В «Блю Муд» два полумесяца столиков спускались уступами к маленькому танцполу перед сценой. Каждый стол был накрыт белой скатертью. Перед каждым местом стояла синяя подстановочная тарелка, лежали приборы в стиле ар-деко и коротконогие стаканы, которые наполняли ледяной водой, как только гости рассаживались по местам. Освещение было романтическим, но не тусклым.

В меню было всё — от пасты болоньезе до лобстера, — и еда продавалась ниже себестоимости. Те, кто плотно ужинал, обычно могли выпить больше, чем те, кто приходил только пить, а заведение это существовало затем, чтобы сколачивать деньги на алкоголе. Одна порция ржаного виски стоила доллар. Сухой закон сделал спиртное доходнее наркотиков. Здесь подавали не то шестидесятидневное подвальное vin ordinaire, какое предлагали в заведениях попроще, а хорошие выдержанные вина. Если вам хотелось именно этого, лучше было приходить с толстым бумажником.

Как и в ревущие двадцатые, публика являлась разодетой: мужчины — в костюмах и галстуках, женщины — на высоких каблуках и в самых нарядных платьях. Вскоре «Блю Муд» уже гудел разговорами и смехом. От Lucky Strikes и Pall Malls ленточки дыма распускались в общую дымку.

С обвала фондового рынка, получившего название «чёрный вторник», прошёл всего год, безработица росла, банки начинали рушиться, Великая депрессия уже шла полным ходом. И всё же в Соединённых Штатах Америки, как и во всех странах на протяжении истории, независимо от формы правления, во времена экономических бедствий одни процветают, пока многие страдают. «Блю Муд» обслуживал тех, кто пострадал мало или не пострадал вовсе.

Как и во всех подобных заведениях классом повыше, вечер делился на две посадки: первая — с пяти до девяти, вторая — с девяти и до двух ночи.

Две посадки означали два представления.

На приподнятом островке слева от сцены размещался оркестр из девяти музыкантов. Первый час во время ужина играл один пианист, затем целый час полный состав исполнял лёгкую танцевальную музыку. Эстрадная программа обычно длилась час пятнадцать минут, включая два пятнадцатиминутных разогревочных номера.

Мы с Капитаном всегда выходили вторым номером, хотя слово «номер» было чересчур благородным для той чепухи и пошлятины, которой он торговал. Будь я всего лишь трёхглазой девочкой, нас бы никуда не ангажировали. И наоборот: не будь я привлекательной выше шеи, будь моя голова столь же поразительной, как всё остальное тело, многие зрители, возможно, ушли бы с отвращением, в ужасе бросились бы к выходу или, по крайней мере, расстались бы с ужином, который только что съели. Именно эта двойственность, это противоречие между лицом и телом делало меня существом, притягивавшим взгляд, дешёвой звёздочкой бутлегерского культурного дна.

Рабочий сцены выкатывал меня в круг прожектора в том, что выглядело как поставленный стоймя саркофаг мумифицированного фараона, доставленный с нашего предыдущего ангажемента в Лос-Анджелесе. Закрытый ящик был резным и расписанным затейливым египетским узором, хотя что Египет имел общего со мной, с Капитаном или вообще с чем-либо в нашем номере, никто никогда не объяснял. Капитан считал, что это заинтригует публику, создаст ощущение экзотики и тайны ещё до моего появления.

Публике он говорил о русалках, кентаврах и Горгонах, хотя я не была похожа ни на одно из этих наполовину человеческих, наполовину звериных и целиком мифологических существ. Он рассказывал, будто отважные миссионеры наткнулись на меня в бразильских джунглях, хотя в Бразилии я никогда не бывала и ни одного миссионера в жизни не встречала. Тридцатью двумя годами ранее мистер Герберт Уэллс опубликовал «Войну миров», и на протяжении первых двух десятилетий нового века его книга вдохновляла бесчисленные истории о встречах с пришельцами — и на Земле, и на далёких планетах. Капитан хотел сыграть на общественном интересе к научной фантастике, дразня зал возможностью того, что я — не дитя этого мира.

