В первый октябрь после того, как Ребекка стала одной из амиго, Мейпл-Гроув был затейливо украшен на весь месяц, предшествующий празднику. Улицы в пределах шести квадратных кварталов, которые из великодушия ещё можно было бы назвать «центром», были увешаны более чем полумиллионом оранжевых и красных огней. В каждой витрине либо выставлялась жутковатая диорама, либо на стекло водорастворимой краской были нанесены устрашающие сцены. Глаза, ухмылки и оскалы двух тысяч тыкв-фонарей пульсировали демоническим свечным светом. На некоторых крышах угрожающе подрагивали надувные пауки величиной с автомобиль. Автобус, стоявший на городской площади, был заселён жуткими манекенами, изображавшими мертвецов в пути; их гниющие лица скалились из окон, словно водитель не туда свернул, заблудился и упрямо отказывался это признать, пока все пассажиры на борту не состарились и не умерли. Десятки других манекенов — с топорами, засевшими в черепах, с внутренностями, вываливающимися из распоротых животов, или со змеиными головами, торчащими из пустых глазниц, — были расставлены в стратегически выбранных местах, чтобы гуляющие среди этого зрелища натыкались на них неожиданно. С деревьев на кладбище свисали повешенные манекены — дань истории Мейпл-Гроува. Перед домами стояли композиции с привидениями, вампирами и космическими пришельцами — многие из них двигались. А здание фермерского собрания превратили в громадный дом с привидениями, где платные посетители с криками пробирались через длинную череду ужасов, слишком натуралистичных для детей десяти лет и младше, хотя младенцев на руках впускали охотно, потому что считалось: чувства у них ещё настолько неразвиты, что увиденное не способно их травмировать.
Хотя Месяц Рождества в Мейпл-Гроув привлекал тысячи туристов, Месяц Хэллоуина стал ещё более сильной приманкой. Таково было состояние нации.
Вечером 31 октября, когда толпы были особенно велики, четверо амиго бродили среди этого зрелища, пили кровь, которая на деле была вишнёвой газировкой, ели мороженое с требухой, которое в действительности было ванильным мороженым с большим количеством красного пищевого красителя, и хот-доги. Продавец хот-догов удержался от соблазна придать своему товару отталкивающий вид. Зато на шее у него висело ожерелье из отрубленных пальцев, а табличка у лотка именовала его товар «мёртвыми псами». В воздухе стоял аромат карнавальной еды — картошки фри, начос, сахарной ваты, чуррос.
Поскольку им нужно было поддерживать репутацию ботанов, амиго отказались от вычурных костюмов. Бобби надел бутафорскую стрелу, будто пронзившую ему голову. Спенсер, ещё не обзаведшийся своей фирменной шляпой-поркпай, водрузил на голову детскую шапочку с пропеллером. Эрни носил очки в роговой оправе с линзами-обманками, из-за которых глаза у него казались выпученными. Ребекка, одетая в свою обычную мешанину из вещей из комиссионки, выкрасила лицо не в белый, а в жабий зелёный цвет и носила с собой маленький веник — будто ведьма, которой вместо помела достался его эквивалент в классе малолитражек.
В конце концов они пришли в парк Свободы, на пересечение Каннингем-авеню и Уинклер-стрит. Через дорогу, у здания суда, шесть танцоров были в чёрных трико и масках, на которых белым сияли изображения скелетов; они выступали перед стоячей публикой, которая смеялась и аплодировала, подтверждая тем самым прискорбную черту человеческой натуры — находить смерть ужасно смешной, пока речь идёт не о собственной.
Сквозь деревья к центру парка редели огни дорожных фонарей; они вели к большому открытому павильону с ажурной решёткой понизу, а рифлёные колонны поддерживали его зубчатую крышу. В этом сооружении были эстрада и танцплощадка, которая в иные дни озарялась романтическим розовым светом, отражённым от моторизованных зеркальных шаров, отбрасывавших медленно вращающиеся алмазы света и круги вальсирующих теней. В ту ночь свет был жутковатого жёлто-зелёного оттенка, а тени, казалось, скакали, как существа со злыми намерениями.
