…Я шла по коридору, когда прямо над ухом раздался короткий резкий звонок. От неожиданности я вздрогнула и чуть не выронила тяжелую хрустальную чашу с яблоками, которую несла из кухни в гостиную. Кого это принесло?

Два дня назад мы с Артуром официально сочетались браком. Все как у людей: роспись в загсе, автомобили «Волга» в цветах, лентах, с кольцами на крыше и куклами на капоте, поездка к Мавзолею, затем на Воробьевы горы, а под вечер состоялся пышный банкет в знаменитом ресторане – с икрой, крабами, свежайшими разносолами и огромным тортом на сливочном масле. Настоящем масле, не маргарине. И уж тем более в его составе отсутствовали «растительные жиры» и химические заменители: было еще далеко до тех времен, когда чистый сливочный вкус станет роскошью.

Сегодня мы собрались узким кругом, только свои. И больше никого не ждали.

Этот звонок напугал меня: он прозвучал слишком требовательно и грозно. Словно это пришли за мной! Вот сейчас в квартиру войдут четким строем «официальные лица», скажут холодно: «Пройдемте, гражданка, вы тут находитесь незаконно!» – и уведут меня под белы рученьки в казенный дом. И конец медовому месяцу, да и всему моему безмятежному существованию…

Но не открыть было нельзя. Да и вообще, я это все давно представляла в своих кошмарах, словно готовилась к провалу. Он казался мне неизбежным, ведь рано или поздно меня должны разоблачить?.. Так что придется встретиться с опасностью лицом к лицу.

Я поставила чашу с яблоками на комод, и рука сама потянулась к холодной металлической ручке на входной двери – тяжелой, литой. Эта дверь, как и во всем нашем старом доме, открывалась внутрь: так было принято в этом времени.

Домработница Раиса как-то высказалась, что входная дверь съедает площадь прихожей, мешая поставить большой шкаф для верхней одежды. «Пожарная безопасность, – строго заметил тогда Петр Дмитриевич, отец Артура, архитектор. – Чтобы, например, при пожаре пожарные смогли бы выбить дверь снаружи».

Мимоходом Петр Дмитриевич добавил, что в деревнях и снежных регионах двери тоже всегда открываются внутрь – даже если их завалит снегом, все равно получится выбраться.

Мой свекор пока еще не подозревал, что лет через десять, в лихие девяностые, многие поставят железные двери, открывающиеся наружу, чтобы злоумышленнику было сложнее их выбить.

Стоп. Но откуда я знаю об этом в 1979 году?

Так я сама прибыла сюда из будущего, с помощью машины времени! Из 2025 года. Правда, об этом знает только мой муж Артур Дельмас (ударение на последнем слоге, это французская фамилия).

…Я повернула ручку, негромко щелкнул замок. Затем я медленно, обреченно, даже покорно распахнула дверь и замерла.

На пороге с уверенным видом и открытым взглядом стоял незнакомый молодой человек. Он держал в руках букет пестрых осенних цветов, а через плечо у него был перекинут ремень гитары.

У гостя были длинные волосы соломенного цвета. Одет он был по уже уходящей моде: расклешенные джинсы, из-под замшевого пиджака песочного цвета выглядывала приталенная рубашка – так называемый батник.

– Алена? – улыбнулся молодой человек. – Привет! Узнала меня?

Гость выглядел настолько вызывающе ярко, что напоминал персонажа из кино. Только вот какого?

– Я Павел. Однокурсник Артура, – добродушно пояснил гость, заметив мое недоумение. – Хотя мы с ним учимся на разных факультетах. Пусть с опозданием и без приглашения, но хочу поздравить его и тебя со свадьбой…

Я молчала, глядя на незнакомца.

А все потому, что меня сбили с толку, заворожили его бесстыдные ласковые глаза. Зачем он здесь – этот бродячий музыкант с бесшабашной улыбкой? Почему он смотрит на меня так, будто знает некий секрет, о котором я сама еще не догадываюсь?

– Павел? – наконец очнувшись, произнесла я. – Привет, проходи, конечно…

И он переступил порог, обдав меня волной холодного осеннего воздуха.

– Это тебе. – Павел втиснул мне букет в руки, его пальцы коснулись моих.

Слишком откровенный взгляд, чересчур долгое прикосновение… Мне это не понравилось, нахлынула тревога. А вдруг гость действительно что-то знает обо мне?

– Кто пришел? – В коридор выглянул Артур.

Я видела его пять минут назад. Каждую его черту я, казалось, знала наизусть, но до сих пор мое сердце начинало биться быстрее, когда я видела мужа даже после небольшого перерыва.

Артур стоял посреди коридора, и свет от настенного бра падал на него сбоку, подчеркивая широкий разворот плеч; четкий рельеф мышц проступал сквозь ткань рубашки. В его позе сейчас не было вызова, но в ней чувствовалась спокойная сила.

Его черные волнистые волосы показались мне сейчас иссиня-черными, а темные брови выглядели еще резче на фоне белой кожи. Эту белизну оттеняла легкая щетина на щеках. Когда Артур целовал меня по утрам, она кололась – легко и будоражаще. Линия его челюсти – точеная, твердая, я часто ловила себя на том, что задерживаю на ней взгляд, когда Артур говорит. Меня завораживала и его сильная шея, и этот переход от ключиц к горлу, видный в распахнутом вороте рубашки.

Артур посмотрел на меня. Его глаза… Я все еще не могу определить их цвет. Сейчас, в боковом освещении, они отливали голубоватой сталью, холодные и прозрачные. Но я знаю, что ясным днем, на солнце, они наполнятся густой синевой.

Нос у Артура был с горбинкой, совсем не идеальный, но именно эта особенность и делала его лицо таким характерным, живым. Губы – твердые, резко очерченные. Он редко улыбался широко, чаще это лишь легкий изгиб в уголках губ, и для меня его улыбка каждый раз была подарком.

