Пока Ребекка и Бобби готовили Эрни к перемещению в какое-нибудь укромное место, где его не нашёл бы ни один похоронщик, Спенсер отправился на поиски инвалидного кресла и очень скоро ввязался в спор о шляпах.
Ему вовсе не хотелось ввязываться в спор о шляпах. Кому бы захотелось? Просто иногда так бывает, когда сходятся два человека — незнакомых друг другу, — один с неколебимыми убеждениями, а другой спешит по неотложному делу и потому не расположен терпеть дураков.
Этого досадного отвлечения не случилось бы, будь мемориальная окружная больница так же основательно укомплектована инвалидными креслами, как рассчитывал Спенсер. При таком изобилии хромых, калечных и немощных больница должна быть буквально завалена инвалидными креслами. Особенно сейчас, в час ужина, когда пациенты лежат у себя в кроватях, тянут еду через соломинки, давятся плохо пережёванной курятиной или настолько одурманены лекарствами и растеряны, что пытаются есть желе пальцами. Позже, во время посещений, ещё можно было бы ожидать, что они станут выкатываться из своих палат, стараясь избежать родственников, явившихся отчитывать их за дурные привычки, доведшие их до больницы, — но только не сейчас, когда на десерт дают пудинг.
Большинство людей считали, что пудинг — едва ли не единственная приятная вещь в больнице, но Спенсер не любил пудинг до такой степени, что точнее было бы сказать: терпеть его не мог. Он предпочёл бы пудингу операцию на грудной клетке. Исключение составлял крем-брюле. Крем-брюле он обожал. Впрочем, если бы вы в хорошем французском ресторане назвали крем-брюле «пудингом», то вполне заслужили бы, чтобы шеф-повар лично подошёл к столику и отлупил вас большой лопаткой.
Спенсер внезапно почувствовал голод, но был уверен, что ни в мемориальной окружной больнице, ни в какой-либо другой больнице Соединённых Штатов крем-брюле ему не предложат. Он уже подумывал подойти к посту медсестёр и спросить про инвалидное кресло, но вовремя удержался, потому что не представлял себе, как продолжить разговор, если медсестра спросит, для кого ему оно нужно. Он сильно сомневался, что ему пойдут навстречу, если он скажет: Мёртвому из палаты 340. Ужинать он не может, по телевизору ничего интересного не показывают, вот я и решил прокатить его по этажу, пусть на других пациентов посмотрит. Лучшего объяснения он придумать не мог, и это наводило на мысль, что Бритта Хернишен, пожалуй, была права, утверждая, что художник, работающий в визуальной среде, вряд ли бывает особенно одарён словами.
Поэтому он зигзагами двинулся по обеим сторонам главного коридора третьего этажа, заглядывая в палату за палатой в поисках незанятого инвалидного кресла, которое можно было бы реквизировать ради спасения Эрни от грядущего бальзамирования. Уже начиная думать, что им придётся спускать своего не-мёртвого амиго из окна на самодельной верёвке из простыней, он обнаружил именно то средство передвижения, которое ему было нужно, — в палате 315.
Палата была двухместная. Пациент у дальней от двери койки лежал без сознания и питался через капельницу, поэтому больничная рубашка у него не была заляпана едой, и в любом случае он был не в том состоянии, чтобы возражать, даже если бы кто-то вытащил из-под него саму кровать.
Судя по имеющимся уликам, пациента у ближней к двери койки друзья звали Буч. К изголовью его кровати были привязаны три ярких гелиевых шарика из блестящей фольги. На первых двух было написано: «Выздоравливай, Буч» и «Любим тебя, Буч». На третьем красовалось красное сердце и имя «Буч».
Когда вошёл Спенсер, верхняя часть кровати была поднята, и Буч сидел, уставившись на содержимое своего подноса с ужином так, словно и задавленную на дороге падаль находил аппетитнее.
Буч ничуть не походил на человека, который, по чьему бы то ни было мнению, мог бы преподавать балет или играть на флейте в оркестре. Руки у него были мощнее медвежьих, хоть и несколько менее волосатые. Грудь казалась такой необъятной, что он мог бы отдать половину её для пересадки какому-нибудь тщедушному человеку и всё равно не сумел бы найти себе рубашку по размеру. Поскольку шея у него была такой же широкой, как бритый череп, голова напоминала миномётный снаряд, приваренный к плечам. Лицо у него, возможно, было бы даже приятным, если бы он не хмурился и если бы сама эта хмурость не навевала образов средневековых палачей в чёрных кожаных штанах и жилетах, размахивающих огромными топорами с бритвенно-острыми лезвиями.
