Когда Бобби указал друзьям, куда смотреть, Спенсер Трудав увидел, что издали за ними наблюдает Бритта Хернишен, и не сомневался: она поняла, что он её заметил. Ему хотелось бы никогда на собственном опыте не узнать, что такое война, но в тот миг, в павильоне, он лучше понял тот хаос и тот ужас, что изображены на знаменитой картине Пикассо «Герника». Он почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовали себя испанские партизаны, когда, яростно сражаясь с мятежниками, слышали приближение нацистских бомбардировщиков и понимали, что погибнут вместе со множеством мирных жителей. Кости в ногах у него будто превратились в желе, и его охватило желание выскочить из парка бегом, пусть даже позорно и на подгибающихся ногах.
Если бы рядом не было двух его амиго и если бы третий не лежал, замурованный за откидной кроватью, рискуя уже по-настоящему умереть, Спенсер, возможно, и впрямь дал бы дёру из павильона. Но «один за всех и все за одного» значило стоять на месте любой ценой до тех пор, пока твои амиго стоят на своём. К тому же бегство слишком уподобило бы его отцу, а если подумать — ещё и матери. Не то чтобы он стал жить со вспотевшей стриптизёршей или превратился бы в собственную сестру. Но ему было бы так стыдно за себя, что он, возможно, уже никогда не смог бы смотреться в зеркало, а значит, лишился бы удовольствия любоваться тем, как он выглядит в своей шляпе.
Он даже втайне надеялся, что друзья сами бросятся наутёк, и тогда он тоже будет вправе убежать. Но этого не случилось бы никогда.
Ребекка была такой же пылкой и несгибаемой, как Уистлджекет, конь с одноимённой картины художника XVIII века Джорджа Стаббса. Она растоптала бы любого, кто вздумал причинить вред её амиго.
И Бобби тоже никогда бы не отступил. Он изо всех сил старался не стать таким же вероломным, как его непостижимые родные родители, бросившие его, когда ему был всего месяц. Его оставили на церковной скамье, приклеив ко лбу четырёхлистный клевер. К пелёнке булавкой была приколота отпечатанная на машинке записка: «У нас своя жизнь, и у него тоже своя, только не вместе с нами. Он лепрекон, приносящий несчастье, и его следовало бы скормить тем змеям, которых Святой Патрик изгнал из Ирландии, но у нас нет змей и мы не знаем, где их достать». Власти окрестили его «малышом Шэмроком» — по четырёхлистному клеверу. Его предложили на усыновление, но лепрекон, приносящий несчастье, никому не был нужен. Большинство младенцев, обнаружив, что они никому не нужны и что их чуть было не изрубили и не скормили змеям, тут же решило бы больше никогда никому не доверять, но только не Бобби. Он верил в своих амиго и никогда их не подводил.
Вдали Бритта Хернишен отступила в тень и шагнула вправо, за дерево. Трое друзей ждали, когда она появится снова, но она не появилась — ни сразу, ни через минуту, ни через три, словно превратилась в ворону и улетела прочь.
Такая зловещая угроза, как Бритта, обычно заставляет мысли собраться. Очевидно, Ребекка думала быстро и напряжённо всё то время, пока ждала, когда снова покажется профессор в плаще.
— За завтраком, когда я говорила по телефону с Хорнфлаем, ему не понравилось, как я с ним разговаривала. Он сказал: «Мы этого не забудем. Мы не какой-нибудь там генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать». Генотип — это всего лишь тип генов, которыми обладает организм. Пока Спенсер развлекался, проигрывая Фреду Сэнфорду в армрестлинге, я посмотрела это в телефоне. Что он имел в виду под «генотипом пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать»?
— Он имеет в виду нас, — сказал Бобби. — Людей. По сравнению с тем, чем бы он сам ни был, мы — мягкотелый генотип, не способный ни на что из того, что умеет он, например жрать людей так, будто это бананы.
— Нет. Не в этом дело. Генотип — это не целый вид. Это конкретные гены каждого отдельного организма. Мы трое — люди, но у каждого из нас свой набор генов. Например... возьмём ген светлых волос. Все гены существуют попарно: один доминантный, другой рецессивный. Значит, когда речь идёт, скажем, о светлых волосах, возможны три варианта: либо у тебя два доминантных гена светлых волос, либо два рецессивных, либо один такой и один такой. У меня, очевидно, два доминантных гена.