– О, Пашка, привет! – продолжил Артур, обращаясь к гостю. – А это теперь моя законная супруга, Алена, познакомься с ней в новом качестве… Проходи, Пашка, представлю тебя родителям…

Я понесла букет на кухню, спросила у Раисы, где найти вазу для цветов. Я жила в квартире Дельмасов всего два дня и еще не успела запомнить все детали их быта.

– Я сама поставлю, а ты иди к гостям, деточка, – добродушно сказала пожилая домработница, забирая у меня цветы.

Возвращаясь, я снова остановилась у входной двери в коридоре. Почему я открыла, даже не спросив, кто там? В детстве звонок означал: пришла подруга Нина или мама. Услышав знакомую трель, я сразу бросалась щелкать замками. Мама сердилась: «Не открывай, не спросив, кто там!»

А в лихие девяностые тот же звонок откровенно пугал. Я тогда представляла маньяка за дверью, прямо среди бела дня. О маньяках тогда ходило много разговоров.

Помнится, как-то раз поздним вечером в те годы приключилась недобрая история: шум в подъезде, голоса, люди в форме. Опрашивали соседей. Пока я разговаривала с милиционерами, мимо пронесли длинный черный мешок… Позже узнала: кого-то из соседей застрелили прямо через глазок, когда он спрашивал, кто там. После этого я долго боялась вообще подходить к двери.

Спустя десятилетия, в двадцать первом веке, уже я сдерживала свою старенькую маму, рвавшуюся открыть дверь при каждом звонке.

И вот сейчас, в 1979-м, этот старый страх снова ожил во мне, смешавшись с новым, куда более реальным – страхом разоблачения.

Именно поэтому мне так не хотелось возвращаться в прошлое, ведь с течением времени мне вновь предстояло пережить ненавистные девяностые… Но два момента перевесили: страстное желание спасти Артура, мою первую любовь, от гибели и возможность вернуть свою молодость. Машина времени дала мне этот шанс. Из шестидесятитрехлетней одинокой женщины я превратилась в девятнадцатилетнюю девушку, перенесшись на сорок шесть лет назад. Артура я спасла и даже стала его женой…

Я вернулась в гостиную, где в самом разгаре было чаепитие, села рядом с Артуром. Он крепко сжал мою руку под столом, словно говоря: «Я рядом, я с тобой».

Внимание всех собравшихся было привлечено к незваному гостю – Павлу.

Он в этот момент с подчеркнутой учтивостью беседовал с родителями Артура и Николая, его младшего брата:

– …Петр Дмитриевич, Мария Олеговна, позвольте еще раз поздравить! У вас замечательный сын. Артур – гордость факультета, да и всего Бауманского училища[1] без преувеличения. Его работы – настоящая сенсация. И Колька, – кивнул он в сторону Николая, – он ведь тоже подает большие надежды. Видно, в вашей семье царят настоящие ценности: жажда познания и трудолюбие!

Петр Дмитриевич был явно польщен:

– Спасибо, Павел, вы очень любезны. Артур действительно много работает. А Коля… – Он посмотрел на младшего сына с шутливой строгостью. – Ну у него все еще впереди. Хотя с одним важным направлением он уже определился. – И Петр Дмитриевич повернулся к Лене-прошлой, сидевшей рядом с Николаем.

Лена-прошлая покраснела, опустила голову, а Николай расплылся в счастливой улыбке.

Гм, кто такая эта Лена-прошлая и почему я ее так называю?

Да потому что это я, я! Она мой двойник. Или я – ее? Уже не понять, не разобраться, кто из нас настоящая. Мы с ней похожи, но не слишком.

И что же там насочиняли фантасты о нарушении пространственно-временного континуума? Ерунду они насочиняли. Ведь даже ученые не продвинулись в этом вопросе дальше теории и могли лишь строить догадки о том, что произойдет, если человек из будущего встретится со своим двойником из прошлого.

Ведь никакой континуум не нарушился, когда я оказалась в 1979 году. Я спокойно встретилась с Леной-прошлой, общалась с ней как с подругой (она, кстати, так и не узнала, кто я на самом деле), и никакого катаклизма при этом не произошло.

И эффект бабочки, описанный в знаменитом рассказе Рэя Брэдбери «И грянул гром», нам тоже вроде бы не грозил!

Я могу изменить лишь некоторые обстоятельства прошлого (спасти Артура от гибели, например), но повлиять на мировую историю в целом, просто своим появлением здесь – едва ли.

Взгляд на Лену-прошлую вызывал странные ощущения: смотреть на двойника все равно что листать альбом со своими детскими фотографиями. Это я на фото, но в то же время и не я уже…

Я ощущала эту связь с ней на физическом уровне – и одновременно острое чувство раздвоения.

– О, Николай – парень с головой! – тем временем воскликнул Павел. – Мы с ним как-то говорили о его курсовой… Очень перспективная тема. Главное – позволить себе смелые выводы и правильно расставить акценты. – Павел взял из хрустальной чаши яблоко и громко захрустел им. – Вспомнил статью в журнале «Техника – молодежи»… Прошлогодний номер, июль. Там похожий подход, но в статистической механике. Автор – Антонович, кажется. Очень толково изложено. Коль, почитай, может, натолкнет на правильную формулировку? – обратился он к Николаю. – Твоя идея – свежая, но ее нужно грамотно оформить! Не бойся подчеркнуть практическую значимость твоих исследований, пусть и гипотетических пока. Преподаватели это любят. У тебя получится, старик, главное – здоровое нахальство!

Николай загорелся:

– Антонович? Статья в журнале? Спасибо, Павел, поищу! Про практическую значимость – это мысль, а то наш преподаватель говорит, что я слишком в теорию ухожу. – Николай смотрел на Павла с растущим уважением.

Затем Павел обратился к Бабане, моей названой бабушке. Рассыпался в комплиментах мне: какая я умница-красавица, талантище – и все это плод ее мудрого воспитания. Бабаня, правда, отреагировала на его похвалы весьма сдержанно.

Потом Павел заговорил с мамой Лены-прошлой (и моей родной мамочкой, получается!), сказав, что принял ее за старшую сестру Лены. Ну что, классические повадки льстеца.

