Один у себя в номере, уже приняв душ и одевшись к новому дню, Бобби Шэмрок съел бесплатный континентальный завтрак, который предлагался в мотеле. Завтрак оказался маленькой сдобной булочкой с изюмом и белой глазурью, поданной на бумажной тарелочке, затянутой пищевой плёнкой. Сладкая булка ему была не нужна, но, оставь он её нетронутой, администрация могла бы обидеться. А если и было на свете что-то, чего Бобби не любил делать, — вообще-то таких вещей было немало, — так это обижать человека, который хотел как лучше.
Он съел сухую, безвкусную булочку стоя в ванной, чтобы крошки сыпались в раковину, откуда их можно было смыть водой. Потом он вытер раковину горстью бумажных салфеток Kleenex. Влажные салфетки он завернул в плёнку и выбросил вместе с бумажной тарелкой, которую предварительно сполоснул. Бобби был немного помешан на аккуратности. До мизофобии — страха перед грязью — или атаксиофобии — страха перед беспорядком, — до чего, как ему порой казалось, недалеко было Ребекке, он, возможно, всё-таки не доходил, но свои заскоки у него определённо имелись.
Амиго договорились встретиться в закусочной рядом с мотелем в 7:30. Сейчас было семь. Бобби не любил сидеть в комнате с неубранной постелью. После того как он исправил эту проблему, кровать стала выглядеть так, будто он спал на полу.
Убить оставалось двадцать минут, и он сел в единственное кресло в номере, неожиданно припомнив визит в пасторский дом церкви Святого Марка — воспоминание, которое до сих пор как будто было начисто выбелено из его памяти.
* * *
После той давней субботы, когда амиго весь день ходили за пастором Ларри по Мейпл-Гроуву, так и не найдя ни малейшей зацепки, объясняющей, почему в церковном подвале оказались чудовища, они ещё твёрже вознамерились выяснить, чем же таким зловещим может заниматься этот священнослужитель. Они решили пойти на воскресную утреннюю службу в церковь Святого Марка — а вдруг снизойдёт какое-нибудь откровение. Эрни, как участник хора, уже несколько дней репетировал гимны, намеченные на это воскресенье, исключительно затем, чтобы действовать матери на нервы; как бы она ни бесилась из-за того, что он пошёл в церковь, тишине она всё равно была бы благодарна. Спенсер жил один в доме своего отца, так что мог делать что хотел и ходить куда хотел. По выходным у бабушки и дедушки Ребекки появлялось больше времени друг на друга; они предпочитали, чтобы она почти весь день не бывала дома. Её отсутствие давало им возможность ещё усерднее поддерживать иллюзию влюблённой парочки, одновременно оттачивая взаимную ненависть, придумывая всё более тонкие и всё более ядовитые словесные шпильки и злые проделки. Адам и Эвелин Пинчбеки, взяв Бобби в приёмную семью, по сути позволили ему воспитывать себя самому и жить как ему хочется, потому что вводить какие-либо правила потребовало бы от них разговоров, а эта деятельность, похоже, слишком быстро их утомляла.
Пока Эрни гордо стоял вместе с остальными певчими в хоровом отсеке между алтарной оградой и пресвитерием, трое его амиго сидели рядом на самой задней скамье. На собравшихся прихожан они смотрели с глубоким недоверием, настороженно высматривая что-нибудь подозрительное. Что именно должно было бы показаться подозрительным, они не знали, но верили: увидят — поймут.
Большую часть внимания они уделяли пастору Ларри, который плыл сквозь службу, точно облако эктоплазмы, слепленное в человеческую фигуру и занятое каким-то выходцем с того света. После проповеди он сделал несколько объявлений, и одно из них буквально наэлектризовало амиго. Уже сегодня днём преподобный собирался уехать на север штата — навестить сестру и присмотреть за её кошками, пока та будет оправляться после назначенной на вторник зубной операции. Вернуться он рассчитывал в среду, хотя, в зависимости от того, не разовьётся ли у неё мучительное воспаление дёсен, мог задержаться и до четверга. На случай если во время его отсутствия кто-нибудь из прихожан умрёт, была достигнута договорённость с преподобным Алимом Робинсоном из Северной баптистской церкви: тот проведёт службу в более или менее лютеранском духе и утешит семью и друзей покойного.
