрачивать время, которое можно было бы пустить на поимку настоящих злодеев. А если мы подпустим сюда прессу, самые впечатлительные из наших граждан так перепугаются мальчишки-богомола, что вообразят, будто по всему округу шастают легионы чудовищ. А там какой-нибудь безмозглый болван возьмёт да пристрелит невинного разносчика газет, когда тот до рассвета поедет на велосипеде развозить Los Angeles Times. Мой лучший совет — всё это прибрать, а говорить не нужно никому, пока меня не подстрелят при исполнении или пока рак не утащит меня в мой особняк на небесах.

И вот, сняв с мёртвого зазывалы ключ, Гарри отправился искать машину, которую, по словам Капитана, тот оставил в полумиле отсюда, у окружной дороги. Он пригнал её к «Брэму» и поставил под портиком. Имея опыт обыска трупов при самых разных отвратительных обстоятельствах, шериф Оутс ловко извлёк из брюк Капитана бумажник; в нём лежали вполне убедительно выглядевшие водительские удостоверения на три разных имени, и ни одно из них не было именем Фореста Фарнама. Поскольку они не давали ничего, кроме ложных следов, шериф вернул бумажник в карман. Затем они с Франклином закатали оба трупа в малярные брезенты, чтобы удержать телесные жидкости во время перевозки к машине. Снаружи Капитана и его «особенного мальчика» развернули, свалили на заднее сиденье и оставили в той позе, какую тела приняли сами. Брезенты отнесли на служебную парковку за высокой живой изгородью к югу от подъездной аллеи, где их предстояло смыть шлангом.

Шериф ехал впереди на патрульной машине, а Франклин, надев перчатки, вёз мёртвых пассажиров за ним — за четырнадцать миль, к глухому отрезку грунтовой дороги вдоль каньона в соседнем округе. В Южной Калифорнии много глубоких каньонов с крутыми стенами. На склонах этой пропасти росли лишь трава да кустарник, но внизу буйствовала густая зелень: в сезон сильных дождей там неслись потоки, а грунтовые воды залегали близко к поверхности. Франклин поставил машину поперёк дороги, носом к бездне, и заглушил двигатель. Оставив автомобиль на нейтрали, он с шерифом столкнули его через край и слушали, как он гремит, ломая кустарник, пока где-то далеко внизу не остановился. Эммет воспользовался ручным прожектором из оборудования своей машины, чтобы осмотреть глубину. Казалось, сорвавшийся вниз автомобиль с жуткими пассажирами исчез в плотном зелёном пологе, возможно, на тысячу футов ниже.

К тому времени, когда Франклин и Эммет вернулись в «Брэм», Лоретта уже смыла брезенты — в тёплом ночном воздухе они быстро высохли. Их сложили и вернули в шкафы для хранения в гараже. Пока Лоретта занималась брезентами, мы с Гертрудой работали на втором этаже. В верхнем коридоре встык лежала цепочка из четырёх персидских дорожек. Мы вдвоём скатали испачканный коврик, лежавший перед дверью хозяйской спальни, и перетянули его в свернутом виде кусками грубой бечёвки. Вернуть эту дорожку к жизни могла бы только очень тщательная чистка у специалиста. Однако нам казалось безрассудным пытаться объяснить количество крови, засохшей в ворсе. Шериф Оутс должен был увезти её и выбросить на окружной свалке.

Когда все шестеро собрались в холле, где измождённый Рафаэль спал без задних ног, шериф Оутс сказал:

— Остаётся ещё дверь, вся в пулевых отверстиях.

— Линетт утром снимет её, — сказал Франклин, — и приспособит временно другую дверь из какой-нибудь комнаты, пока мы не найдём плотника и не поставим новую.

— И что она скажет про дырки от пуль?

— Если я о них не упомяну, она тоже не упомянет.

— Вот это да. У вас здесь что, двери так часто прошивают пулями?

Лоретта пожала плечами.

— Просто все в «Брэме» уважают чужую частную жизнь.

Эммет Оутс на секунду задумался.

— Хорошо ещё, что вы в основном законопослушный выводок. Если бы вы пошли по пути Ма Баркер, получилась бы неудержимая преступная династия.

— Мы об этом думали, — сказала Гертруда, — но побоялись, что Рафаэль будет травмирован бесконечным насилием.

Очень уж многие друзья этой семьи любили обниматься. Я никогда не знала, были ли они такими до знакомства с Фэрчайлдами или привычка пришла к ним уже после — словно заразная болезнь. Шериф Оутс должен был обнять каждого из нас перед уходом. Когда он обнял Лоретту последней, она спросила, можем ли мы когда-нибудь чем-нибудь его отблагодарить. Предложи она ему деньги, он арестовал бы её за взятку.

— Если это не будет слишком неловко, — сказал Эммет, — может, вы пригласите нас с Лорой на ужин, когда в следующий раз сюда приедет Граучо Маркс. Ради такого я помогу вам избавиться от любого количества трупов, какие только подвернутся вам в будущие годы, — при условии, что это не вы их убили.

— Оставьте свободной пятницу после Дня благодарения, — сказала Лоретта. — Мистер и миссис Маркс будут у нас.

После того как шериф уехал, мы пошли на кухню, и Рафаэль сонно поплёлся за нами. Лоретта поставила большую кастрюлю кофе, а остальные накрывали стол к завтраку — подставками, салфетками, фарфором, приборами и стаканами для сока. Немного спустя, когда уже собирался заняться рассвет, пришёл шеф Латтуада и был удивлён, застав нас сидящими на высоких табуретах у центрального острова с кофе, щедро сдобренным Baileys Irish Cream.

— Массовая бессонница, — спросил он, — или партия в парчиси затянулась вчера на всю ночь?

— Мы обсуждали новые изобретения, которыми все так возбуждены, — тефлон и Fiberglas, — и потеряли счёт времени, — сказал Гарри.

— Ну, если вы все так изголодались, что не можете ждать, я могу предложить вам тосты с маслом и сок из чернослива.

— Мы подождём, — сказал Франклин, — пока вы явите нам свой кулинарный гений. После еды мы проспим десять часов, а потом оденемся к ужину.

— Если их величества желают ужин в постель, я это устрою и избавлю вас от необходимости приводить себя в порядок.

— Мы бы, может, и пожелали, — сказала Лоретта, — если бы спали в нашей обычной комнате. Но сегодня мы, скорее всего, переберёмся в гостевую, а там ужин в постель будет не так удобен.

— Дверь в их обычную комнату изрешечена пулями, — сказала я, — и её придётся заменить. Вы же знаете, как это бывает.

— Разумеется, — сказал шеф. — Что ж, мне лучше пошевеливаться, не то вы наймёте вместо меня какого-нибудь ещё одного ямайско-британского шеф-повара из Италии.

Это, пожалуй, был самый фантастический завтрак в моей жизни — по большему числу причин, чем у меня есть место перечислить здесь. Достаточно сказать, что лучшим в нём была моя удивительная семья, а уже потом — еда.