Когда Раиса внесла очередной пирог – свой знаменитый курник – и поставила его на стол, Павел обрушил шквал восхищения и на домработницу Дельмасов:

– Раечка, я в восторге, таких пирогов я не ел с детства! Тесто нежнейшее, начинка тает во рту, вы настоящая кулинарная волшебница! Секретик не откроете?

«Раечка», «секретик»! Раиса покраснела до корней седых волос, смущенно замахала руками:

– Да бросьте, Павел… Никакого секрета, по старым рецептам пекла.

Павел взял кусочек пирога, откусил, с блаженством закрыл глаза:

– М-м-м… Говорите, что никакого секрета? Да это же гастрономический шедевр!

Павел словно постоянно менял маски: был почтителен со старшими, казался своим с Колей, восхищался умениями Раисы. Это было даже больше чем лесть: Павел создавал иллюзию глубокого участия в жизни окружающих, заставляя людей чувствовать себя особенными.

Его громкий смех, хруст яблока, размашистые жесты – все это завораживало и в то же время подавляло.

А потом Павел по просьбе Марии Олеговны заиграл на гитаре, и я наконец поняла, на какого киногероя он похож. Он же вылитый Трубадур из старого детского музыкального мультфильма! Многие его персонажи были словно вырваны из этой эпохи; я уже не раз замечала, как окружающие меня люди напоминают героев того мультика.

…Мультфильм «Бременские музыканты» вышел на экраны в 1969 году и сразу стал культовым. Интересно, что даже спустя годы будут все так же перепевать музыкальные хиты из него – про луч солнца золотого и про то, как весело бродить друзьям по белу свету.

В конце первой четверти двадцать первого века станет окончательно ясно, что подобных музыкальных хитов уже никто не сочинит. Останутся лишь одни каверы старых шедевров.

В девяностые годы экраны телевизоров заполонят одни «импортные» мультики – про Чипа и Дейла, Дональда Дака, мишек Гамми, черепашек-ниндзя…

…Павел вдруг вспомнил, что хоть и явился сегодня без приглашения, но зато не с пустыми руками.

И он торжественно преподнес нам с Артуром роман Булгакова «Мастер и Маргарита» (издательство «Художественная литература», 1973 год). Ранее книга публиковалась в СССР в журнальном варианте, а позже, но тоже в советское время, в 1988 году, книгу еще раз переиздадут. Откуда тогда вдруг в двадцать первом веке возьмется убеждение, что эта книга была под запретом в СССР? И что сам Булгаков, его творчество тоже были под запретом?

Впрочем, да, эта книга шла нарасхват, ее давали почитать – всего на ночь, – были и самодельные перепечатки… Ходило по рукам еще и какое-то зарубежное, парижское издание, кстати.

А в театрах в это время шли спектакли по пьесам Булгакова, выходили фильмы по его книгам… «Иван Васильевич меняет профессию» 1973 года. А, и еще «Бег» 1970 года, «Дни Турбиных» 1976 года.

Так почему же в двадцать первом веке Булгакова будут считать запрещенным советским писателем? Наверное, причиной такого искажения служит эффект Манделы. Явление, при котором у большой группы людей сохраняются ложные воспоминания, не соответствующие реальным событиям. Проще говоря, это коллективные, но заблуждения.

Но интересный выбор для подарка молодоженам – «Мастер и Маргарита»… Павел на что-то намекает?

Вот об этом думала я, глядя на разливающегося соловьем гостя. Павел, что называется, был сегодня душой компании. Но при этом от него исходило какое-то странное напряжение.

Я почувствовала, как Артур невольно сжал мою руку чуть сильнее, когда Павел опять бросил на меня оценивающий взгляд.

А Лена-прошлая… Она сидела неподалеку, и я видела, как ее лицо потемнело, когда Николай, смеясь над шуткой Павла, нечаянно коснулся не ее, а моего плеча. Словно перепутал нас! Лена резко сжала губы и, вскинув нос, тут же демонстративно отодвинулась от Николая. Он испуганно и виновато заморгал глазами и тут же примирительным жестом робко накрыл ее руку своей.

А Павел, до этого кружившийся с гитарой вокруг стола, вдруг скользнул ко мне, наклонился и прошептал на ухо так, что его дыхание обожгло кожу:

– Ты неотразима, Алена. Твоя красота вне времени. Ты как будто из будущего, совершенно ни на кого не похожа…

От неожиданности чашка выскользнула из моих рук, разбившись о пол с оглушительным звоном. В комнате повисла тягостная тишина. Первой ее нарушила Мария Олеговна, бодро провозгласив:

– Посуда бьется к счастью!

Павел на что-то намекает? Он что-то знает? Или просто проверяет мои границы? Испуг, наверное, читался у меня на лице. Павел неотрывно смотрел на меня, и его взгляд был слишком пристальным, слишком… изучающим.

Он, отставив гитару, тут же бросился помогать убирать осколки. В какой-то момент его пальцы снова задержались на моей руке. Чрезмерно предупредительный товарищ. Да, формально все в рамках приличий, но эти мимолетные и одновременно цепкие взгляды, навязчивые прикосновения… В поведении гостя определенно таилось что-то настораживающее. Что-то опасное.

Кто он такой? Просто харизматичный балагур и дамский угодник? Или Павел действительно что-то знает обо мне? Но откуда? Артур не мог проболтаться о том, что я прибыла сюда из грядущего, в этом я была уверена абсолютно.

А что, если Павел специально следил за мной? И он в курсе, что в моей комнатушке у Бабани, где я жила до замужества с Артуром, среди книг спрятаны устройства, которые я взяла из будущего? Больше всего я опасалась за планшет. Надо бы перенести его сюда, в квартиру Дельмасов. Но тут и без того полно странных приборов – есть ли смысл складывать все яйца в одну корзину?

После общего чаепития Павел решил заглянуть в нашу с Артуром комнату: «Хочу посмотреть, как вы устроились, ребята!»