Само собой разумеется — хотя ради ясности повествования всё равно стоит это проговорить, — вскоре после наступления темноты четверо амиго собрались под дубом на кладбище по соседству с пасторским домом. Несомненно, когда-то на его ветвях вешали конокрадов и кого похуже, но теперь на них не болталось уже ни одного украшения праведного возмездия. Амиго были взволнованы, безумно взволнованы — так, как умеют волноваться подростки, когда делают нечто запретное, убедив себя, что в данном случае это вполне оправданно.
Никакая стена, ограда или живая изгородь не отделяла кладбище от территории пасторского дома. Пробираться к задней двери через Мертвоград было безопаснее, чем подходить с улицы: риск быть замеченными почти сводился к нулю.
Пасторский дом не был тёмным. Свет горел в двух окнах наверху, а ещё в передней комнате на первом этаже и на кухне.
Амиго это ничуть не смущало. За два года в хоре и целый год в роли образцового алтарника — в течение которого мать пыталась посадить его на риталин — Эрни изучил всё, что касалось Святого Марка. Он знал, что система безопасности запрограммирована включать свет, когда дома никого нет, создавая видимость, будто кто-то внутри всё же находится. Наличие здесь охранной системы, при том что в самой церкви её не было, препятствием не являлось. Она срабатывала только по периметру, без датчиков движения, а простой код отключения был 1-1-1-3.
При всей своей гиковости амиго дураками не были. Если бы они вошли в пасторский дом все вместе и вопреки всяким ожиданиям наткнулись бы там на кого-то, то, по меньшей мере, один из четырёх, скорее всего, попался бы; а вот одиночный лазутчик почти наверняка ушёл бы невредимым. Трое друзей сошлись на том, что первым внутрь должен пойти Бобби и осмотреться, прежде чем за ним последуют остальные. У самого Бобби мнение было иное, но с решением он смирился. Хотя он и отрицал, что у него есть какая-то харизма, и вообще ненавидел всю эту идею, он давно понял: люди ждут от него того, чего не ждут от других. Он старался разочаровать как можно больше людей, не успев при этом никого обидеть, — в том числе девушек, которые подмигивали ему так, словно между ними существовал какой-то секрет, — но своим амиго он отказать не мог: только они и были ему семьёй. По документам его приёмными родителями числились Пинчбеки, однако Адам и Эвелин были… пустыми, неразговорчивыми; о них он знал немногим больше, чем о любых двух незнакомцах, которых мог встретить на улице.
И вот, оставив амиго среди надгробий, он подошёл к чёрному ходу пасторского дома, поднялся по ступенькам крыльца и заглянул через окно в освещённую кухню, где никого не было. Годы пройдут, прежде чем он узнает о полицейских пистолетах для отпирания замков. Но Бобби с детства был мальчиком любознательным, самоучкой, интересовался самыми странными предметами — и к их числу относились приёмы профессиональных взломщиков.
Не стоит думать о Бобби хуже из-за того, куда заводило его любопытство. Он вовсе не собирался никого обкрадывать. Вором он не был. Мальчишка может увлекаться ядерной физикой, вовсе не собираясь взрывать цивилизацию, хотя, если вы знаете такого мальчишку, присматривать за ним всё же не помешает.
Как бы то ни было, если бы Бобби не умел проникать в дом тихо, а единственным его вариантом было бы разбить окно, что могло привлечь нежелательное внимание, он не остался бы торчать на заднем крыльце. История закончилась бы прямо здесь, и многие из вас испытали бы неудовлетворение, а возможно, и гнев.