Хотя кресло принадлежало больнице, а не пациенту, и хотя медсестра наверняка принесла бы другое, стоило попросить, Спенсер был достаточно запуган внешностью Буча и потому вежливо осведомился:
— Можно я ненадолго его возьму? На минутку. На две, на три. Быстренько прокачу одного друга.
Хмурое неодобрение на лице Буча сменилось столь же напряжённой озадаченностью. Вместо того чтобы ответить на просьбу Спенсера, он задал свой собственный вопрос грубым голосом:
— А это ещё что за шляпа?
Одетый, как и всегда, в один и тот же наряд, принц галерей Дустерхайта, примерно так же, как покойный писатель Том Вулф неизменно появлялся в белых костюмах-тройках, Спенсер обычно вообще не думал о том, что на нём надето. За долгие годы фетровая шляпа с круглой тульей и заломленными полями почти стала продолжением его головы. Он часто просто забывал, что она на нём. Поэтому он сказал:
— Шляпа? Шляпа? Какая шляпа?
— Какая шляпа? — озадаченность на лице Буча сменилась раздражением. — Да та шляпа, что у тебя на башке. Я такую идиотскую шляпу видел один-единственный раз — на каком-то фрике в кино.
По раздражительности Буча и его требовательному тону Спенсер решил, что этот человек привык властвовать над другими и привык, что ему подчиняются.
Можно было бы ожидать, что Спенсер Трудав вежливо объяснит: он известный художник, а в наше время знаменитым художникам, писателям и музыкантам часто советуют воспринимать одежду как часть собственной стратегии узнаваемости. Но объяснять он не стал. На миг он забыл об инвалидном кресле и перешёл в режим обороны.
Не слишком часто, но, как правило, в самый неподходящий момент Спенсер раздражался куда сильнее, чем могли бы раздражаться другие люди, став мишенью для чьего-то бездумного замечания. Если бы мы сейчас ударились в поток фрейдистской болтовни, омывающий многие современные романы, нам, вероятно, пришлось бы продираться через двадцать четыре страницы сцен о том, как мать Спенсера отправилась искать ту свободолюбивую себя, которую утратила где-то по дороге жизни, и как более тупые подростки Мейпл-Гроува травили мальчишку. Если бы мы нырнули глубоко-глубоко в психику Спенсера, мы бы узнали одну из их дразнилок: Спенсер Трудав — такой один. Мама ушла, и папа свинтил. Эй, вот фрик! Вот же фрик! И тогда нам стало бы ясно, что именно слово фрик, произнесённое Бучем, и запустило реакцию Спенсера, из-за которой он столь неудачно задержался с добычей инвалидного кресла. Избежав фрейдистской болтовни, мы узнали за один абзац то, на что в противном случае ушло бы двадцать четыре страницы, и и автору, и читателю остаётся только быть за это благодарными.
— Это не идиотская шляпа, — отрезал Спенсер. — Это, может, самая крутая шляпа на свете. Покруче любого чёртова стетсона.
Возможно, интенсивность Спенсера заставила Буча осознать, что его собственный тон был грубоват и что именно отвращение к больничному ужину побудило его сорваться самым неподобающим образом. Он сказал:
— Эй, приятель, это же просто шляпа.
Встревоженный словом фрик и всем, что стояло за этим словом для него самого, Спенсер почувствовал необходимость высказаться как можно резче:
— Это шляпа, которую Уолтер Уайт начал носить где-то в середине «Во все тяжкие», когда понял, что он крутой парень и лучше его не трогать.
— Я этот сериал не смотрел, — признался Буч. — Но, как я уже сказал, это просто шляпа.
— Это не «просто шляпа». Это шляпа со смыслом. Именно такую носил Джин Хэкмен, когда играл Попая Дойла во «Французском связном».