Когда по сигналу я открывала крышку египетского саркофага и выходила на сцену, публика отвечала дружным вздохом. Одни вскрикивали от ужаса. Другие вставали со своих мест не от страха, а чтобы получше рассмотреть то, что предстало перед ними. Меня всегда озадачивало, почему посетители ужин-клубов реагировали куда возбуждённее и тревожнее, чем простачки у моего закутка в Музее диковин. Возможно, дело было в том, что ярмарочный зазывала заранее настраивал ротозеев ждать наряду с чудом ещё и щепотку ужаса, да и сам карнавал был местом, где уродства куда естественнее, чем в спикизи для верхушки общества.

Если кто-то из посетителей думал, что я, хоть и выгляжу почти голой, на самом деле просто хитроумно одета, это заблуждение быстро рассеивалось. Во-первых, ночной клуб на двести человек — пространство камерное, куда более камерное, чем обычный кинотеатр. Кроме того, желающих из публики приглашали на сцену, чтобы они подошли ближе и потрогали меня.

Сначала моей обязанностью было терпеть их разглядывание и шарящие руки. Можно было бы предположить, что из тех, кто по приглашению Капитана выходил на сцену, самыми грубыми окажутся наихудшие из сидевших в зале, — и это было бы верно. В основном это были мужчины, но когда женщины гладили и ощупывали меня, они обычно куда меньше уважали неприкосновенность моего тела, чем их спутники-мужчины. Капитан настаивал, чтобы я улыбалась им, пока они меня трогают, но до такой любезности я не снисходила.

Однако я всё же прощала их за ледяное равнодушие к моим чувствам, за грубость и похабные замечания. В «Блю Муд» они приходили, чтобы опьянеть, и к началу программы этого состояния уже достигали. Более того, они успевали опуститься на ещё более низкий уровень умственной деградации. Трезвыми они, быть может, были бы лучшими людьми. Даже святые на долгом пути к канонизации порой сходят с праведной дороги.

Когда ощупывания и тычки заканчивались и все возвращались на свои места, мы с Капитаном разыгрывали написанный им и выученный нами сценарий. Наш диалог был деревянным и глупым, но, казалось, это никого не смущало. Это была именно та балаганная чушь, в которую простачки — бедные или богатые, образованные или нет — всегда верят, потому что хотят верить, потому что она приправляет их жизнь тайной и чудом, которых они не знали с тех пор, как воскресенье стало просто ещё одним днём недели. Излагая мою выдуманную историю, я должна была держаться уклончиво, будто нечаянно оброняя любопытные подробности, намекавшие, что я скрываю ужасную или, по крайней мере, потрясающую правду о своём происхождении.

Артисты, выступавшие перед нами, чаще всего были фокусниками, хотя иногда это оказывался жонглёр, иногда — пара акробатов, способных поразить публику кульбитами и трюками на равновесие, а иногда — дрессированная собака с хозяином. Они никогда меня не задевали. Но администрация, заботясь о том, чтобы посетители возвращались снова, хотела отпускать их домой в приятно хмельном состоянии и с памятью о смехе, поэтому главным номером в пятизвёздочном спикизи всегда был комик. А комики могли доставить немало неприятностей. Те из них, кто наблюдал за мной из кулис, вместо того чтобы ждать вызова в гримёрке, часто видели во мне золотую жилу. Они выскакивали на сцену прежде, чем мы успевали уйти, прежде даже, чем конферансье их объявлял.

