За поздним завтраком в пятницу, когда за столом были только брат с сёстрами и я, Гарри заявил, что вся беда любых праздников — в следующем дне. Следующий день неизменно оказывался сплошным разочарованием.

— Следующие дни — это дни-ничего. Ничего не происходит. Ни у кого нет сил делать что-нибудь интересное. От этого хочется всех до тошноты довести — начать есть жуков, просто чтобы хоть что-то сдвинулось с места.

Изадора намазывала мармелад на ломтик тоста.

— А я люблю день после праздника. Я люблю валяться и думать, куда поеду на следующий день после того, как мне исполнится двадцать один и я наконец стану взрослой. После каждого праздника я буду отправляться в какое-нибудь экзотическое место, связанное с этим праздником. Я объеду весь мир десять раз. После Дня благодарения я, например, могла бы поехать в Турцию. Знаете, после падения Рима в пятом веке Константинополь был столицей Византийской империи тысячу лет. Это в шесть раз старше Соединённых Штатов. Каков должен быть город такой древности? Наверное, чудесный. И вот что странно: я читала, что в Турции разводят очень много коров и овец, а индеек не разводят вовсе.

Гарри сказал:

— Ты — совершенный пример того, почему я, пожалуй, и вправду съел бы целую миску шевелящихся жуков, если бы это помогло перевести разговор хоть на что-то вполовину интересное. И вообще, Константинополь теперь называется Стамбул. Если ты когда-нибудь туда поедешь, помни: во время войны они были заодно с гуннами. Тебе придётся везде ходить в шатре, чтобы только глаза было видно.

Гертруда обратилась прямо ко мне:

— Как же мне повезло, что я средний ребёнок. Первую избаловали, потому что она первая. Третьего избаловали, потому что он мальчик после двух девочек, а сын — это, видите ли, большое дело. Как ты сама можешь убедиться, избыток внимания сделал их обоих душевнобольными, тогда как я остаюсь здравомыслящей и рассудительной.

Гипотезе Гарри о следующих днях не суждено было в то двадцать восьмое ноября дорасти до статуса теории. Дверь из коридора отворилась, и в столовую вошла Анна Мэй — не в форменном платье горничной, положенном в рабочие дни, а с явными признаками тревоги.

— Я не спала. Совсем не спала всю ночь. Мне надо кое-что выложить. Ваши родители должны знать. Я слишком далеко это пустила. Я не хотела, чтобы до такого дошло. Пустила слишком далеко, потому что думала: он просто отступится. Но не он. Никогда не он. Он вцепляется в дурные мысли, как клещ в кошку. Надо было мне понимать. Где ваши родители?

Изадора вскочила на ноги.

— Я вас к ним отведу. Они в кабинете, работают над сценарием. По-моему, это фильм про пиратов, но они хотят взять на заметную роль Уоллеса Бири, так что это, должно быть, в какой-то степени комедия. Я люблю Уоллеса Бири, а вы? Он такой большой, медвежеватый, нескладный душка.

Дверь на кухню открылась, и вошла миссис Симингтон. Она удивилась, увидев Анну Мэй в праздничные выходные.

— Энни, что ты здесь делаешь?

Изадора сказала:

— Ей нужно видеть папу и маму. Я её к ним отведу. Это совсем не трудно.

Миссис Симингтон жестом велела Изадоре сесть.

— Допивай свой завтрак, юная леди. Энни, пойдём, расскажешь мне всё.

Анна Мэй пошла за своей начальницей на кухню, и дверь за ними закрылась. Мы, четверо юных сыщиков, на несколько секунд оцепенели, а потом словно получили электрический разряд и разом вылетели из-за стульев. Желание подслушать оказалось сильнее склонности поступить правильно и не совать нос не в своё дело. Но, поколебавшись и переглянувшись, мы без слов признали, что миссис Симингтон ждёт именно этого — что мы поддадимся любопытству и попадёмся с поличным. За этим последовали бы унижение, а возможно, и наказание. К тому же у двери всё равно не хватило бы места для всех наших ушей. Мы снова сели к недоеденному завтраку.

Изадора выглядела мрачно, размешивая ложку виноградного желе Welch’s в недопитом стакане апельсинового сока. Пока она не могла отправиться объезжать мир десять раз, а потому возмещала это смелостью в выборе пищевых сочетаний.

— Вот тебе и идея, будто день после праздника всегда скучен. Сейчас произойдёт что-то большое. Всё изменится. Мы будем помнить этот день всю жизнь.

Гарри возразил:

— Да кончится это тем, что всё окажется даже менее интересно, чем кот с клещами. Тот «он», о котором она говорила, — это какой-нибудь бледнолицый Элмер Гентри, в которого она влюбилась, а этот подлец украл церковные деньги и сбежал с учительницей воскресной школы.

Изадора сказала:

— Если ты хочешь стать успешным карточным шулером на пароходах Миссисипи, тебе лучше научиться разбираться в людях получше. У Анны Мэй вся жизнь висит на волоске. Она готова броситься под товарный поезд. У неё проказа или опухоль мозга, а мужчина, которого она любит, не хочет быть рядом с ней в час нужды.

Гертруда сказала:

— Когда я стану писательницей, я уж точно не буду сочинять такие дурацкие истории. Я буду писать истории, которые делают людей счастливыми, истории про говорящего мула, книги про кролика, у которого лучший друг — утка, и они вместе попадают в приключения.

Гарри сказал:

— Подвинься, Хемингуэй.

Изадора поставила на стол свой коктейль из виноградного желе и апельсинового сока, так и не попробовав его.

— А когда это ты решила стать писательницей?

Гертруда ответила:

— Да уже сто лет. По крайней мере лет восемь.

Изадора сказала:

— В два года?

Гертруда поправила:

— В два с половиной.

Брат с сёстрами продолжали быть братом и сёстрами, а мои мысли вернулись к первому дню в Брэмли-Холле. Что-то тревожило Анну Мэй с того самого момента, как я познакомилась с ней почти три месяца назад. Тогда, стоя в цепочке встречающих, она улыбнулась мне — но улыбка у неё вышла слабой и короткой. Тревога окутывала её так же несомненно, как ангела окутывает свет. Миссис Симингтон сказала, что у Анны Мэй сейчас тяжёлый период, но она человек чудесный и со временем непременно ко мне потеплеет. В первую ночь в «Брэме» мне приснилось, будто мы с Рафаэлем крадёмся по его многочисленным комнатам в поисках кого-то, кому там не место. В какой-то момент мне приснилось, что я просыпаюсь и вижу у своей постели смутную фигуру, которая стоит и смотрит на меня. Это была Анна Мэй. Ты здесь? — спросила я. Нет, — ответила она. Конечно, Анна Мэй каждый день уходила в пять часов вечера, и посетительница, сказавшая мне лишь одно слово, была эйдолоном, призраком, созданным воображением спящего. Доев завтрак, я уверила себя, что её срочный приход этим утром никак не связан с событиями сентября. Что бы ни привело её сюда на следующий день после Дня благодарения, ко мне это имело не больше отношения, чем к проказе. Просто моё воображение заразилось лихорадкой от Изадоры.

Семь часов спустя я сидела в библиотечном кресле с «Лорной Дун» Р. Д. Блэкмора, когда Франклин и Лоретта пришли рассказать мне правду о случившемся, и правда эта действительно связывала меня с встревоженной горничной. Они сели на диван напротив моего кресла. После утреннего появления к завтраку Анна Мэй пробыла в «Брэме» меньше часа. За шесть часов после её ухода мои два опекуна успели многое.

Лоретта сказала:

— Нет ни причины, ни возможности скрывать это от тебя, и мы не хотим, чтобы ты услышала всё кусками от других людей.

Франклин заверил меня, что бояться мне нечего. Сказал, что они держат всё под контролем. Хотя Лоретта была по-прежнему прекрасна, в лице у неё почти не осталось красок, и выглядела она усталой.