Примерно одного возраста, Спенсер и Буч, вероятно, имели и примерно одинаковый уровень тестостерона, а это всегда объясняет больше, чем любой фрейдизм. Когда Спенсер отказался признать, что на нём всего лишь шляпа, Буч, по-видимому, решил, что уже и так отступил от своей первоначальной критики настолько далеко, насколько мог, не уронив собственного достоинства.
— Слушай, приятель, дело ведь не в тебе, понял? И не в том, кто там носил такую шляпу в кино. Даже если бы её носил Сам Иисус, она всё равно была бы дурацкой шляпой.
Спенсер шагнул глубже в палату 315.
* * *
Если бы Эрни Хернишен был мёртв — а он мёртв не был, — всё равно было бы унизительно вывозить его из мемориальной окружной больницы в распашной больничной рубашке с открытой спиной. Хуже того: когда с него сняли уличную одежду, кто-то стащил даже трусы. Опустив боковое ограждение кровати, Ребекка и Бобби сообща перекатили Эрни на край, собираясь усадить его, и тут-то обнаружили, что у него наружу торчит голая задница.
При виде голого зада Ребекка не оскорбилась; видывала и не такое. Но мысль о том, что с милым, застенчивым Эрни обошлись так бесцеремонно, её расстроила.
— Зачем им вообще понадобилось снимать с него трусы, чтобы понять, почему он впал в кому?
— Может, заподозрили наркотики и искали следы уколов, — сказал Бобби.
— Кто колет наркотики себе в задницу? Есть масса других мест, куда легче дотянуться.
— А может, они подозревали, что тут не обошлось без злого умысла.
— Что, по округе бродит психопат, колющий людей в задницы?
— Я просто пытаюсь объяснить исчезновение трусов. Может, кто-то забрал их на память.
— Кому понадобилось бы брать его бельё на память, на память о чём?
— Какому-нибудь поклоннику песен, которые он написал. Знаешь, Ребекка, не у тебя одной случались странные истории с чокнутыми фанатами.
— Трудно поверить, что ты, автор «Фонаря слепца», не можешь придумать объяснение получше, чем сувенирные трусы.
— Учти, я очнулся в Балтиморе и летел обычным рейсом. Денёк выдался длинный. Давай уже закончим с этим. Его ведь забальзамируют независимо от того, есть на нём трусы или нет.
— Посмотри в шкафу. Может, трусы лежат там вместе с остальной одеждой, в которой его привезли.
Ребекка очень надеялась, что так оно и есть. Они и без того уже тонули в море загадок. Переживания, которые какая-то неизвестная сила смыла из их памяти. Общее ощущение, что когда-то в прошлом они имели дело с множеством людей, пребывавших в коме. Обоюдная уверенность, что Эрни, при всей своей видимой смерти, всё же не перешёл на дальний берег Смерти, а жив. Пропавшие трусы — мелочь, но сейчас Ребекке казалось, что ещё одна загадка будет уже явным перебором.
Шкаф был маленький, потому что в больницу не приезжают с двумя чемоданами прогулочной одежды. Бобби открыл дверцу и почти сразу сказал:
— Всё здесь.
— И трусы тоже?
— Да.
— Хорошо. Отлично. Слава богу. Вот и прекрасно. Надень их на него, а потом я помогу закончить одевать.
— Мы торопимся, между прочим, похоронщик уже едет. Сейчас не время для ложной стыдливости. Мы тут все амиго.
— Технически я амига. И я не хочу видеть эрнино хозяйство. Он мне как брат. Никому не хочется видеть хозяйство собственного брата. А вдруг мне когда-нибудь придётся играть монахиню? Как я убедительно сыграю монахиню, если видела хозяйство своего брата?
* * *
Не все художники — люди приветливые и безобидные; достаточно вспомнить великого живописца Караваджо, который в девятнадцать лет ранил полицейского и бежал из Милана в Рим. Там его арестовывали дюжину раз, зачастую за драки, а в 1606 году он убил человека по имени Томассони из-за спора во время теннисной игры.
Спенсер Трудав был не Караваджо. Он знал, что его искусство не столь велико, как искусство Караваджо, — он вообще не знал, что именно пишет и почему, — и, насколько ему помнилось, никого в жизни не убивал. В теннис он даже не играл. Если невежливые люди порой и раздражали его сильнее, чем следовало бы, он всё же никогда на них не нападал, хотя иногда и вступал в перепалку. Поэтому он шагнул глубже в палату 315, чтобы высказать всё, что думает, громадному волосатому типу, сидевшему в кровати, пока над его головой, похожей на миномётный снаряд, покачивались на сквозняке фольгированные гелиевые шарики.