Подготовившись к этой вылазке, он принёс с собой рулон синей малярной ленты. Этот материал легко рвался руками. Ленту нашли в гаражной мастерской отца Спенсера, среди инструментов и припасов, которые тот ещё не успел распродать. От Ребекки достался стеклорез — его когда-то купила её бабушка Рут, когда подумывала заняться витражами. Но Рут отказалась от своих витражных устремлений, поняв, что любое хобби отнимет у неё слишком много времени, а значит, его останется меньше на приторно-сладкие ядовитые перепалки и злые проделки, делавшие золотые годы брака столь отрадными.
В верхней половине задней двери пасторского дома имелись четыре маленьких стеклянных квадрата. Работая без перчаток, потому что никаких отпечатков его пальцев ни в какой картотеке не было, Бобби оторвал от рулона полосы ленты и заклеил стекло, ближайшее к замку. Затем стеклорезом провёл по стеклу по всем четырём сторонам. Потом добавил ещё один слой ленты, сделав из него петлю и закрепив стеклянный квадрат за нижнюю перекладину рамы. Когда он резко ударил локтем по заклеенному стеклу, оно с мягким дзинь треснуло по намеченной линии. Не разлетевшись и не упав на пол, квадрат стекла откинулся вниз и внутрь на своей петле.
Бобби просунул руку в образовавшееся отверстие, нащупал поворотный фиксатор засова и отпер дверь. Едва он ступил на кухню, из панели сигнализации на стене справа от двери донеслась музыкальная трель. Эта приятная, почти приветливая мелодия предупреждала его, что у него есть минута, чтобы ввести код отключения, иначе сработает тревога. Он набрал на клавиатуре 1-1-1-3, и трель смолкла.
Сердце его охватил прилив торжествующего восторга. Он оглядел кухню, расплывшись в довольной улыбке. Но спустя мгновение понял: увидь кто-нибудь эту реакцию, легко решил бы, будто он стремительно катится к преступной жизни, хотя на самом деле закон он весьма уважал. Вдруг ему стало казаться, будто на него смотрят тысячи глаз, будто его судят люди, которые, с одной стороны, поняли бы его законопослушную натуру, а с другой — всё равно осудили бы за содеянное, даже если бы им самым недвусмысленным образом объяснили, что он не вор. Это жутковатое чувство становилось всё сильнее, сильнее, пока он не задумался, не потому ли он всё ещё стоит на кухне, что на самом деле просто трусит, боясь того, что может найти в этом доме.
Разумеется, никто за ним не наблюдал. Никакая невидимая публика не следила за каждым его шагом. Разозлившись на собственную нерешительность, он велел себе перейти к быстрому осмотру помещений. Убедившись, что в доме никого нет, он по рации позовёт троих амиго, чтобы те присоединились к более тщательному обыску.
Он обошёл первый этаж. Поскольку луч фонарика, метавшийся по комнатам, мог показаться подозрительным прохожим на Уинклер-стрит, он смело включал свет всюду, где царила темнота.
И хотя становиться вором, когда вырастет, он не собирался — нисколько, что бы там ни думали некоторые недобрые люди, — по лестнице он поднялся с быстротой, ловкостью и бесшумностью вора-домушника.
На втором этаже он обнаружил то же, что и внизу: никого. Наконец он дошёл до комнаты, окна которой были залиты светом ещё до того, как он проник в дом. Он открыл дверь, вошёл — и увидел библиотеку: от пола до потолка вдоль всех стен тянулись полки, заставленные книгами.
Посреди комнаты стояло огромное, на вид очень удобное кресло, обитое тёмно-бордовой кожей. Рядом находились такой же пуфик для ног, маленький столик и лампа для чтения.
Но самым интересным в комнате был человек, сидевший в кресле, положив ноги на пуфик. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на него, — размеры. Поскольку ни весов, ни рулетки у Бобби при себе не было, он мог лишь прикинуть, что ростом этот человек около шести с половиной футов, а весит фунтов двести пятьдесят.
Его одежда заслуживала не меньшего внимания, чем его габариты. На нём были подбитые гвоздями ботинки, которые испортили бы любой пол без ковра, если бы он по нему прошёлся. Джинсы, заправленные в эти ботинки, казались сшитыми из более грубой джинсовой ткани, чем та, из которой делают Levi’s или 7 For All Mankind. Красно-чёрно-зелёная клетчатая рубаха была закатана до середины могучих предплечий. На шее висела цепочка из мелких звеньев ржавого железа, а на ней — коготь гризли длиной дюйма в три-четыре. Венчала это странное существо тёмно-синяя вязаная шапка, сидевшая на голове, как рабочая корона.