Парк давал устроителям множество мест, где можно было разместить пугающие сюрпризы вдоль мягко освещённых дорожек. В предыдущие вечера это развлечение пользовалось успехом. Но когда амиго собрались у входа со стороны Каннингем-авеню, парк казался пустынным, если не считать, возможно, какого-то движения у павильона.
— Куда все делись? — удивился Эрни, проходя в распахнутые ворота.
— Здесь что-то не так, — предупредил Бобби, следуя за ним.
— Мне это не нравится, — сказал Спенсер, а Ребекка сказала:
— Надо назвать это ночью и пойти домой, — когда они вслед за Эрни и Бобби вошли в парк Свободы.
Слева и справа упыри, призраки, люди с козлиными черепами вместо голов и всяческие чудовища либо выскакивали, будто на пружинах, либо мерцанием возникали как голограммы, либо сидели на скамейках, держа в руках стаканчики со снежным десертом, полным фальшивой ледяной стружки.
— Этот хот-дог сейчас точно полезет обратно, — сказал Бобби, не останавливаясь.
— Что происходит?
— Это неправильно.
— Всё это совсем не так.
Хотя они и высказывали вслух свои дурные предчувствия, продвигались они как единый организм, шагая в одном ритме и без колебаний. В жизни до этого мгновения каждый из них пережил сходное чувство оставленности семьями, которые должны были любить их и держать рядом. Каждый отреагировал на это тем, что начал держаться на некотором расстоянии от тех социальных кругов, частью которых были их ровесники. В конце концов, если нельзя доверять собственным родителям, если они так увлечены своей жизнью, что не способны спуститься в твою, то как можно полагаться на людей, которые тебе вообще не родня? И потому ты внушал себе, что твои странности — это именно то, что делает тебя нелюбимым, те самые черты, над которыми у тебя почти нет власти: внешность, ум, природные увлечения. И ты подчёркивал эти качества до тех пор, пока они переставали быть твоей слабостью и становились силой, твоей бронёй против мира. Если же потом ты находил других таких же, как ты, — ботанов в мире крутых ребят, — тогда одиночеству наконец мог прийти конец, а у группы рождалась общая цель, которая сама по себе действовала облагораживающе. И всё же это никак не объясняло, почему четверо амиго продолжали двигаться к павильону как одно существо на восьми ногах. Они были личностями, достаточно несгибаемыми, чтобы находить удовлетворение в положении изгоев в мире овец. И всё-таки шли они так, словно были леммингами, не бегущими к обрыву, а идущими к нему во сне.
Они подошли к лестнице из четырёх ступеней. Они поднялись по ней. Они понимали, что какая-то сила подталкивает их, и им это не нравилось. Они подозревали, что смогли бы сопротивляться тому магнетизму, который их тянул, но подчинились ему, потому что в данном случае капитуляция была интереснее. Главное, чем высокий интеллект осложняет жизнь, — он рождает бесконечные вопросы и решимость найти на них ответы.
Они вошли внутрь. Приподнятая эстрада находилась в дальнем конце строения. В центре танцплощадки стоял высокий мужчина с толстой шеей и широкими плечами, спиной к ним. Что-то лежало на полу перед ним, но по его фигуре и карусели вращающихся света и теней было трудно понять, над чем именно он стоит.
Как и все ему подобные, он обладал сверхъестественным чувством того, сколько именно нужно выждать, чтобы, повернувшись к своей аудитории, произвести наибольший драматический эффект. То, что он держал за волосы отрубленную голову и что голова, по-видимому, была настоящей, также усиливало впечатление, которое он производил на тех, кого сюда к нему притянуло.
Хотя лишь Бобби несколькими неделями раньше заходил в пасторский дом и видел Уэйна Луиса Хорнфлая в библиотечном кресле, остальные трое амиго поняли, кто это должен быть, — и это было данью таланту Бобби описывать персонажей, что отчасти и объясняло его выдающийся успех как романиста.