И там, когда мы остались втроем, Павел вдруг заявил, как будто забыв о моем присутствии:

– Знаешь, Артур, я все думаю о твоей дипломной работе. Твой подход к использованию энергии Солнца… Актуален ли он? Ты же в курсе, что уже существуют солнечные батареи… – Он поднял указательный палец. – Спутники в космосе именно на них и летают.

– Та технология – чересчур дорогая, – возразил Артур. – Да и КПД невелик – промышленность на такой энергии не сможет работать в полную силу. Разве что застелить солнечными панелями полстраны… А жить тогда где? К тому же в нашем климате солнце не всегда выглядывает из-за туч. А мой способ преобразования солнечной энергии – совсем иной.

– Мне кажется, что будущее за мирным атомом, – с жаром возразил Павел. – Слышал про Чернобыль? Там уже ввели очередной энергоблок, я в восторге от этого проекта… А, и во-вторых, твоя идея невозможна в нашем мире, где уже всем правит нефть! – засмеялся он. – Нефть – это власть, и мы этой властью обладаем. У нас много нефти, мы можем ничего не делать, а все необходимое купим у других стран, продав нефть… Поэтому энергия Солнца нам не нужна в таких количествах, какие ты предлагаешь добывать.

– Нефть сама по себе ничего не значит, ее еще надо переработать, – возразил Артур. – Для этого нужны заводы, а у нас их мало… Слишком затратно превращать нефть в бензин, керосин, дизель… А если рынок нефти рухнет? Останемся ни с чем! А моя идея – как эту энергию Солнца сразу пустить в дело, упаковав в специальные аккумуляторы. На выходе получится уже готовый продукт, а не сырье. Кстати, аккумуляторы моего изобретения – на порядок дешевле нынешних солнечных батарей.

Павел задумчиво хмыкнул, постучав пальцами по столу.

– Звучит интригующе. Теоретически!

– Спасибо, Павел, – сдержанно ответил Артур. – Но мою идею задвинули на дальнюю полку.

– Новаторство всегда пугает, – тряхнув золотисто-соломенными волосами, вздохнул Павел. – Согласен, у твоей работы потенциал колоссальный, но мне сказали, что в нынешних условиях…

– Погоди, а с кем ты общался? – довольно бесцеремонно перебил его Артур.

– С кем?.. С дядюшкой своим. Главой ученой комиссии, – добродушно ответил Павел.

– Академик Забуцкий – твой дядя? – изумился Артур. – Он мне то же самое сказал: что нам не нужны новые источники энергии, поскольку у нас есть нефть и на нее мы можем купить все что угодно.

– Я могу поговорить с дядей, и он изменит свое мнение, – улыбнулся Павел.

– Серьезно? – усмехнулся Артур.

– Я мог бы, ну чисто по-семейному, ненароком замолвить за тебя словечко. Намекнуть, что ты не пустозвон, а гений, которому нужно дать дорогу, иначе пострадает репутация самого дяди. Люди посчитают его ретроградом. А дядя ко мне прислушивается, между прочим! Своих детей у него нет, я ему как сын. Спорит со мной, злится порой, но я из него веревки вью… Что думаешь? Может, стоит мне побеседовать с ним?

– Попробуй, – бесстрастно произнес Артур.

– Дядя – человек жесткий, да, – вздохнул Павел. – Но он болеет за дело. И он умеет ценить реальные прорывы в науке.

Артур пожал плечами:

– Ну я уже пытался ему объяснить, что получение дешевого источника энергии и возможность хранить его новаторским способом в перспективе подорвет основы западной экономики. Тогда можно будет сказать «большой привет» Рокфеллерам, Ротшильдам и прочим магнатам, ведь СССР станет монополистом в производстве, хранении и транспортировке дешевой энергии.

– Понимаю. Короче… Попытаюсь с ним еще раз поговорить на эту тему, – серьезно произнес Павел. Он вдруг повернулся ко мне, уставился мне прямо в глаза, продолжая при этом обращаться к Артуру: – Решение моего дяди может стать окончательным для судьбы твоего открытия.

– Алена! – Я услышала голос Бабани. – Мне пора, деточка…

Я стряхнула с себя наваждение и вышла в коридор – Бабаня собиралась идти к себе домой. В руках она с трудом удерживала довольно большой сверток – это Раиса нагрузила ее какими-то разносолами домашнего изготовления.

– Я помогу, – протянула я руки к Бабане, но меня опередил Павел, перехватив сверток:

– Анна Яковлевна, не беспокойтесь, донесу все до квартиры… – Он обернулся ко мне: – Алена, ты ведь раньше там жила, да? Посмотрю твои книги? Могу чего-нибудь взять почитать?

Сердце у меня екнуло, но я не успела ничего сказать: в коридор из гостиной высыпали родители Артура, Раиса, мама, Лена-прошлая с Николаем… Гости расходились.

А когда суета улеглась и все закончили прощаться, я обнаружила, что Бабаня с Павлом уже ушли. А Артуру, как назло, кто-то позвонил по телефону. Я немного подождала мужа, но потом не вытерпела, крикнула Раисе, что зайду к Бабане, и, накинув на плечи плащ, выскочила на лестничную площадку.

А там из квартиры напротив, стуча тростью, выбрался на вечернюю прогулку старик Усольцев.

– Добрый вечер, писательница ты наша! – бодро приветствовал он меня. – Погоды нынче хорошие, надо пройтись, ибо движение – жизнь. – Кряхтя, старик Усольцев наклонился и положил ключ от своей входной двери под коврик. Разогнулся и охотно пояснил: – Вот, боюсь потерять… Дыру в кармане так и не зашил, прореха там… Тут надежнее.

Я коротко поздоровалась с соседом и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице. Я не должна была допустить, чтобы этот Павел рылся в моих книгах, где хранились артефакты из будущего…

Пока спускалась, удивлялась, насколько беспечны люди сейчас. Некоторые прячут ключи под ковриком прямо у дверей своей квартиры! Но подобные действия в это время были почти нормой, частью этого странного безмятежного мира.

В двадцать первом веке это сочли бы безумием.

Причина крылась в самой сути советской жизни. Преступность, особенно квартирные кражи, была довольно низкой.