Как и многие ему подобные, выступавший в тот год в «Блю Муд» стендап-комик Бадди Бимер специализировался на вульгарных, сальных шутках — как раз под ту публику, которая заранее отупляла себя весёлой водичкой. Круглотелый, как Оливер Харди, с усиками Чарли Чаплина, в костюме в крупную клетку, словно прямиком из водевиля, и в шляпе, слишком маленькой для его головы, Бадди был похож на карикатуру не меньше, чем на комика. В первый вечер, когда он выскочил до официального представления и фанфар, он пересёк сцену, промокая глаза платком, будто мой вид вызвал в нём такую жалость, что слёз он уже сдержать не мог. Он опустился на одно колено рядом с моим креслом и задал несколько вопросов, какие и правда мог бы задать человек искренне сострадательный, однако манера у него была столь масляно-слащавая, а голос столь приторно участливый, что сразу становилось ясно: для него я всего лишь потеха. Лжесострадание быстро переросло в наглость и издёвку. Как бы я ему ни отвечала — серьёзно, колкостью или каменным молчанием, — у него всегда находился ответ, грубый, но вместе с тем смешной. Бессердечный мерзавец, а соображал быстро — этого у него не отнимешь. Поначалу публика отвечала приглушённым, нервным смешком. Возможно, люди полагали, что всё это — часть нашего номера и давно отрепетировано, потому что вскоре отбросили оставшиеся у них сомнения и стали награждать комика громким смехом, а порой и аплодисментами. Когда он спросил, почему на мне одни трусики, а в остальном я голая, я поняла, что мы опускаемся на ту глубину, куда комики в других клубах не смели нырять. Бадди хотел, чтобы я сняла трусики, чтобы, как он выразился, «мы увидели, о чём там толкуют все парни на Марсе». Всю жизнь на меня громоздили одно унижение за другим, но только в тот миг в «Блю Муд» я почувствовала, что могу сломаться под их общей тяжестью.

Всякий раз, когда комик врывался в конец нашего номера и задерживал меня на сцене ещё на пять минут, капитан Фарнам это только приветствовал. За редчайшими исключениями, публика реагировала с восторгом, а довольные посетители означали довольного управляющего клубом. И кем же я была, в конце концов, если не дрессированной собакой, выступающей на потеху, и чего ещё может ждать собака, кроме еды и сухого тёплого места для сна?

В тот вечер, между первым представлением и вторым, я задумала выставить Бадди Бимера дураком и задирой. Я была уверена, что он снова влезет на сцену и повторит те вопросы и реплики, которые вызвали самый громкий смех в первый раз. Я заготовила ответные выпады остроумнее всего, что он произносил до этого. Впервые в жизни я с нетерпением ждала, когда меня снова выставят напоказ перед толпой охотников до выпивки.

Но всё вышло совсем не так, как я рассчитывала. Комик оказался куда быстрей умом, чем показал в нашей первой стычке. Как я и надеялась, мои заученные реплики вызвали смех уже на его счёт, однако его ответные выпады были смешнее. К моему досадному изумлению, публика решила, что наши перепалки так же прописаны по сценарию, как разговор между мной и Капитаном, и что на несколько минут мы с шутом превратились в комедийный дуэт.

Я не знала, как смогу выдержать ещё восемь выступлений в «Блю Муд», пока Бадди Бимер будет следить за мной из кулис, словно вампир, питающийся не кровью, а душевными и умственными силами своих жертв.

Чем бы я ни была когда-то, чем бы ни стала в годы после того испытания 1930 года, чем бы ещё ни стала теперь, когда пишу эти строки, — пророком я не была и не буду никогда. Будущее не раскрывается передо мной в хрустальном шаре, и я не умею читать язык линий ни на своих ладонях, ни на ваших. Я смею надеяться, что знаю своё последнее предназначение — когда это тело увянет и я поднимусь из него, — но годы, лежащие передо мной в этом мире, остаются тайной, которой я могу лишь дивиться, но никогда не смогу разгадать, пока стрелки часов несут меня вперёд день за днём.

Днём 6 сентября 1930 года, устроившись в запятнанном кресле в убогом номере мотеля, я пыталась оставить позади своё время, своё место и свои тревоги, погрузившись в Англию девятнадцатого века из «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Когда я читаю, сцены романа всегда встают у меня перед глазами живо, в полном цвете и объёме. Но на этот раз, к моему ужасу, Бадди Бимер то и дело врывался в повествование, столь же нелепо и не к месту, как пещерный человек. Он являлся то членом семейства Кроули, то одним из их слуг, то заехавшим в гости приятелем — и всякий раз с гнусной улыбкой, разодетый в клетчатый костюм и слишком маленькую шляпу.

В конце концов мне пришлось отложить «Ярмарку тщеславия» и собраться с духом перед первым вечерним выходом на сцену в «Блю Муд».