Бобби вспомнился легендарный лесоруб Пол Баньян, и он почти готов был поверить, что на заднем дворе его ждёт громадный синий бык.
Это воплощение американского фольклорного героя продолжало читать, несмотря на то что ему помешал незваный гость, будто книга настолько его захватила, что он твёрдо решил дочитать главу до конца, прежде чем отложить том.
Бобби знал, что ему надо развернуться и бежать, но не мог сдвинуться с места. Великан действовал на него так, что он, наверное, обмочился бы от страха, если бы, вопреки собственным словам, всё-таки не обладал достаточной харизмой, чтобы сохранить самообладание и достоинство. Эта гротескная фигура в кресле наполняла его парализующим ужасом, природу которого он не мог объяснить сразу.
Если в том, чтобы оцепенеть от страха, и было что-то хорошее, так это то, что у него появилось время разобраться, чем именно вызван столь глубокий ужас.
Помимо массивности в этом человеке было и нечто чужеродное. Нечто ненормальное, неестественное, отклоняющееся, странное, ни на что не похожее. Нечто враждебное, горькое, ядовитое. Нечто злобное, злокачественное, отравляющее. Бобби почти мог назвать то, что именно в великане пугало его сильнее всего, но единственно верное слово ускользало. Грязный? Чёрные волосы здоровяка были жирными и спутанными. Лицо покрывали сажистые пятна. Зубы — зелёные, а в промежутках между ними темнели тёмные отложения. Костяшки пальцев и ногти были забиты грязью. Одежду носили так долго, не стирая, что ткань обвисла и словно выдохлась. Но нет. Не сама по себе грязь делала его таким жутким. Глаза? Они были зелёные с оранжевыми прожилками — а может, наоборот, оранжевые с зелёными прожилками. Бобби видел голубые глаза с зелёными вкраплениями и серые с голубыми, но таких не видел никогда. И всё же нет. Не глаза были в нём самым тревожным. Волосы? Щетина на лице выглядела не как борода, а как нечто иное, не имеющее названия в этом мире; каждый волосок подрагивал, словно был отдельным существом с собственной жизнью, растущим не из лица, а на лице. Волоски в бровях непрерывно, медленно шевелились. Волосы на голове тоже едва заметно двигались — не так, будто по ним маршировали полчища вшей, а так, словно сами волосы были подвижны и всё время очень осторожно что-то искали. Нет, нет. И не волосы тоже.
Самое страшное свойство этого странного человека — то, что способно было сковать любого ледяным ужасом, — ускользало от Бобби до тех пор, пока великан не закрыл книгу, не положил её на столик рядом и не обратил внимания на посетителя. Мы вправе были бы ожидать, что у подобного видения окажется глубокий, рокочущий голос — такой же или почти такой же, как у Джудифейса и прочих чудовищных убийц, прорезавших себе путь через несчётные фильмы; именно этого ожидал и Бобби. Но вместо этого у великана оказался хорошо поставленный, живой голос ведущего телевикторины.
— Ну здравствуй, молодой человек, Роберт Шэмрок, Бобби, Бобби-Шэм для друзей.
Поражённый, Бобби сказал:
— Вы знаете, как меня зовут.
Всё так же сидя в кресле, но напряжённый, как тарантул, готовый прыгнуть на длину в десять собственных тел, чтобы схватить добычу, любитель книг ответил:
— Приза за это наблюдение ты не получишь, Боб, Роб, Робби, Роберто.
Хотя голос у великана был бодрый, сквозь его слова тянулась ниточка издёвки, а в дьявольских глазах почти курилась ненависть.
Ужас Бобби не ослабевал. Теперь он уловил терпкий, но в то же время органический запах — самую сущность чуждости.
— Вы знаете моё имя, а я вашего не знаю.
— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай.