Освежим в памяти: добившись кое-какого продвижения в своей мозговой атаке в павильоне парка Свободы и заметив Бритту, наблюдавшую за ними в бинокль, трое амиго услышали голос, сказавший, что следующую улику они найдут в больнице. Их охватило чувство неотложности, настоятельная потребность вспомнить, что произошло в мемориальной окружной больнице в День благодарения двадцать один год назад.
И вот теперь, этим тёплым летним днём, Спенсер вёл свой внедорожник Genesis к больнице, вспоминая воскресенье перед тем Днём благодарения, когда Ребекка, похожая на богиню, вышла из холодной ночи и вошла в «У Адорно». Тем временем кинозвезда и романистка на заднем сиденье пытались припомнить, куда они направились, едва оказавшись тогда, в тот давний праздничный день, внутри больницы. К тому моменту, когда они приехали в мемориальную окружную больницу, они были уверены лишь в одном: место, которое им нужно, находится где-то на третьем этаже.
Трое людей, рыщущих по больнице в поисках неизвестно чего, непременно привлекли бы нежелательное внимание — особенно если одна из них была знаменитой кинозвездой. Спенсер предложил правдоподобную легенду. Чтобы подготовиться, амиго сперва зашли в магазинчик подарков. В высоком холодильнике со стеклянной дверцей стояло несколько небольших цветочных композиций; Ребекка выбрала одну — с красными розами, белыми хризантемами и веточками папоротника. Среди фольгированных гелиевых шаров не было ни одного именного, но Спенсер взял шар с надписью «Господь меня поддерживает», решив, что именно с таким должен явиться самый безобидный посетитель, вовсе не собирающийся совать нос не в своё дело. Бобби-Шэм выбрал шар без слов — на нём была только улыбающаяся мордочка Кермита-лягушонка, самого обаятельного из маппетов.
Женщине за кассой было за шестьдесят; белые волосы тугими кудряшками, херувимское лицо, румяные щёки и такая лучезарная манера держаться, словно она была одной из тех дам из Welcome Wagon, что сидят у себя на кухне, потягивая херес, ждут появления новых соседей, чтобы приветствовать их подарочной корзиной от имени всех жильцов квартала и заодно втянуть в свою сеть пересудов.
— Ну вы только посмотрите на этих троих лапочек. Один ваш вид кого угодно, хоть самого больного и несчастного, заставит почувствовать себя лучше. Не хотите к этому всему ещё и говорящую открытку с пожеланием скорейшего выздоровления?
— Нет, спасибо, — сказал Бобби. — Думаю, без открытки мы обойдёмся.
— Ничто так не способствует выздоровлению, как говорящая открытка, — сказала продавщица. — У нас есть такие с самыми душевными пожеланиями. Ваш близкий будет слушать её снова и снова, пока не сядет батарейка.
Держа цветочную композицию, Ребекка сказала:
— Наш близкий не из сентиментальных. Он только высмеял бы поздравительную открытку.
— Понимаю, милочка, о каком типе вы говорите. Такие люди откликаются на юмор, а не на сострадательные чувства. В таком случае у нас есть другая линейка открыток — гарантированно рассмешат. Всем нужен смех, особенно беднягам, которые хворают. Самый популярный номер из этой серии, тот, что веселит всех без исключения: читаешь лицевую сторону, открываешь — и открытка начинает издавать звуки рвоты.
— Без открытки, — сказал Спенсер.
Продавщица посмотрела на его шляпу, и, похоже, та внушила ей почтительный страх, так что от идеи с открыткой она всё же отказалась.
— А как насчёт коробки конфет? У нас, конечно, есть Russell Stovers, но ещё и изысканный шоколад из Франции.
— Это было бы чудесно, — сказала Ребекка, — но наш друг диабетик.
— В таком случае у нас есть шоколад без сахара, содержащий только ненасыщенные жиры.
— Берём коробку, — сказал Бобби, просто чтобы поскорее сдвинуть покупки с мёртвой точки.
