Ребекка смело въехала на подъездную дорожку у дома Эрни, а Спенсер и Бобби предусмотрительно оставили свои машины в полуквартале отсюда.
Дом Эрни Хернишена, двухэтажный викторианский особняк, высился с той горделивостью, с какой идёт под всеми парусами фрегат; на нём было столько вычурной резьбы и декоративных деталей, что, будь это корабль в море, он бы затонул. Гараж стоял отдельно, но Бобби и Спенсер сумели пронести своего амиго за дом и ввести через кухонную дверь, которую Ребекка отперла одним из ключей на связке, найденной в кармане куртки Эрни. Живые изгороди здесь были такие высокие, а деревья так густо покрыты листвой, что никто из соседей не мог бы заметить их, пока они занимались своим подозрительным делом.
Они пронесли его через кухню в холл. Дверь в кабинет стояла открытой. Там они усадили Эрни в одно из кресел, рядом с пианино; за его спиной на стене висела коллекция гитар.
Бобби вообще нелегко поддавался чувствам. По мнению критиков, когда в его книгах наступали эмоциональные сцены, переживания персонажей были выписаны тонко и убедительно. Он много размышлял о том, почему умеет так выразительно писать о сильных чувствах, но сам почти никогда им не поддаётся. Сперва он пришёл к выводу, что это не врождённое свойство и не результат сознательного решения всегда и во всём оставаться стоиком. С младенчества он был обречён на общество своих флегматичных приёмных родителей, Адама и Эвелин Пинчбек. Давным-давно Спенсер окрестил их «мистером и миссис Картошкой», потому что они были почти столь же молчаливы и едва ли более выразительны, чем подземные клубни. После долгих размышлений Бобби решил, что, будучи выросшим в жутковатой тишине и вялой атмосфере дома Пинчбеков, он неизбежно научился подавлять самые сильные свои чувства; вероятно, именно поэтому и стал писателем — чтобы выражать их через персонажей своей прозы.
Но здесь, в кабинете Эрни, рядом с любимым амиго, Бобби-Шэм пережил миг, когда сбросил с себя нездоровое влияние Пинчбеков. Его захлестнула тоска при виде Эрни в кресле — поникшего, как мешок кукурузной муки, с по-прежнему закрытыми глазами и бессильно отвисшим ртом, будто он пообщался с политиками и заразился их идиотизмом; он был лишён достоинства; даже если он жив и пребывает в анабиозе, будущего у него может не быть; жены и детей, которые бы скорбели о его беде, у него нет; мать у него ведьма; словом, его состояние было таким жалким, что для описания всех связанных с ним обстоятельств понадобилось чрезвычайное и неразумное количество точек с запятой. У Бобби ослабели ноги, сжало грудь, рот размяк от сочувствия, глаза защипало от непролитых слёз — а потом всё прошло.
— Ладно, давайте найдём место, где его можно спрятать, пока он не вернётся, — сказала Ребекка.
— Интересно, где именно, — сказал Спенсер.
Его слова, похоже, озадачили Ребекку.
— Где-нибудь в доме. Потому мы сюда и приехали.
— Нет. Я про другое: откуда именно он вернётся? Это меня немного пугает. Тебя это не тревожит?
— Нет, — сказал Бобби, а Ребекка промолчала.
— А что, если он вернётся и это будет уже не Эрни? — спросил Спенсер.
— Это будет Эрни, — твёрдо сказала Ребекка.
— А если нет?
— На такой случай и существуют серебряные пули, — сказал Бобби.
— Это не смешно.
— Я и не шутил, — ответил Бобби. — А теперь давайте найдём, куда его пристроить, и уберёмся отсюда, пока не объявилась Бритта.