— Если только ты не красишь волосы, — сказал Спенсер.
Она посмотрела на него искоса. Как талантливая актриса, смотреть искоса она умела с максимальным эффектом.
— И зачем ты вообще это сказал?
Спенсер смутился.
— Не знаю. Иногда я просто что-то говорю. Я знаю, что ты не красишь волосы. Они были такого же цвета ещё в детстве, с того самого раза, как ты впервые села с нами у Адорно. Тогда ты бы волосы не красила. Ты выглядела как что-то, что кот приволок в зубах, и тебе было всё равно.
Склонив голову и глядя на Спенсера искоса уже под другим углом, Ребекка сказала:
— Милый, если тебя когда-нибудь потянет писать в возвышенно-романтической манере Россетти или Милле, это будет очень плохая идея.
— О, я знаю, что это не моя стихия. К тому же я рисовать не умею.
— Генотип, — напомнил Бобби, нервно обшаривая взглядом парк в поисках Бритты. — Если люди — не тот «генотип пушистой вербочки», о котором он говорил, то кто тогда?
— Я не знаю, сколько у нас генов — тысячи, наверное, — но число возможных генотипов почти бесконечно. Считается, что на свет появилось как минимум сто миллиардов людей, и ни один не был в точности похож на другого, если не считать однояйцевых близнецов. Хорнфлай всегда говорит «мы» или «нас», никогда — «я» или «меня». И всё же о себе подобных он говорит как о «генотипе». Но генотип — это не вид. Это всегда и только отдельный, уникальный организм. Человечество — вид, а каждый человек — уникальный генотип.
Слушая её, Спенсер понял, почему стал художником, а не учёным.
— Но что всё это значит?
Ребекка сказала:
— Судя по всему, это значит, что Хорнфлай, те десять голых мужчин в подвале и существо, сбрасывавшее оболочку в доме Эрни, — всё это части одного организма, одного сознания, способного проявляться в разных формах, колонии особей, действующих как единое целое. И они — оно — живут среди нас. Или, скорее, под нами, раз перемещаются, похоже, по стокам. Когда проявление, называющее себя Хорнфлаем, говорит, что оно не «генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать», мне кажется, оно имеет в виду, что есть и другое существо, похожее на него, и между ними какое-то соперничество.
Бобби был впечатлён.
— И всё это ты вывела из генетики по телефону, пока Спенсер проигрывал в армрестлинге?
— Нет-нет. Как только я получила точное определение слова «генотип», всё остальное само сложилось у меня в голове. Я просто обкатывала это в уме, прежде чем вывалить на вас.
— И как такое вообще возможно? Как можно было догадаться обо всём этом только по определению слова «генотип»?
— Меня пробовали на главную женскую роль в дорогостоящем фильме по идее, которую Майкл Крайтон нацарапал на каталожной карточке и которую нашли уже после его смерти. На одной стороне карточки была сама идея, а на другой он написал: «масштабнее, чем Парк юрского периода». Фильм должен был быть о генной инженерии, и тогда я занялась этой темой всерьёз. За четыре года разработки над проектом успели поработать девять сценаристов и три режиссёра, но Майкл был очень умным человеком, а ни у кого в индустрии, похоже, просто не хватило мозгов понять, что именно он имел в виду.
— Ничего себе, — сказал Спенсер. — Наверное, от такой упущенной возможности у тебя не раз были бессонные ночи.
— Ещё бы. Особенно если учесть, что мне полагалось восемь процентов от валовых сборов с первого доллара.
Бобби сказал:
— Ладно, допустим, но всё это, похоже, оставляет нас с ещё большим количеством вопросов, чем прежде. И что, если вообще что-то, это объясняет насчёт того, почему в Мейпл-Гроуве больше нет преступности? Или почему Эрни в коме, в приостановленной жизни или чёрт знает в каком ещё состоянии?
Спенсер выжидательно посмотрел на Ребекку, очевидно полагая, что отныне она станет неиссякаемым фонтаном неоспоримых теорий, но его ждало разочарование.
— Пока не знаю, — сказала она.