Продавщица повернулась к полкам за своей спиной, сняла одну из стоявших там коробок и положила на прилавок. Подмигнув Бобби, она сказала:
— Самое то, чтобы поднять ему настроение.
Она похлопала по стопке маленьких подарочных книжек в твёрдом переплёте, лежавших рядом с кассой. Прежде чем кто-то из амиго успел заявить, что их близкий неграмотен, она продолжила:
— Книжка анекдотов о физиологических отправлениях — идеальное чтение для больницы. Статистика показывает, что если в больнице много смеяться, выписывают на один и шесть десятых дня раньше. Когда смеёшься над своими симптомами и над своими шансами на выздоровление, всё это уже не кажется таким удручающим. Главы о запоре и поносе особенно уморительны.
Пока часы посещений не подошли к концу, Бобби сказал:
— Звучит заманчиво. Дайте одну.
Так нагруженные — и даже сверх того, — они покинули магазинчик подарков. В вестибюле Майкл З., охранник, с которым накануне они ехали в лифте, допрашивал мальчика лет десяти. Ребёнок стоял, прижавшись спиной к колонне и подняв руки вверх. Ни Бобби, ни его амиго не предложили вмешаться.
Они поднялись на лифте на третий этаж, где медсёстры развозили тележки с подносами для ужина. Было всего пять тридцать, но в больницах ужин подавали рано — возможно, из уважения к тем, кто позже этой ночью умрёт и упустит свой последний шанс на ещё один пудинг.
Уверенные, что выглядят не более подозрительно, чем прочие посетители, навещающие больных друзей и родственников, амиго смело двинулись по главному коридору и без колебаний вошли в палату 315. Спенсеру почти показалось, что они отмотали время на сутки назад, потому что Буч сидел на ближней койке, мрачно уставившись на свой ужин, а над ним, привязанные к спинке кровати, покачивались именные фольгированные шары, наполненные гелием.
Намекая на голову пациента, Ребекка сказала Спенсеру:
— Ты был прав — точь-в-точь как миномётный снаряд.
Подняв взгляд от ужина и хмуро покосившись на шары и цветочную композицию, Буч сказал:
— Он укусил Большого.
Без контекста никто из амиго не мог понять смысл этого заявления. В надежде добыть дополнительную информацию, которая помогла бы разобраться, Бобби спросил:
— Почему?
Буч посмотрел на него с недоверчивой хмуростью.
— Почему? У тебя тут нет выбора, приятель. Когда приходит Большое, ты его кусаешь или кусаешь — и всё, на этом точка.
— Большое? — спросила Ребекка.
Явно раздражённый тем, что его отвлекли от мрачного созерцания ужина, Буч сказал:
— Да-да-да, Большое. Что может быть больше? Нет ничего больше Большого.
Поняв, что выбрал не то вопросительное слово, Бобби перешёл к местоимению:
— Кто?
— Кто? — переспросил Буч, досадуя на их тупоголовость. — Ты хочешь знать кто?
— Да, пожалуйста.
— Вы припрётесь сюда со всей этой фигнёй, у вас даже на шарике написано: «Господь меня поддерживает», — и не знаете кто?
Ребекка сказала Бобби:
— Попробую по-другому.
Она улыбнулась Бучу той особой улыбкой, которую годами отрабатывала на случай, если ей когда-нибудь выпадет сыграть монахиню.
— Что? Что такое Большое?
Буч уже покраснел.
— Не надо мне тут этой похабной улыбочки, леди. Я не из таких. Я не о чьём-то члене говорю. Что с вами, людьми, не так?
Спенсер вступил в схватку.
— Всё, что мы хотим знать, — это кто укусил Большого, что такое Большое и зачем он его укусил.
— Ты что, умничаешь? — потребовал Буч. — Если бы я мог встать с этой койки, я бы так врезал по твоей умной заднице.