Жесткий контроль государства ощущался повсюду: милиция держала уличную преступность в ежовых рукавицах. Участковым милиционерам нередко помогали дворники, которые сообщали обо всем подозрительном, что творилось на вверенных им территориях.

А еще существовало такое уникальное явление, как ДНД – добровольная народная дружина: улицы специально патрулировали мужчины и женщины с красными повязками на руках. Это были добровольцы из числа самых обычных граждан. Их обязанностью было предотвращать преступления, усмирять хулиганов и по возможности доставлять их в милицию, сопровождать пьяных граждан домой или в вытрезвитель, оказывать помощь детям и старикам. На общественных мероприятиях они же следили за порядком и чистотой.

Но эта деятельность не была работой в обычном понимании, все происходило именно на добровольных началах. Дружинникам не полагалась заработная плата, хотя они могли рассчитывать на отгул по месту работы и увеличение отпуска на несколько дней. Еще дружинников поощряли, давая почетные грамоты, нагрудные знаки, денежные премии и подарки. Наиболее активные члены народных дружин могли рассчитывать и на более весомые блага – преимущественное получение жилья, льготные путевки в санатории.

Дээндэшников снабжали свистком для привлечения постового милиционера, той самой красной повязкой на руку и удостоверением.

Многие становились дружинниками с искренним желанием служить обществу и поддерживать порядок. В фильме 1985 года «Самая обаятельная и привлекательная» у героини после участия в рейде дружины остается комичное и неприятное последствие – фингал под глазом.

Казалось, эта практика добровольного патрулирования улиц исчезла вместе с СССР… Но жизнь, как известно, движется по спирали. Спустя годы, в двадцать первом веке, добровольные народные дружины стали возрождаться в России.

…Словом, некоторые граждане сейчас не боялись оставлять ключи под ковриком. Ведь существовала еще так называемая соседская солидарность. Люди знали друг друга в лицо, знали распорядок дня соседей. Незнакомый человек, топчущийся у чужих дверей, вызывал подозрение и желание разобраться. Да и участковый милиционер, изучивший свой район и его обитателей как свои пять пальцев, регулярно обходил дворы, добавляя ощущение защищенности.

Разумеется, эта идиллия была хрупкой и царила не везде. Относительно безопасно оставить ключ под ковриком можно было в тихих спальных районах, в небольших городках с крепким сообществом соседей. А вот в центрах больших городов, у вокзалов, в общежитиях – риск был уже иным. Квартирные кражи там и в советское время случались. Но шанс быть обокраденным казался людям настолько малым, что удобство перевешивало. Зачем таскать ключ, если можно просто сунуть руку под коврик?

Да и сами воры в советское время не суетились, не лезли к простому служащему или пенсионерке. Они могли неделями, как тот самый Жорж Милославский, что высматривал зубного врача в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», изучать жертву, ее привычки, обстановку. И двери чаще не ломали топором, а вскрывали изящно – отмычкой.

Но и в советское время богатые люди боялись ограблений, существовали и те, кому было что терять, – вроде Шефа из «Бриллиантовой руки», квартиру которого защищала бронированная дверь со множеством хитроумных замков.

Все рухнет в девяностые. Хлынет волна преступности, исчезнут дворники-стражи, участковые потеряют связь с населением, дружинники канут в Лету. Люди станут чужими, и деревянные двери массово сменятся на железные. Никто уже не рискнет оставить ключ под ковриком.

А сейчас, в семидесятые, одинаковые ключи у жильцов – еще один символ эпохи. Стоит вспомнить момент в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1976 года), где герой своим ключом спокойно открывает дверь в чужую квартиру.

…Я выскочила на улицу, намереваясь бежать к первому подъезду (там жила Бабаня), но на дорожке возле дома наперерез мне бросилась тень. Овчарка! Да еще необычно крупная даже для своей породы. Издав грозный рык, она заставила меня остановиться и замереть.

– Молодец, Герда. Хорошо охраняешь, – услышала я знакомый голос. Это была Нина. Она подошла к овчарке, которая села напротив меня, преграждая дорогу, и одобрительно погладила собаку по холке. Я даже пошевелиться не могла: при малейшем моем движении Герда дергалась вперед и начинала тихо, но весьма недобро рычать.

– Серьезная собачка, – осторожно сказала я. – А где Мирон?

Мироном звали прежнего питомца Нины, пушистую маленькую дворнягу, больше напоминающую барашка – и видом, и своим забавным поведением.

– Мирона я в деревню родне отдала: толку от него никакого, – усмехнулась Нина. – Одна суета… Не собака, а недоразумение какое-то.

Свет от фонаря падал на Нину сверху вниз, меняя ее до неузнаваемости. Прическа у нее была новой, другой, «дамской» – свои волосы она теперь убирала в пышную высокую «халу». У Нины была странная фигура – красивые длинные стройные ноги и короткое широкое туловище без талии, мощные плечи. Кажется, я только сейчас заметила эти особенности ее фигуры, потому что Нина надела мини: из-под короткого плаща у нее выглядывала такая же короткая юбка.

Нина являлась когда-то моей одноклассницей и лучшей подругой долгие годы. Соответственно, она была сейчас и бывшей одноклассницей Лены-прошлой. Правда, я с помощью интриг и шантажа рассорила Лену с Ниной, осознанно разрушила их дружбу.

Потому что из опыта своей прошлой жизни я знала, что такая подруга, как Нина, – хуже заклятого врага.

– Ленка рассказывала, что вы с Артуром поженились? – вежливо спросила Нина и, не дожидаясь ответа, холодно продолжила: – Поздравляю.

Я кивнула, а Герда опять зарычала.

– Возьми собаку на поводок, – осторожно произнесла я.

– Зачем? – усмехнулась Нина. – Герда – умнейшая, она без команды ничего плохого не сделает. С ней я ничего теперь не боюсь, никакие угрозы мне не страшны.

Она явно намекала на наши прошлые с ней трения. Стоп… Неужели они с Леной-прошлой опять начали общаться? Все эти перемены мне очень не нравились.

– Мне надо пройти, – кротко произнесла я.