— Дорогая, ты ведь знаешь: в нашем деле есть хорошие люди. С некоторыми ты уже познакомилась. Познакомишься и с другими — с людьми, которых мы знаем, уважаем и которым доверяем. Бульварные газеты пишут, будто киноиндустрия полна развращённых людей. Они называют её «Голливудским Вавилоном». В этом есть доля правды, быть может, и немалая. Некоторые актёры и актрисы оказываются не готовы к славе — к такой славе, какую приносят фильмы, славе, которой прежде в истории не знал никто, — а ещё почти в одночасье на них обрушивается несметное богатство. Все знают их лица, миллионы ими восхищаются, и некоторые из них вскоре начинают восхищаться самими собой. Они превращаются в чудовищ самовлюблённости. Другие тяжело переживают утрату частной жизни и не знают, как справиться с всеобщим обожанием. Это сводит их с ума. Или же им кажется, что они этого не заслуживают, и они боятся всё потерять, выпасть из милости. Какова бы ни была их история, спасения они часто ищут в одном и том же — в кокаине, марихуане, героине. А иногда, сойдясь с глубоко безнравственными людьми, начинают делать вещи, после которых уже не уважают самих себя, пока не убеждают себя, что единственный выход — самоубийство.

Анна Мэй не была актрисой, зато её брат Коннор считал, что он актёр и что однажды весь мир должен будет его узнать. Ему доставались самые разные мелкие роли, но слава упорно ускользала. По словам Франклина и Лоретты, Анна Мэй знала, что её трудный и неблагополучный брат работает наркокурьером — посредником, который налаживал сбыт в киномире и развозил товар от крупного торговца наркотиками покупателям. Этот доход позволял ему жить на широкую ногу, пока он ждал своего звёздного часа. Такая работа не только сводила Коннора с деятелями Голливуда, но и связывала со множеством прихлебателей и грязных дельцов. Одним из них был Вилли Джо Максвелл, вольный фотограф, сбывавший свои снимки не только приличным журналам и газетам, но и самым гнусным таблоидам. Без нашего ведома Максвелл представлял для меня угрозу с самого моего появления в Брэмли-Холле.

Через свои знакомства в мире подпольных баров Вилли Максвелл узнал, что в субботу, шестого сентября, Франклин и Лоретта — заметные фигуры в кинобизнесе — были клиентами «Блю Муд» в Сан-Диего. Одним из выступавших в тот вечер был необычный для такого заведения номер: молодая диковина, появлявшаяся на сцене почти нагой. Говорили, что мистер и миссис Фэрчайлд «выкупили контракт этой диковины» у её импресарио, капитана Фореста Фарнама, и увезли её в ночь. Эту информацию сотрудник «Блю Муд» продал Максвеллу утром в воскресенье, седьмого сентября. К вечеру того же дня Максвелл разыскал Фарнама и, не выдавая того, что ему уже удалось узнать о Фэрчайлдах, выяснил: Капитан никогда не фотографировал эту уродливую девочку — и никому не позволял её фотографировать, — потому что никто не станет платить за то, что уже видел в той или иной публикации. Такой расчёт был обычным делом для карнавальщиков, владевших аттракционом «десять-в-одном» или танцевальным шоу. Максвелл решил — как решил бы на его месте почти любой человек его сорта, — что супруги Фэрчайлд ввели диковину в свою жизнь ради развратных целей. Его взволновала перспектива особенно мерзкого скандала, который мог бы принести отличный доход предпринимателю его дерзости, — стоило лишь получить доступ к девочке. Среди его источников был и Коннор Сайзмор: за пару десятидолларовых купюр тот сообщал Максвеллу, где на частных вечеринках сейчас идёт такая гульба, что можно будет сфотографировать парочку знаменитостей в состоянии, когда от пьянства или наркотиков они уже готовы выставить себя полными дураками. Из всех контактов в чёрной записной книжке фотографа только Коннор мог помочь Вилли узнать подробности о планировке «Брэма». Ведь его сестра служила в доме.