— А кто запер наши воспоминания и как это сделал, и почему теперь начинает их отпирать? — спросил Бобби. — И где сейчас Хорнфлай? И почему он не разделался с нами ещё в детстве, как угрожал в ту ночь в павильоне? И вообще, если его цель — их цель, цель этого, как ни назови, — уничтожить человечество, почему эта война до сих пор не началась? Почему она не началась хотя бы здесь, в Мейпл-Гроуве?
Они стояли в молчании глубочайшего недоумения.
Пока мир продолжал вращаться, казалось, будто павильон не вращается вместе с ним, словно время внутри этого прихотливого строения остановилось, словно павильон и есть неподвижное ядро вселенной, из которого рождается и приходит в движение вся реальность. Для ясности нужно сразу сказать: павильон не был на самом деле неподвижным ядром вселенной, из которого рождалась вся реальность. Это лишь так ощущалось тремя амиго, которых мучили неотложные вопросы и которым отчаянно нужны были ответы, если они хотели выжить. Понимаете, неспособность продумать себе путь через этот лабиринт вопросов лишила их дара речи, оставила парализованными и страхом, и осознанием глубины собственного невежества. Но, разумеется, состояние это непродолжительное; до конца истории они в павильоне стоять не будут.
Итак, листья окружавших павильон клёнов трепетали на летнем ветру, в небе носились певчие птицы, люди выгуливали собак, а амиго всё так же стояли, скованные растерянностью. Трудно представить себе обстоятельства, в которых они были бы более уязвимы перед внезапным появлением Бритты Хернишен. Однако именно этому испытанию они в тот миг не подверглись. И вдруг все трое разом сказали:
— Больница!
Этот возглас вывел их из оцепенения, хотя и не избавил полностью от недоумения.
Они посмотрели друг на друга, ожидая, что кто-нибудь скажет о больнице что-то более определённое, но этим коротким возгласом всё и исчерпывалось.
— Что? Что насчёт больницы? Кто вложил нам в головы эти слова? Как это было сделано? Нам надо ехать в больницу? Что мы должны сделать, когда туда попадём? — в досаде спросил Бобби.
Прежде чем Бобби успел задать достаточно вопросов, чтобы снова ввергнуть их в оцепенелое недоумение, Ребекка сказала:
— Там что-то случилось. Это было на День благодарения того года. Нет, не «на День благодарения». Прямо в сам День благодарения.
— Какого года?
— Года Хорнфлая. Через несколько недель после той ночи на Хэллоуин, когда он съел Бьёрна Сколльборга.
— Наверное, в ту же ночь он съел и жену Бьёрна, — сказал Спенсер.
— Карамию, — сказала Ребекка. — Думаешь, он мог за один вечер съесть двоих?
— Судя по тому, как этот урод вгрызся Бьёрну в голову, он, наверное, мог сожрать столько людей, сколько захотел бы.
Бобби-Шэм всегда вслушивался не только в то, что говорят люди, но и в то, как они это говорят. Он считал, что хорошему романисту необходимо тонко чувствовать и словоупотребление, и интонацию, чтобы создавать правдоподобные диалоги. Даже в нынешних обстоятельствах, когда опасность поджидала за каждым углом, он ловил себя на том, что думает, как именно он бы убедительно передал эти реплики между Спенсером и Ребеккой, будь это роман, который он пишет.
— Это невозможно, — сказал он.
— Почему это? — спросил Спенсер. — То есть если я могу запросто за один присест съесть два чизбургера — а я могу, — то почему такое существо, как Хорнфлай, не может съесть двоих?
— Я не про людоедство говорил, — сказал Бобби. — Я просто подумал о... Неважно. Слушайте: мы все трое одновременно вспомнили про больницу, но остальная память возвращается теперь по капле, а не вся сразу, как раньше. Значит, возможно, мы уже начинаем вспоминать сами.
— Бритта не верит в День благодарения, — сказал Спенсер.
Бобби нахмурился.
— Бритта вообще ни во что не верит, кроме Бритты.
— Да, и Эрни тогда был с нами. В тот День благодарения. Мы были вчетвером.
— На праздники дедушка Чарли и бабушка Рут уехали в Ки-Уэст со своими друзьями Джеком и Сэнди Римерами, — вспомнила Ребекка. — Все четверо терпеть друг друга не могут и получают от жизни огромное удовольствие, притворяясь, будто это не так.