Все комнаты были обставлены в буйном контрасте с викторианской архитектурой — в том, что Эрни называл интерьером «чтобы мать завопила». По сути, это был насыщенный юго-западный стиль. Стулья из сосны, мебель из ветвей, яркие настенные навахские ткани, навахские ковры, красивые пледы Pendleton, переброшенные через подлокотники кресел и диванов на случай прохладных ночей, ярко раскрашенные трастеро с распахнутыми дверцами, где были выставлены коллекции медных и латунных пепельниц в виде ковбойских шляп, керамика пуэбло, поразительное разнообразие фигурных серебряных застёжек для галстуков боло и многое другое.
В конце концов они вернулись в гостиную, где красивое эркерное окно со скошенными стеклянными стёклами выходило на переднее крыльцо. Они оставили откинутой вверх крышку сиденья у окна, открыв двухфутовое пространство для хранения — более чем достаточное, чтобы уместить тело. Эрни специально заказал портьеры из одеял Beacon с паниндейскими геометрическими узорами, и Ребекка стянула их шнуром. Бобби и Спенсер принесли из спальни несколько одеял, чтобы выстлать это место.
Когда они перенесли туда своего обмякшего амиго из кабинета и уложили в ящик под сиденьем у окна, Спенсер сказал:
— Надеюсь, он сможет там дышать.
— Он не дышит, — напомнила Ребекка. — Жизненных признаков нет.
— Но если он вернётся и очнётся, пока нас не будет, ему ведь понадобится дышать.
— Это же не герметичное пространство, — сказал Бобби. — Да и вообще, он просто поднимет крышку и выберется.
Спенсер поморщился. Морщиться он умел очень хорошо. Он усердно упражнялся в этом искусстве. Это было одно из немногих выражений лица, которое на вернисажах производило впечатление на богатых коллекционеров и убеждало их, что перед ними творческая сила, с которой следует считаться.
— Когда я ехал сюда из Чикаго, мне и в голову не приходило, что придётся таскать беднягу Эрни с места на место, лишь бы он не попал в руки гробовщика.
— А по-моему, именно такого я и ожидал, — возразил Бобби. — Разве тебе это не напоминает старые добрые времена? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать, хоть и не понимаю почему.
— Что дальше? — спросил Спенсер.
— Не думаю, что это зависит от нас. У меня ощущение, что дерьмо и дальше будет валиться на нас с той же скоростью, с какой мы успеваем с ним справляться. Так что, ради бога, не впадай в состояние фуги и не начинай писать то, чего сам не понимаешь.
— Чтобы это случилось, я должен быть у себя в мастерской, с кистью в руке. Да и то не всегда.
Ребекка закрыла крышку сиденья у окна и поморщилась, глядя на портьеры, — хотя и не так выразительно, как только что морщился по другому поводу Спенсер.
— Может, Эрни и нужен весь этот антураж, чтобы сочинять свои песни, но для меня тут чересчур много вестерна. И я хочу есть.
Спенсер предложил оставить прокатные машины у мотеля и поехать ужинать на его внедорожнике.
— Как насчёт пиццерии «У Адорно»?
Ребекка улыбнулась.
— Прямо как в старые времена — если она ещё работает.
— Судя по тому, что я видел, работает. В Мейпл-Гроуве мало что меняется.
Глядя на закрытую крышку сиденья у окна, Бобби-Шэм услышал, как сам говорит необычайно мягким, совсем не свойственным ему тоном. В голосе его даже дрожало чувство.
— Как-то неправильно оставлять его здесь одного.
Каждый из этих амиго в какой-то мере закалился, пробиваясь к успеху в беспощадных мирах кино, искусства и литературы, где зависть была повальной болезнью, а вторая по распространённости причина карьерной смерти — удар в спину — уступала лишь первой: удару в грудь с улыбкой на лице. И поскольку Ребекка поднялась именно через жестокую киноиндустрию, она, конечно, была самой жёсткой и практичной из троих, а недавний приступ внезапного просветления заставил её осознать это с особенной остротой.
Хотя она любила Эрни, в оценке их положения она была беспощадно прямой.
— Каждый из нас был один с тех пор, как мы тогда разошлись, и каждый был один ещё до того, как мы вообще стали амиго. То, что один из нас сейчас один, — ничего нового.