— Так вот, эта шляпа, — сказал Спенсер, — именно такую носил Сильвестр Сталлоне в «Рокки». Ничего дурацкого в этой шляпе нет. А ваша ссылка на Иисуса ещё и невежественна, хотя бы потому, что шляпу-поркпай изобрели через тысячу семьсот лет после того, как Иисуса распяли.
Пусть мы и не одобряем чрезмерный, а возможно, и не совсем уместный гнев Спенсера, всё же мы можем понять его реакцию на критику Буча и на слово фрик. Уже написано свыше четырнадцати тысяч подростковых романов и снято не меньше эпизодов телесериалов о зле школьной травли, и потому мы отлично знаем: её последствия тянутся за жертвами всю жизнь. Мы обязаны уважать длительную муку Спенсера.
Читал ли Буч хоть одну из этих книг или видел ли хоть один из этих сериалов — неизвестно, однако, по-видимому, в нём всё же хватало проницательности и сострадания, чтобы приблизительно понять психологию человека, вломившегося в его палату с такой необычной привязанностью к собственной шляпе.
— Я забыл, что такую шляпу носил Рокки Бальбоа. А теперь вот подумал — да, много по-настоящему крутых ребят в кино носили шляпу вроде твоей. Забирай кресло.
Озадаченный, Спенсер сказал:
— Что?
— Кресло. Ты же сказал, оно тебе нужно. Оно твоё. Даже если я сумею запихнуть в себя этот ужин, никуда я всё равно не поеду. С этим пальцем на ноге.
Спенсер посмотрел на кресло, перевёл взгляд на Буча, затем на открытую дверь за его спиной, почувствовал, как лицо у него заливается краской, и сказал:
— Спасибо.
* * *
Бобби прекрасно знал, через какие унижения проходил Спенсер ещё до того, как за ним окончательно закрепилось клеймо ботана и он нашёл себе сообщество среди амиго. Жизнь Спенсера была богата унижениями ещё до развода родителей, до того, как его мать, Анджелина, взяла себе имя Констанина, потому что именно так её звали в одной из прошлых инкарнаций, до того, как его отец женился на потной стриптизёрше Венере Порифере, выступавшей по вечерам в мужском клубе на шоссе штата, за городской чертой, где не существовало ни стыда, ни законов против непристойных представлений. И всё же, при всём понимании Бобби и при всей глубокой симпатии, которую он испытывал к Спенсеру, нетерпение заставило его сказать:
— Какого чёрта Рембрандт так долго ищет инвалидное кресло в больнице? Он что, впал в состояние фуги и расписывает стену у реанимации фреской на тему терминальных заболеваний?
Сидевшая на краю кровати, где Эрни уже лежал на спине в своей уличной одежде, Ребекка сказала:
— Остынь, Шэмрок. Сейчас он придёт.
Меряя палату шагами, Бобби сказал:
— Сейчас сюда может прийти и санитар — забирать Эрни в подвал, в холодильник, до прихода похоронщика. Или, эй, может, по закону в таком случае требуется вскрытие, и коронер уже едет сюда. Будь это похоронщик, который накачает его консервантами, или коронер, который срежет верхушку черепа в поисках аневризмы, — для нашего мальчика это конец. Нам нужно убираться отсюда.
— Мы вывезем его отсюда вовремя, — сказала Ребекка. — В больнице и без того руки полны живыми, которых надо поддерживать в живых. С мёртвыми они тоже имеют дело, но это не главный пункт их повестки.
— Откуда такая уверенность? Я бы, будь я больничным администратором и вокруг валялись мертвецы, первым делом постарался бы вымести их к чёрту вон, чтобы сохранить репутацию заведения.
— Ты что, забыл? Моя героиня в «Визге» была медсестрой.
— Точно. Забыл. В финале, когда Джудифейс бензопилой отхватил руку тому копу, именно поэтому ты и знала, как спасти ему жизнь.
— Так что слушайся меня и расслабься.