– Кто ж тебе не дает? – простодушно удивилась Нина. – Герда, за мной… – Она направилась во двор, овчарка послушно последовала за ней.

Я зашла в первый подъезд, поднялась на нужный этаж, открыла дверь своим ключом. Думала в этот момент только об одном – как не допустить Павла в свою комнату, где у меня среди книг прятался планшет, устройство из двадцать первого века.

Но оказалось, что Павел уже ушел.

Бабаня сообщила, что Павел только вещи ей помог донести. А в мою комнату она не стала его пускать.

– Ишь какой шустрый паренек, рвется куда не надо… – неодобрительно заметила Бабаня. – Стану я без тебя посторонних к твоим вещам подпускать…

– Спасибо! – обрадовалась я. – И в дальнейшем тоже никого ко мне в комнату не пускай.

– А то я не знаю, – усмехнулась она. – А глазищи у этого Павла так и зыркают… К тебе, поди, подход ищет. Ты Артура береги, он у тебя золото, а не муж. Жалеет тебя!

Бабаня всегда так говорила о семейной жизни: «Главное, чтоб муж жалел». В этом слове для нее заключалось все – и помощь, и поддержка, и забота.

Бабаня была родом из деревни. А в русских деревнях в давние времена глагол «жалеть» являлся синонимом слова «любить». Сейчас мы воспринимаем жалость как сострадание. Но раньше это было очень емкое слово, вмещавшее множество смыслов.

Я попрощалась с Бабаней, обещав, что приду еще завтра, подошью ей новое платье.

А когда я вышла из подъезда, то наткнулась на старика Усольцева. Он стоял на дорожке возле дома, опершись на трость, и с опаской наблюдал издалека за Ниной во дворе – она кидала Герде ветку, овчарка грозно лаяла, бежала за веткой и послушно приносила ее Нине.

Старик Усольцев выглядел напряженным, его взгляд был прикован к овчарке, а дрожащие пальцы судорожно сжимали ручку трости.

– Дим Димыч, что случилось? – испугалась я. – Вам нехорошо?

– Нет, Аленушка, ничего. Просто… собака. Овчарка. Немецкая овчарка.

– Вы боитесь собак? – спросила я.

– Как сказать… Не всех. Вот овчарок я опасаюсь, – неохотно признался старик.

– Да, серьезная порода… – согласилась я, наблюдая за Ниной и Гердой, мечущейся по двору.

– Мне овчарки прошлое напоминают. Я ведь в концлагере успел побывать. Военнопленным был. Этот лай… – Он опять вздрогнул, когда Герда в очередной раз грозно залаяла. – Этот лай у меня стоял тогда в ушах день и ночь. Он и во снах меня до сих пор преследует. Он до самого конца – у многих, кто в плену побывал.

– Овчарки охраняли концлагерь? – догадалась я.

– Ну да… – горько усмехнулся Усольцев. – Фашисты их сделали жестокими охранниками. Не всех, конечно, только агрессивных. – Он помолчал. – Эти псы были надсмотрщиками, они вынюхивали, искали сбежавших заключенных по лесам. Если за тобой пускали такую свору, то спасения не было.

– Какой ужас. Я даже представить это не могу, – вздрогнула я.

Усольцев продолжил, глядя в сторону, в пустоту:

– Самый страшный конец, самая жуткая казнь – это когда живого человека собаки рвут на части. Эти огромные звери, их лай, рык… Это не забывается. Никогда.

Я невольно вспомнила фильм «Чистое небо» (1961 года), где герой, вернувшийся из фашистского плена, признавался, как в концлагере «собаками рвали на мне мясо». Я осторожно прикоснулась к плечу Усольцева:

– Но ведь это не собаки виноваты в том, что было? Вот, например, взять эту Герду сейчас. Она же просто слушается хозяйку, Нину. Как Мухтар в фильме, помните? Или Джульбарс. Или тот пес из фильма, где про четырех танкистов и собаку. Собака может быть и помощником. Самоотверженным другом и героем!

– Знаю, Аленушка, знаю, – вздохнул старик Усольцев. – Умом-то я все понимаю. Порода это замечательная. Универсальная. Сильная, преданная. Фашисты – они не только людей уничтожали, они и репутацию этим старательным животным подпортили. Навсегда – для тех, кого они преследовали. Вот почему, ты думаешь, я хромаю? Ноги мне они тогда сильно погрызли.

Я помолчала, потом произнесла, стараясь, чтобы голос у меня не дрожал:

– Собака – она просто исполнитель. Куда ее направят, туда она и пойдет. Что прикажут, то и сделает. Зло не в ней, зло – в тех, кто направлял ее, кто ей приказывал. Фашисты во всем виноваты, вы сами сказали…

В этот момент из темноты вдруг выступил человек в милицейской форме и совершенно бесстрашно направился к Нине. Это был наш участковый – Станислав Федорович Никитин.

Человек, за которого я чуть было не вышла замуж. Я любила его… Или мне казалось, что любила? Ведь выбрала-то я Артура в конце концов…

Нина была вынуждена резко схватить Герду за ошейник: та уже готовилась броситься на участкового.

Никитин негромко отчитал Нину: нечего шуметь вечером во дворе – и вообще, для выгула собак есть специальная площадка в соседнем дворе. Никитин велел Нине выводить Герду в ошейнике и наморднике, ведь это служебная собака, надо правильно с ней обращаться – для того чтобы никто из других жильцов не пострадал.

Нина ушла хмурясь – я увидела ее лицо в свете фонаря, когда она оглянулась, уводя Герду. Нина была явно недовольна тем, что ее отчитали.

А старик Усольцев мгновенно взбодрился и принялся бодро бегать вдоль дома туда-сюда, туда-сюда, стуча своей тростью. Это был его вечерний моцион: врач ему посоветовал гулять утром и вечером.

Никитин заметил меня, стоящую у подъезда. Несколько мгновений как будто раздумывал, затем зашагал ко мне, придерживая локтем папку. Я вздохнула: что ж, рано или поздно нам пришлось бы столкнуться лицом к лицу.

– Алена, здравствуй, – вежливо произнес он.

– Привет, Стас, – тихо ответила я.

Никитин дернулся:

– Алена… Ну зачем ты так, по имени… Хотя чего это я, ну глупо же, если она вдруг начнет меня называть Станиславом Федоровичем, – тут же возразил он сам себе. Иногда, в минуту сильного волнения, участковый начинал говорить о присутствующих в третьем лице.

Почему у нас с ним ничего не получилось? Он старше меня почти вдвое (мне девятнадцать, ему тридцать восемь). А еще я внезапно стала известной личностью – поступила в литературный институт, мою повесть опубликовали в журнале «Юность». Повестью заинтересовались киношники, известный режиссер собирался ее в ближайшее время экранизировать – уже шла работа, один раз мне удалось даже побывать на съемочной площадке…

Никитин решил, что он, обычный участковый, «гроза алкоголиков и тунеядцев», как он сам себя называл, – не пара мне, и мы расстались. Наверное, оно и к лучшему: довольно скоро я поняла, что люблю Артура. Я его всегда любила, еще с прошлой жизни, просто на меня повлияли гормональные встряски, вызванные путешествием во времени. Это непросто – в конце жизни обрести молодость и вновь преодолевать все ее искушения.

Да, только не думайте, что ту повесть написала я… Это сделала за меня программа. Искусственный интеллект, нейросеть.

Она создала текст о первой любви, скомпилировав популярные сюжеты из литературы и кино семидесятых, – что-то в духе «Вам и не снилось» или «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других похожих историй. Первая любовь, первая печаль…

Нейросеть была предустановлена в планшете, который Николай дал мне с собой в прошлое. И в дальнейшем она должна была сочинять за меня тексты: ей не нужны были ни интернет, ни серверы, ни связь, она являлась полностью автономной.

…Свет от фонаря падал Никитину на лицо. Может, дело было в искусственном освещении, а может, в чем-то еще – но Никитин вдруг показался мне тоже каким-то другим. Уж слишком постаревшим. А ведь недавно наши старушки на лавочке сравнивали его с одним прибалтийским актером, красавцем-блондином.

– Как ты? – спросила я.

Никитин пожал плечами:

– Все так же. А ты выглядишь счастливой. Давно была свадьба?

– Два дня назад.

– Поздравляю. – Он прерывисто вздохнул. – Искренне поздравляю. Ты заслуживаешь счастья.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила я.

– Как странно она на меня смотрит… Я плохо выгляжу, да? Усталым? Постаревшим? – спросил Никитин и, не дожидаясь ответа, произнес убежденно: – Так и есть. Время… оно ведь не ко всем одинаково благосклонно относится, кого-то и не щадит. Я много думал, знаешь ли.

– О чем? – спросила я.

– О нас. У тебя есть будущее. А у меня его нет. Нас разделяет пропасть. Целая жизнь между нами. – И Никитин вдруг без всякого перехода добавил: – Я тебя люблю.

– А я – любила тебя, – вырвалось у меня.

– Знаю, – кивнул Никитин. – Но ты была бы несчастной рядом со мной. Береги себя, пожалуйста.

– Ты тоже береги себя, – ответила я.

– Покажи кольцо, – вдруг попросил он.

Я вытянула руку из кармана плаща – кольцо блеснуло на моем пальце в свете фонаря.

– А фамилию ты тоже сменила? – уставившись на мою руку, севшим голосом спросил Никитин.

– Да, – сказала я. – Я теперь – Алена Дельмас.

Никитин усмехнулся. Наверное, он сейчас представил рядом с моим именем свою фамилию.

Господи, как же жалко его… И в то же время я радовалась, что мой старый паспорт, поддельный, – уничтожен. И к новому документу, удостоверяющему мою личность, уже никто не сможет придраться: он безупречен.

– Как же он был счастлив с ней, как же счастлив… Каждый день, утром, просыпается – и словно видит ее рядом. А ее – нет… – Никитин кинул на меня какой-то горячечный, почти безумный взгляд. Затем развернулся и ушел, скрывшись в темноте.

– Я уже хотел тебя искать, – сказал мне Артур, когда я вернулась в квартиру Дельмасов и зашла в нашу с ним комнату. Муж мой сидел за столом и что-то писал в большой тетради, издалека я увидела россыпь формул на страницах.

– Хотела остановить Павла, – объяснила я. – Он ведь собирался сунуть нос в мои книги.

– Я понял. Ты… успела? – осторожно спросил Артур.

– Он уже ушел, Бабаня была на страже, не пустила его ко мне в комнату.

– Слава нашей Бабане, – вполне серьезно произнес Артур, протягивая ко мне руки. Я подошла, села к нему на колени, положила голову на плечо. Он обнял меня, прижал к себе: – Ты мое солнышко…

– Ленка меня пугает, – призналась я, уткнувшись лицом в его шею. – Она снова общается с Ниной, представляешь? Я так старалась их рассорить, и все напрасно, получается!

– Лена как будто ревнует к тебе Николая.

– Да, ты тоже заметил? Он стал путать меня с ней… – пробормотала я.

– Ты хорошее слово нашла – «путать». Когда я вижу вас с Ленкой рядом, то тоже… – замялся Артур. – Нет, я не путаю вас, но замечаю, как вы с ней похожи.

– Мы же разные: я выше ее, тоньше, у меня светлые длинные волосы и голубые глаза, а у нее все наоборот – она приземиста, коренаста, у нее глаза карие, волосы темные и хоть и немного, но все-таки короче моих…

– У вас бывают одинаковые движения, – возразил Артур, прижимая меня к себе. – Иногда краем глаза ловлю сходство. Голоса вроде у вас с Ленкой тоже разные, а вот интонации – часто похожие, и то, как вы с ней произносите некоторые слова…

– И это ты заметил! Мне начать ревновать тебя к ней? – шутливо спросила я. – Ведь она – это я.

