Закусочная «Раскидистые дубы» была залита тёплым светом. Всё вокруг сияло чистотой — если не по меркам Ребекки, то уж точно по меркам девяноста девяти процентов посетителей, которые — можете не сомневаться — и сами были чистыми людьми. Помимо кабинок, в одной из которых сидели амиго, здесь были столы и стулья на хромированных ножках, сохранившиеся с тех времён, когда производители ещё знали, какими должны быть столы и стулья; казалось, по ним можно проехать на танке, и ремонт понадобится только танку.
На длинной стойке с высокими табуретами для одиноких посетителей под стеклянными колпаками, словно священные реликвии, возвышались домашние торты и пироги. Воздух был пропитан ароматом свежезаваренного кофе и смешением аппетитных запахов.
Бобби не хотел возвращаться в Мейпл-Гроув, но уж если ради Эрни ему пришлось приехать домой, то взрослым быть здесь было всё-таки лучше, чем подростком. В те времена он бы ни за что не стал есть в этой закусочной, потому что двое здешних завсегдатаев-учителей — тренер по футболу и преподаватель труда — умели язвить в адрес ботанов ничуть не хуже любых школьников из популярной компании. Хорошо всё-таки стать взрослым.
— Я бы с удовольствием написал это место, — сказал Спенсер. — Передал бы это ощущение безвременья.
— Так почему не напишешь? — спросил Бобби.
— Ну, писать я могу только тогда, когда на меня находит состояние фуги, а это бывает исключительно у меня в мастерской. И ты, может, забыл, но рисую я отвратительно.
— Не будь к себе так строг, милый, — сказала Ребекка, протирая стол влажной салфеткой.
Официантка по имени Фло приняла у них заказ, и они позавтракали — технически для Бобби это был уже второй завтрак: он всегда ел так, будто умирает с голоду, и при этом не прибавлял ни унции. О еде достаточно сказать одно: она была восхитительна, предлагая жиры и сахара в самых разнообразных видах.
— Скорее всего, он соврал насчёт того, что не с другой планеты, — сказал Спенсер, когда они вслух перебрали прочие подробности возвращённого воспоминания.
— Я так не думаю, — ответил Бобби. — Он многое скрывал, но не производил впечатления лжеца. Смотрел прямо в глаза, и то, что он всё-таки сказал, казалось внутренне непротиворечивым. В нём было что-то очень… земное. И потом, у гостя из другой галактики вряд ли было бы имя вроде Уэйна Луиса Хорнфлая.
— Звучит как имя серийного убийцы, — заметила Ребекка, счищая влажной салфеткой пятно яичного желтка с пустой тарелки. — У них обычно три имени, и в них есть определённый ритм. Настоящее имя Джудифейса было Джон Уиллард Айронфорк.
— Вот именно, — сказал Бобби. — Разве не должен был бы инопланетянин называться как-нибудь вроде Балдара, или Клаату, или Йоды?
— А может, — предположил Спенсер, — это инопланетянин, который хочет быть серийным убийцей по земному образцу.
Бобби покачал головой.
— Он вообще не хочет быть человеком ни в каком смысле. Помнишь, он ведь правда очень, очень ненавидит человечество.
Спенсер воспринял это как подтверждение своей теории.
— Ну вот видишь. Значит, он притворяется человеком, чтобы быть серийным убийцей и прикончить как можно больше нас.
— Тебе не кажется, что это уж слишком мудрёно? — спросила Ребекка, полируя свои приборы. — Сосредоточьтесь лучше на деталях того, что он сказал. Кто или что такие Альфа и Бета? Что Альфа делает на третьем этаже мемориальной окружной больницы? Тогда, в те годы, мы вообще пытались это выяснить? По-моему, нет.
— А что тут выяснять? — сказал Спенсер. — Альфа, Бета, третий этаж. Тут и выяснять-то нечего. Никакой конкретики.
Бобби никогда не раздражался на своих амиго. Даже спустя столько лет его по-прежнему раздражало только всё остальное человечество. С любовью он сказал:
— Ладно, ладно. Послушайте, ребята, мы не можем просто сидеть и ждать, пока очередное возвращённое воспоминание подскажет нам, что делать. Мы все знаем, что нам нужно сделать.
— Навестить пастора Ларри, — сказал Спенсер, — и допросить его к чёртовой матери.
— Меня это устраивает, — сказала Ребекка, убирая пачку влажных салфеток. По крайней мере Бобби показалось, что её навязчивость становится слабее: ей не захотелось сидеть за столом до тех пор, пока Фло не уберёт посуду, чтобы потом ещё раз всё протереть. — Но прежде чем прижать преподобного, я думаю, нужно проверить Эрни. Он уже больше двенадцати часов пролежал в этом сиденье у окна.
— С ним всё в порядке. Он либо в анабиозе, либо мёртв, — сказал Бобби. Как уже было установлено, из амиго он был наименее сентиментальным, но всё же следует понимать: при этом он оставался хорошим и заботливым человеком.
Они оставили Фло чаевые в пятьдесят процентов, потому что она была из тех женщин, которых им хотелось бы иметь матерью, расплатились за завтрак у кассы впереди и вышли наружу — прямо в некое подобие ада.