Даже в этих калейдоскопических обломках кишащих света и тени они ясно видели, что у отрубленной головы пухлые щёки, добрые черты и выражение душераздирающей невинности. Человек, которого убили и которому эта голова когда-то принадлежала, несомненно, был добрым и безобидным. Скорее всего, все амиго это понимали, а уж Ребекка — наверняка: забыть это лицо они не смогут никогда. Когда-нибудь, годы спустя, возможно, у алтаря в день собственной свадьбы или в ресторане «У Адорно» после хорошего обеда, этот образ вспыхнет в памяти с тошнотворной силой и в некотором смысле испортит мгновение.
— Это предупреждение, — сказал Хорнфлай, встряхнув отрубленную голову, так что с неё ещё обильнее закапало на танцпол. — Вы периодически продолжали следить за пастором Ларри и по мере сил изучали его прошлое. Вы задавали вопросы людям, которые ничего не знали, и радуйтесь, что они ничего не знали, потому что если бы они что-то знали, мы бы отрубили вам всем головы после того, как выкололи вам глаза. Вы увидели то, чего никогда не должны были видеть: пастор Ларри ночью бегал по кладбищу. Вы пошли туда, куда не имели права идти: вниз, в церковный подвал, где лежали нагие плохо скроенные мужчины — ошибочное творение, из-за которого нам весьма неловко. Вы должны остановиться сейчас же, иначе вас остановят, устроив показательное зрелище самого ликующего насилия, на какое мы способны, а мы способны на такое ликующее насилие, которое вашему ограниченному человеческому мозгу и вообразить не под силу.
Все на миг умолкли. Зеркальные шары вращались над головой, а направленные на них лучи света дробились в кружевные узоры, проносившиеся по тёмному павильону. Обычно это место оживляла музыка, но сейчас музыки не было. Эрни Хернишен сожалел об отсутствии музыки, потому что хорошая мелодия помогла бы всем успокоить нервы. Тайна, что побуждает нас выбрать именно тот жизненный путь, который мы выбираем, но, возможно, именно здесь Эрни и решил стать автором песен.
Первой заговорила с Хорнфлаем Ребекка.
— Вам не кажется, что ваше предупреждение куда более чрезмерно, чем требуется?
Чудовище не приняло эту критику с достоинством, как чудовища обычно и не принимают.
— Вы упрямые мулы. Как и все мулы, вы подохнете как собаки, если не будете сидеть в своём стойле, где вам и место.
— Можно я сделаю одно замечание, которое, возможно, окажется полезным? — спросила она.
— У тебя нет ничего ценного, что ты могла бы нам дать.
— И всё же я предлагаю: прежде чем прибегать к сравнениям, продумывайте их. Мулы умирают как мулы, а не как собаки. И вообще, ни мулов, ни собак обычно не держат в стойлах.
— Я вижу, как ты дрожишь, — парировал Хорнфлай. — Не думай, что я не вижу, как ты дрожишь.
— Сегодня немного прохладно, — сказала Ребекка. — И всё же не пожалейте времени, обдумайте свои сравнения. Мы подождём.
Бобби сказал:
— Откуда нам знать, что это настоящая голова?
Хотя лицо Хорнфлая и искажало всякое выражение так, что его трудно было прочесть, в голосе убийцы слышалось изумление.
— Мы не тот генотип, который разбрасывается пустыми угрозами.
— Генотип? — спросил Спенсер. — Что такое генотип?
— Он только что дал нам зацепку, — сказал Эрни.
— А как это пишется? Через а или через о? — спросила Ребекка.
— Что с вами не так? — потребовал ответа Хорнфлай. Он шагнул в сторону, открывая лежащее на полу обезглавленное тело. — Вот что будет с вами, если вы суёте нос туда, куда носам не положено. Вы все сумасшедшие?
— Нет-нет, — заверил его Спенсер. — Мы просто дети, которых пинали и гнобили чуть ли не с тех пор, как мы появились на свет, и с нас хватит.
Бобби сказал:
— Мы больше этого терпеть не будем. Не будем позволять обзывать нас и смеяться над нами, а сами только втягивать головы в плечи. Не будем находить чудовищ в церковном подвале и удирать, ничего с этим не сделав.
