Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен.
Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение.
Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления.
Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осуществить свои дурацкие угрозы». Ему обещали, что в конце концов он поднимется и вернётся к той жизни, которую знал прежде. Эрни верил всему, что говорили ему эти ободряющие голоса; и мужской, и женский были слишком добры, заботливы и убедительны, чтобы им не поверить.
Поскольку в нынешнем своём состоянии он не спал вовсе, он, вероятно, заскучал бы, если бы не заполнял часы сочинением кантри-песен. Некоторые из них вполне могли стать хитами; даже если бы этого не случилось, их всё равно стоило написать, потому что они наверняка вывели бы из себя его мать. Чтобы сочинять тексты, ему не нужны были ни ручка, ни бумага; чтобы складывать мелодии — ни гитара, ни пианино. У него был абсолютный слух: стоило ему подумать о нотах, и он их слышал. Он видел мелодии на нотном стане, а благодаря своей эйдетической памяти мог в любой момент вызвать перед внутренним взором эти линейки и ноты. За последние несколько дней он сочинил, среди прочего, «Я выпил себя из её сердца», «Обманщики не играют в карты на небесах» и «Накрой мой гроб звёздно-полосатым флагом».