Когда Лоретта впервые села на диван в библиотеке, она сняла с него маленькую декоративную подушку, чтобы освободить себе место. Всё время, пока они с Франклином рассказывали, она держала её на коленях. Теперь её руки сжали подушку так, словно это было горло человека, в которого она намеревалась вдавить хоть каплю здравого смысла.

— В тот понедельник вечером, когда мы с тобой ещё были в отеле «Беверли-Хиллз», Максвелл и Коннор уже наседали на Анну Мэй у неё в квартире, стараясь склонить её к сотрудничеству. Они знали, что мы везём тебя домой. Им нужно было составить план «Брэма», чтобы Максвелл мог найти дорогу к твоей комнате. Им нужно было знать, как ночью попасть в дом с наименьшим риском быть схваченными. Максвелл собирался прийти сюда с женщиной не лучше него самого — с такой, которая одолела бы тебя, быть может хлороформом, и удержала бы тихо, пока он... снимал бы свои фотографии.

Лоретта не сказала прямо, что эта женщина раздела бы меня догола, вытащив из пижамы, чтобы меня можно было сфотографировать обнажённой. Но у меня не было сомнений: именно это и задумывалось.

— Неделя за неделей, месяц за месяцем, — продолжала Лоретта, — они продолжали давить на Анну Мэй. Она не давала им того, что было нужно. Твердила, что в тебе нет ничего особенного, что ты просто ребёнок, как и другие дети. Она думала, что рано или поздно они отступятся. Нам она ничего не сказала, потому что боялась, что всплывёт наркокурьерство Коннора, и его посадят в тюрьму.

Франклин сказал:

— Коннор всегда был бедой. Они с Анной никогда не были так близки, как должны быть брат и сестра. Но она чувствовала, что обязана быть ему верной, уберегать его от него самого. А неделю назад Коннор и Максвелл сказали: «Ладно, хорошо, забудь, может, это и правда была дурацкая затея с самого начала». Анна Мэй поверила, что они отказались от плана. А потом, в День благодарения, миссис Симингтон позвонила по телефону всем своим девочкам, чтобы поздравить их с праздником. Мимоходом она упомянула, что Рафаэль чудом избежал отравления: какой-то неизвестный мерзавец перебросил через стену усадьбы заражённое мясо. Анна Мэй сразу поняла, что Коннор и Максвелл всё-таки собираются довести дело до конца, если сумеют тем или иным способом устранить опасность, которую представляет Рафаэль.

Лоретта сказала:

— А это значит, что они каким-то образом получили план дома и способ в него проникнуть.

В те времена даже в самых роскошных особняках редко ставили сигнализацию. Те охранные системы, что существовали тогда, были неудобны и ненадёжны: то поднимали ложную тревогу, то вдруг переставали работать без всякого предупреждения. Обычно для защиты дома от вторжения было достаточно хороших дверных засовов.

Если Вилли Максвелл и Коннор Сайзмор всё-таки раздобыли план «Брэма» и прочие полезные сведения, то источник напрашивался только один. Я сказала:

— Имоджин Блэкторн.

Лоретта поморщилась.

— Мы не можем этого знать. Но мы знаем.

— Вы позвонили в полицию?

Франклин ответил:

— Это не вариант. Они не могут никого арестовать на основании намерений, которые невозможно доказать. И потом, если дело дойдёт до суда, процесс будет уже не о преступниках и преступлении. Он будет о тебе. Адвокаты защиты и самые грязные таблоиды об этом позаботятся. Милая, мы не позволим втянуть тебя в это. Никогда. Максвелл считает нас простаками. Мы не простаки.

Лоретта сказала:

— Мы с ним справимся.

Я не сомневалась, что с Вилли Максвеллом они справятся. Меня интересовало только одно: как?

И даже если с нынешней угрозой удастся покончить, где-то там всё ещё оставался Капитан. Если Максвелл смог меня найти, значит, смог и Фарнам. Но с какой целью?