Бобби продолжал ходить по палате, как нервная песчанка, мечущаяся по клетке.
— Слушай, я не придираюсь. Да, это было уже на грани правдоподобия — как ты остановила ему кровь и как он не впал в шок, — но я всё ещё держался, всё ещё верил. Но вот после того, как ты убила Джудифейса — или решила, что убила, — когда ты потащила этого двухсотфунтового копа через кукурузное поле к шоссе, а он висел на тебе всем весом...
Ребекка сказала:
— Ах, как же я любила финальную музыку. Такая вдохновляющая.
— Да, ладно, это правда. И я вполне верил, что ты его не бросишь и в себе силы найдёшь. Но вот в то, что он, потеряв столько крови и с отрубленной рукой, сумел держаться на ногах и пройти через всё это кукурузное поле, — нет, в это я не поверил.
— Ну, титры шли долго, а режиссёр не хотел уходить в чёрный экран. Ему хотелось, чтобы зритель ждал ещё одного внезапного выпада, ну, может, мама Джудифейса с воплем выскочит из кукурузы мстить — задел на сиквел. А меня всегда беспокоило другое: что мы бросили там отрубленную руку. Моя героиня ведь медсестра, и, по-моему, она обязана была прихватить эту руку в надежде, что её можно будет пришить копу обратно.
— Ты права, — сказал Бобби.
— Я знаю, что права.
— Тебе надо самой снимать кино.
— Может, когда-нибудь.
Спенсер с грохотом распахнул дверь, вкатил кресло через всю палату к кровати и сказал:
— Не спрашивайте.
* * *
Санитар, явившийся забрать тело, похоронщик с помощником, мчащиеся к больнице в катафалке, возможно, коронер, который тоже уже едет сюда, чтобы поспорить с похоронщиком за право первым заняться покойником, и медсёстры, снующие из палаты в палату, — все эти люди могли серьёзно осложнить задачу: вывезти Эрни Хернишена на первый этаж и из больницы.
Сыграв медсестру в трёх фильмах, Ребекка была вполне уверена, что сможет заболтать большинство медицинских работников. Но охранника больницы или уборщика ей играть не доводилось; если по дороге наружу они привлекут внимание кого-то такого — подозрительного типа с преувеличенным чувством собственной власти, — дело может принять неприятный оборот.
Когда Эрни усадили в кресло и одели, он всё равно выглядел мёртвым даже для амиго, которые интуитивно знали, что он жив. Ребекка пустила в ход содержимое сумочки. Она слегка провела губной помадой по его бескровным губам и нанесла лёгкие мазки румян на щёки. С растрёпанными волосами, торчавшими вокруг головы колючим нимбом, он стал похож на клоуна, которого хватил инфаркт раньше, чем он успел закончить грим. Ребекка руками пригладила волосы амиго, как смогла, Спенсер пожертвовал делу свою шляпу, а Бобби снабдил Эрни солнечными очками. Наконец Эрни перестал выглядеть совсем уж мёртвым.
Лишившись своей фирменной шляпы, Спенсер стал похож на не слишком одарённого подражателя самому себе. Художник вышел из палаты, чтобы вызвать лифт и задержать его кнопкой — в надежде, что, вопреки всем шансам, Эрни удастся вывезти отсюда без происшествий.
Пока Спенсер выполнял свою часть задания, Бобби занял место позади кресла, положив руки на рукоятки, а Ребекка встала у двери палаты 340, одной рукой держась за ручку. За дверью ждал коридор третьего этажа — сцена.
Она сказала:
— Вези его спокойно. Не торопись. Мы не должны выглядеть так, будто спасаемся бегством. Я буду с ним разговаривать на ходу. Это наш дядя Ральф из Солт-Лейк-Сити.
— Он не похож на Ральфа, — возразил Бобби.
— Моё актёрское чутьё подсказывает: на Ральфов никто не смотрит дважды.
— Из Солт-Лейк-Сити?
— Услышав «Солт-Лейк-Сити», люди сразу думают о мормонах. А мормонам люди доверяют. Не услышишь ведь про мормона-грабителя банков, про бунтующих мормонов или мормона, расстрелявшего торговый центр. Ну всё, пошли.