— Пинчбеки всегда садились обедать ровно в четыре, — сказал Бобби. — Потом он разгадывал кроссворды, а она вязала крючком, пока они не ложились спать в семь. В тот год, как и каждый год, у них был их традиционный обед на День благодарения: рыбные палочки, варёная картошка, брюссельская капуста и тапиока. Я отмазался и ближе к полудню встретился с вами у Спенсера. Весь день мы вместе готовили ужин.
— Я тогда ещё не продал кухонную технику, — сказал Спенсер. — Отец уже жил при церкви с Пориферой. В тот вечер у них была праздничная оргия.
— Да-да, помню, — сказала Ребекка. — Ты нам ещё показал листовку, которую они разослали прихожанам. Это была особенно непристойная оргия.
— Они назвали её Шлёпкодарением, — сказал Спенсер.
С минуту они молчали, хотя оцепенелого недоумения уже не испытывали.
Потом Бобби содрогнулся.
— Даже думать не хочу, насколько мы сейчас были бы ненормальными, если бы так и не объединились и не стали амиго.
— Так зачем же мы тогда поехали в больницу? — спросила Ребекка. — Это было вечером, уже после ужина.
— Не знаю.
— Я тоже, — сказал Спенсер.
С перекошенным от тревоги и досады лицом Ребекка стояла, погружённая в мысли. Даже с таким искажённым лицом она была поразительно красива.
Бобби не мог отвести от неё глаз и думал, как жаль, что её красота всегда будет ограничивать круг ролей, на которые её станут рассматривать. Она никогда не сможет сыграть женщину невзрачную, не говоря уж об уродливой. Её таланта на это хватило бы, но режиссёр потребовал бы, чтобы она работала под десятью фунтами грима, в жутком парике из бычьего хвоста, с под стать ему бровями и с горбом-протезом — и всё равно она осталась бы красавицей.
За те два с лишним десятилетия, что они знали друг друга, он всегда относился к ней исключительно как к другу, без всякого романтического интереса. В этом мире одиночества и отчуждения настоящие друзья были реже и желаннее, чем возможные возлюбленные. Он дорожил ею как другом и понимал, что, попытавшись перевести их отношения в более интимную плоскость, может ослабить или вовсе разрушить то, что у них есть сейчас. Лишь с тех пор, как они вернулись в Мейпл-Гроув, он время от времени ловил себя на романтической тоске, глядя на неё. Это надо было прекратить. Он любил её как амиго, как сестру, и не смел рисковать этой глубоко ценной для него связью. Поскольку до того, чтобы выколоть себе глаза, он доходить не собирался, оставалось полагаться только на силу воли.
Разумеется, если бы он погиб ужасной смертью в столкновении с Уэйном Луисом Хорнфлаем — а такая возможность уже ранее отмечалась, — вопрос решился бы сам собой.
Перекошенное лицо Ребекки вернулось к своей обычной сногсшибательности.
— Может, нам стоит сейчас поехать в больницу, — сказала она. — Может быть, одно только здание или если мы туда войдём — и память у нас сразу встряхнётся.
Позднее солнце косо лилось сквозь клёны, раскладывая среди теней волшебный свет, пока амиго выходили из павильона. Белки карабкались на деревья, опасаясь, как бы какой-нибудь пёс не сорвался с поводка и не растерзал их, а тут и там собаки присаживались или задирали ногу помочиться. В укрытом зеленью уголке ухала сова, предвкушая мышей, которых ночью станет хватать на траве и пожирать. Новое поколение младенцев в колясках тревожно таращилось на мир, ещё не зная его истинной природы, но смутно, инстинктивно предчувствуя ужасы, которые ждут впереди.
Мир — тяжёлое место. В нём бывают мгновения великой красоты, покоя и изобилия. Но в конце концов всё оказывается как в песне Джина Питни: рано или поздно ты обнаруживаешь себя в городе без жалости.
Скоро исполнится двадцать четыре часа с тех пор, как Эрнест Хернишен исчез из больницы. К завтрашнему времени полиция — которой, впрочем, и так больше нечем было заняться по-настоящему важным, — начнёт его искать, найдёт его и передаст коронеру или гробовщику, который позаботится о том, чтобы он стал таким же мёртвым, как Бьёрн Сколльборг.