Ребекка сказала:
— И нас не запугать какому-то бугристому чудищу с оранжевыми глазами, дёргающейся бородой и тремя именами, как у серийного убийцы, какому-то тупому генотипу, который отрывает головы невинным людям просто ради наглядности. — Говорила она страстно, хотя на деле вовсе не одна лишь её зажигательная речь заставляла трёх её амиго дрожать и чувствовать, что мочевые пузыри у них полны под завязку. — Мы были мишенью бесконечных издёвок, яда и самой обыкновенной подлости, жертвами варваров, которые выражали свои чувства к нам кулаками, тасканием за волосы и пинками по голеням, брошенные теми, чьей высшей обязанностью было заботиться о нас, когда мы были маленькими и беззащитными. Но теперь у нас наконец-то есть кто-то. У нас есть мы. Мы — амиго. Нас так выжимали, что больше из нас уже ничего не выжать. А ты, — она насытила это местоимение холодным презрением — ты стоишь тут с отрубленной головой, пытаешься выглядеть о-о-очень страшным и думаешь, что сможешь подчинить нас своей воле, так запугать, что мы подожмём хвосты и убежим. Что ж, это лишь показывает, до чего ты безмозгл, потому что у нас вообще нет хвостов, мерзкий кусок дерьма.
Эрни потряс кулаком.
— Точно.
Спенсер сказал:
— Чёрт побери, да.
— Я это горячо поддерживаю, — сказал Бобби.
Эрни выпрямился во весь рост.
— Отвали, лютик.
Спенсер сказал:
— Один за всех…
— …и все за одного, — сказал Бобби.
Хорнфлай перевёл свой пылающий взгляд на Эрни, на Спенсера, на Бобби, на Ребекку. Встретившись глазами с каждым из них и убедившись, что никто не отвёл взгляда, он откашлялся. Несмотря на голос ведущего телеигры, прозвучал он искренне и глубоко впечатлительно, когда сказал:
— Святая жуть, ну и сборище лузеров.
Он шагнул вперёд, и они синхронно шагнули назад.
— Пора вам возвращаться из Нетландии и смотреть в лицо реальности. Этот турист, который приехал в Мейпл-Гроув и позволил себя обезглавить, — сказал Хорнфлай, — не может просто остаться здесь, чтобы его нашли. Он должен исчезнуть. Знаете, как мы заставим его исчезнуть?
Амиго покачали головами. Они догадывались, как именно Хорнфлай собирается заставить мертвеца исчезнуть, но не хотели долго задерживаться на этих догадках.
Чудовище сказало:
— Мы его съедим. Под «мы» я не имею в виду вас. Нам не нужна ваша помощь, чтобы его съесть. Хотите знать, как мы его съедим?
— Не особенно, — сказал Эрни, и его амиго снова покачали головами.
— Мы съедим его прямо здесь. Это займёт не больше двух минут, может, трёх. Вам бы следовало посмотреть, потому что если вы, слабоумные задохлики, не отстанете и не займётесь своими делами, мы съедим вас точно таким же образом.
— Ого, — сказал Спенсер, глянув на наручные часы, — а я и не заметил, как поздно. Меня дома уже заждались.
— И меня тоже, — сказал Бобби. — Я и так уже далеко пересидел время, до которого мне разрешено гулять.
Эрни и Ребекка издали звуки согласия, хотя никому в их жизни не было дела, во сколько они возвращаются и возвращаются ли вообще.
Уэйн Луис Хорнфлай сказал:
— Мы любим начинать есть с макушки головы и заканчивать пальцами ног. Но поскольку этот человек уже разделён на две части, нам бы очень понравилось устроить себе какое-нибудь интермеццо — что-нибудь мягкое и подгнившее, — но, как сказали нам Rolling Stones, «You can’t always get what you want», вы не всегда получаете, что хотите. Так что между блюдами будет лишь короткая пауза.
Он вонзил зубы в череп так, словно тот был не твёрже персика, и принялся жадно пожирать мозг.
Амиго кинулись вон из павильона.