Несмотря на извечные трудности человечества с взаимопониманием, подобная путаница рано или поздно всё же заканчивается. В данном случае конец у неё замаячил, когда Спенсер посмотрел на пустую койку за спиной Буча и сказал:
— А что стало с вашим соседом по палате?
— Он укусил Большого! — взревел Буч. — Ему не нужны ваши дурацкие цветочки. У него был терминальный рак. Ты знаешь, что значит «терминальный», придурок? Это значит куда больше, чем место, откуда отправляется автобус.
— А-а-а, — откликнулись трое амиго, и тут Бобби сказал:
— Простите за недоразумение. Мы пришли не к нему, кем бы он ни был. Мы пришли к вам.
На лице Буча появилось выражение растерянности, но наполовину в нём всё ещё жила злость, так что он стал похож на огромного надутого младенца. Опасного младенца.
— Ко мне? Вы пришли ко мне?
— К вам, — повторил Бобби.
— Я вас двоих вообще не знаю. Да и этого придурка в шляпе я толком не знаю. Это он вчера приходил и забрал моё кресло-каталку.
— Позавчера взял её взаймы, — сказал Спенсер.
— Ты сказал «взаймы», а назад так и не привёз.
— Прошу прощения.
— Им пришлось найти другую каталку, чтобы отвезти меня утром на процедуру. Смотрели на меня, как на дерьмо.
— Как это? — спросил Бобби.
— Именно так. Будто это я сам спёр эту чёртову каталку.
Ребекка сказала:
— Но как вы могли её украсть, если вам нужна помощь, чтобы вообще встать с кровати?
— Вот ты бы подумала, что эти идиоты до такого додумаются, да? — пожаловался Буч.
Почуяв возможность примирения, Ребекка снова пустила в ход улыбку монахини.
— Вот поэтому мы и пришли вас навестить. Чтобы извиниться за каталку.
— Вы принесли мне шары, цветы и конфеты, потому что украли больничную каталку?
— Взяли взаймы, — сказал Спенсер. — Мы оставили её на парковке.
Если Буч и вспыхивал мгновенно, то столь же мгновенно и прощал, и забывал.
— Ну надо же, это так мило. Я хочу сказать — кто вообще теперь так делает?
— Мы, — сказал Бобби. — Мы просто такие люди.
Буч улыбнулся цветочной композиции, которую Ребекка поставила на тумбочку.
— Красивые они.
— Надеюсь, вы любите розы, — сказала она.
— Обожаю розы.
Он перевёл взгляд на свой поднос с ужином и скривился.
— Вы только посмотрите на это.
— Я бы предпочёл не смотреть, — сказал Бобби.
Поднос стоял на столике на колёсах. По просьбе Буча он откатил его от кровати.
— Я Бобби, это Ребекка, а человек в шляпе — Спенсер.
Ребекка сказала:
— Буч, вам надо есть, поддерживать силы.
— Я эту бурду есть не стану.
— Вы любите пиццу?
— А кто её не любит?
— А пиццу из «У Адорно»?
— Это лучшая пицца на свете.
— Вам её можно?
— Я не на особой диете. Я здесь из-за пальца на ноге.
— Я позвоню в «У Адорно» и попрошу привезти сюда любую пиццу, какую вы захотите. И ещё они могут тайком подбросить вам пару бутылок пива, если хотите.
— В больничную палату они доставят?
— Для меня — доставят.
— Вот это было бы потрясающе. Вы, должно быть, кто-то важный.
Она пожала плечами, а он сказал ей, чего бы хотел, и она позвонила.
Как и было задумано, после того как они втерлись Бучу в доверие и закрепились в качестве его посетителей, Спенсер отправился обходить все три крыла третьего этажа, будто искал кого-то ещё из друзей, кого хотел бы навестить. Если бы ему попалось что-нибудь, что встряхнуло бы его память и напомнило, что случилось здесь в День благодарения много лет назад, он вернулся бы с этой новостью и посидел бы с Бучем, пока Бобби или Ребекка продолжат расследование.