Ребекка распахнула дверь, и Бобби выкатил Эрни в коридор. Ребекка пошла слева от кресла. Пока что всё шло хорошо.
Когда из палаты 335 вышла медсестра и направилась к ним, Ребекка положила руку на левое плечо Эрни, ласково похлопала его и сказала:
— К понедельнику вы уже окрепнете и сможете вернуться в Солт-Лейк-Сити, дядя Ральф.
Медсестра улыбнулась Бобби так, будто ей хотелось ему подмигнуть, но она твёрдо решила соблюдать профессиональные стандарты. Услышав «Солт-Лейк-Сити», она взглянула на Ребекку.
— Nutrisystem работает. Мари Осмонд — просто прелесть. Я благодаря ей сбросила тридцать фунтов.
— А кто нет? — сказала Ребекка.
Пока медсестра шла дальше на север, а они — на юг, Бобби прибавил шагу. Когда Ребекка велела ему держаться непринуждённо, он ускорился ещё сильнее. В поворот к нише с лифтами Бобби влетел на такой скорости, что Ребекка уже почти ждала, как Эрни резко съедет набок, вывалится из кресла и растянется на полу. Но, словно он и в самом деле был мормоном, не склонным устраивать из себя зрелище, Эрни прошёл этот вираж, не уронив достоинства.
В нише было четыре кабины. Спенсер стоял в третьей, прижав палец к кнопке «удерживать дверь».
Бобби вкатил амиго Эрни в кабину, Ребекка вошла следом, и Спенсер нажал кнопку «закрыть дверь».
— Мы не участвуем в гонках на инвалидных креслах, — напомнила Ребекка Бобби.
— Ты же меня знаешь, — сказал он. — Мне надо двигаться. Когда я двигаюсь, я чувствую себя в безопасности. Чем быстрее и дальше я двигаюсь, тем безопаснее мне кажется.
— Потому и пишешь о Вермонте, мотаясь по Боснии и Борнео.
— Я не ездил на Борнео. Я ездил на Тонга. В Королевство Тонга.
— Почему дверь не закрывается? — спросила она.
Спенсер сказал:
— Срабатывает задержка безопасности.
Дверь закрылась. Когда кабина пошла вниз, Ребекка с облегчением вздохнула.
Лифт остановился на втором этаже, двери разъехались, и перед ними оказался дожидавшийся входа охранник больницы в форме — именно та деталь, которая и нужна, чтобы поддерживать напряжение в любой сцене побега. Росту в нём было примерно шесть футов два дюйма, весу — около двухсот фунтов; тяжёлое лицо, голубые глаза, твёрдые, как мрамор, излучали подозрительность и наводили на мысль, что он проходил военную службу в такой опасной стране, что даже ядовитые змеи и зубастые хищники сбежали оттуда в страхе перед людьми, которые там всем заправляли. В кабину он вошёл с таким видом, что ни при каких обстоятельствах не годился бы для комической разрядки, и после ещё одной задержки безопасности двери снова закрылись.
На правом бедре у охранника висел в кобуре пистолет.
Пятнадцать лет назад ни одному больничному охраннику не выдали бы огнестрельное оружие. В те времена люди приходили в такие благородные заведения, чтобы вылечиться от болезни, подлататься после травмы или спастись от неминуемой смерти. Тогда охранники в основном нужны были, чтобы мягко усмирять наркоманов и пьяниц, чьи повреждения были недостаточно серьёзны, чтобы отбить у них охоту к буйному поведению. Но теперь, когда во множестве юрисдикций множество наркотиков узаконены и пожираются с жадностью, когда когда-то уважаемые и уравновешенные профессионалы вроде врачей и педагогов с той же вероятностью, что и кто угодно, разражаются неистовыми политическими тирадами в соцсетях, поощряющих идиотизм, когда даже молодые медсёстры с сильными феминистскими наклонностями выкладывают обнажённые фото, словно намекая, что их тяга заботиться простирается дальше ухода за хромыми и больными, — теперь никогда не знаешь, кто явится в больницу, с какой целью и с каким оружием. Ещё через пятнадцать лет, вероятно, все лечебницы окружат высокими стенами с колючей проволокой по верху, а над ними будут беспрерывно кружить дроны с лазерным оружием.
На кармане форменной рубашки у охранника была приколота табличка с именем: Майкл З.
Когда лифт снова пошёл вниз, Майкл З. по привычке похлопал по пистолету в кобуре и поочерёдно посмотрел в глаза Спенсеру, потом Бобби, потом Ребекке. Эрни он проигнорировал — очевидно, потому что не мог вообразить угрозу в человеке на инвалидном кресле, а это заблуждение, вероятно, однажды будет стоить ему жизни.
Многие такие сотрудники — и полицейские с жетонами, и частные охранники — прекрасно умеют использовать молчание, чтобы запугать нервного подозреваемого и подтолкнуть его к саморазоблачению. Ребекка сомневалась, что Майкл З. хотел запугать именно их. Просто ему нечего было сказать.
Хотя Бобби и был отличным романистом с впечатляющим владением английским языком, его дар ограничивался письменным словом; актёрского таланта у него не было вовсе. Однако, поскольку его воспитывали эксцентричные и часто неразговорчивые Адам и Эвелин Пинчбек, Бобби нервировали затяжные паузы между людьми. И хотя спуск со второго этажа в вестибюль первого занимал от силы тридцать секунд, для него эта поездка, по-видимому, тянулась бесконечно и действовала на нервы. Словно читая по бумажке под дулом пистолета перед тысячной аудиторией, он сказал:
— К понедельнику вы уже окрепнете и сможете вернуться в Солт-Лейк-Сити, дядя Осмонд.
Возможно, у Майкла З. был слух на диалог, и он уловил тревогу, выдавшуюся в напряжённой, запинающейся подаче этих двенадцати слов. А может, ему просто показалось странным, а то и подозрительным, что «Осмонд» выступает как имя, а не фамилия. Он уставился на Бобби прищуром такой остроты, что им, пожалуй, можно было бы чистить картошку. Это, конечно, гипербола — явное и намеренное преувеличение; к тому же в лифте не было ни одной картофелины, чтобы подтвердить или опровергнуть это утверждение. Однако Бобби явно чувствовал себя так, будто его чистят, и его кошмарное выражение лица только усилило интерес охранника.
Пальцы правой руки Майкла З., которой он привычно похлопывал по пистолету, согнулись и крепче обхватили рукоять, отчего Ребекка в ужасе затаила дыхание. На самом деле шансов, что охранник застрелит Бобби-Шэма, было мало. Да, в нынешние жестокие времена стало почти стандартной практикой убивать важных персонажей уже в начале романа — да и вообще на всём его протяжении — просто ради шокового эффекта, но эта история не из таких, и рассказчик в данном случае не относится к ценности человеческой жизни легкомысленно. Разумеется, рассказчик оставляет за собой право убить кого-нибудь и гораздо позже, если того потребует логика сюжета и эмоциональная отдача для читателя, или если сам рассказчик сочтёт одного-двух персонажей раздражающими.
Привели бы новые промахи Бобби к прямому столкновению с охранником или нет — вопрос уже праздный. Иногда судьба вмешивается в безвыходную ситуацию и дарует тебе передышку, избавляя от обвинения в краже трупа, — именно это и произошло сейчас. Когда лифт прибыл на первый этаж и двери открылись, из рации, пристёгнутой к ремню охранника, раздался голос:
— Майкл, срочно в сувенирный киоск. В сувенирном киоске развивается ситуация.
Что бы ни пережил Майкл З. на прежней службе в армии или в какой-то другой опасной профессии, всё это воспитало в нём спартанское отношение к опасности. Его лицо осталось непроницаемым даже в ответ на вызов, который вполне мог означать смертельную стычку. В сувенирном киоске какой-нибудь мелкий жулик, возможно, просто воровал шоколадные батончики, а мог и накачанный наркотиками психопат держать нож у горла кассирши. И всё же Майкл З. стремительно вышел из лифта и бросился прочь, являя собой волнующий пример служебного рвения.
Вестибюль был небольшим. Кто-то приходил навестить больных, кто-то уходил от них. Одни выглядели встревоженными, другие — как люди, которых всё это тяготит, а несколько человек улыбались так, будто думали о скором наследстве. Ни один не проявил к амиго ни малейшего интереса. Наружные пневматические двери распахнулись перед ними так поспешно, словно сама больница жаждала от них избавиться.