– Нет, вы с ней разные. Ты другой человек, – не согласился муж мой. – Но Николай как будто путается, и мне это не нравится. Я ведь в курсе, что в прошлой жизни, в юности, он был влюблен в тебя. В 2025 году, отправляя тебя в прошлое в капсуле времени, он так тебе и заявил тогда, да? Это мне надо ревновать тебя к брату.

– Может, надо рассказать им о себе – твоему брату и моему двойнику Лене? Сразу снимутся многие проблемы… – предложила я.

– Надо обдумать этот вопрос как следует, ни к чему торопиться, – ответил Артур. – Возможно, все обойдется – если мы с тобой переедем куда-то отсюда.

– Еще этот Павел меня напугал! – призналась я. – Заявил вдруг, что я – словно из будущего. Ты ему обо мне рассказывал, что ли?

– Нет, конечно! – возмутился Артур. – Мне кажется, он в тебя влюбился.

– Влюбился?! – Тут уж я возмутилась. – Да он меня в первый раз увидел…

– Нет. Вы с ним встречались, в конце весны, что ли…

– Мы? – изумилась я. И вдруг вспомнила, где и при каких обстоятельствах я видела Павла. Да в студенческом буфете, в одном из корпусов Бауманского училища! Я туда пробралась один раз, чтобы встретиться с Артуром. Я там сидела за столиком, слушала разговоры студентов вокруг и пила кофе.

– Девушка, а вы с какого факультета? – раздался рядом голос. К моему столику подсел молодой человек в пестрой рубашке и с гривой светлых волос до плеч.

– С факультета магических наук, – рассеянно бросила я.

– Какая прелесть! – возрадовался молодой человек. – А как вас зовут?

– Фрези Грант, – ответила я.

– Чудесное имя… – опять восхитился тот. – Ну а я – Томас Гарвей![2] Сама судьба свела нас сегодня…

– Ермолов, иди отсюда, это моя девушка, – рядом вдруг появился Артур, буквально стряхнул со стула «Томаса». Сел на тот же стул напротив меня и строго спросил: – Алена, откуда ты тут взялась?

…Точно, это был Павел. Сегодняшний незваный гость – Павел Ермолов, получается. Племянник всесильного академика Забуцкого, который зарубил исследования моего мужа.

– Я вспомнила Павла! – призналась я. И спросила Артура: – Но почему ты думаешь, что он в меня влюбился?

– Знаешь, хоть я и физик, а не лирик совсем, да и вообще привык опираться только на факты… Но Павел смотрит на тебя с тем же голодным выражением, что и наш дорогой Станислав Федорович Никитин.

– «Наш»… «дорогой»… – с досадой передразнила я. – Ладно, не буду тебе мешать, работай.

Я отправилась в гостиную, включила телевизор, села на диван. Шла передача «Спокойной ночи, малыши!»

Какие знакомые голоса! Голоса тех, кто озвучивал зайца Степашку, пса Филю и поросенка Хрюшу. Ведущая, тетя Лина – диктор Центрального телевидения СССР Ангелина Михайловна Вовк. Сначала ведущая разобрала ссору между Хрюшей и Филей, а позитивный Степашка призвал друзей не ссориться и решать проблемы открытым и честным обсуждением; словом, все сделали правильные выводы. Потом показали мультфильм, в этот раз – очередную серию про сказочных лесных человечков Вахмурку и Кржемелека. Потом действие снова вернулось в студию, кукольные герои передачи и ведущая пожелали маленьким зрителям спокойной ночи.

…Помнится, в детстве, да и позже, в подростковом возрасте и даже юности, я с удовольствием иногда смотрела мультфильмы, которые показывали в этой передаче. И больше всего не любила, когда показ мультфильма отменяли, а вместо него ведущая – а они сменяли друг друга, запомнилась особенно еще тетя Валя (Валентина Леонтьева) – рассказывала о синичке Зиньке. Я ненавидела эту синичку, хотя рассказы Бианки об этой птичке были очень милы. Но любимая передача без мультфильма – это возмутительно! Из всех ведущих детской передачи я обожала Владимира Ухина – дядю Володю, так его все называли. Леонтьева мне не нравилась: мне казалось, что она слишком любуется собой, что ли…

Я встала с дивана, вручную переключила канал – на другом уже шел фильм из цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи», серия «До третьего выстрела» 1978 года. История о том, как преступник совершает вооруженное ограбление магазина и, уходя от погони, выбрасывает пистолет в жилом дворе. Оружие находит компания подростков, и за пистолетом теперь охотятся и преступники, и милиция. Знаменский, Томин и Кибрит ведут расследование… В этой серии был намек на любовную линию Знаменского и героини Анны Каменковой.

Конечно, милиционеры найдут преступника!

Я села на диван, устроилась поудобнее, погрузилась в просмотр фильма. Но что-то мешало мне сосредоточиться…

Никитин. Как же его жалко. Сегодня он выглядел просто ужасно, постаревшим лет на десять. Может, он стал пить? Или у него случилось профессиональное выгорание? Он считал свою работу нужной и важной, но принадлежал к породе рефлексирующих людей: он постоянно оценивал себя, и не в лучшую сторону. С таким характером, конечно, сложно работать с людьми, да еще с сугубо проблемным контингентом. Он говорил о себе и о том, чем занимается, так: «Я нищий и скучный. Я зануда, который каждый день возится с алкоголиками и хулиганами. Я – рефери в коммунальных разборках, надсмотрщик над тунеядцами».

У него как будто депрессия?

Но кого я обманываю: Никитин переживал сейчас из-за того, что мы с ним расстались, да еще расставание это было сопряжено с очень тяжелыми обстоятельствами. И я стала женой молодого, красивого и талантливого Артура Дельмаса. И вошла в его небедную семью «со связями».

Что может взбодрить Никитина? Это не мое дело, но… и мое тоже. Никитину может повезти, допустим, в службе. Например, если он найдет опасного преступника и обезвредит его. Участкового тогда наградят, возможно повысят в звании… Когда человек ощущает, что он нужен и полезен, это сразу придает ему сил и оптимизма.

Если Никитин совершит, условно говоря, подвиг на работе, то, думаю, настроение его улучшится. Успех в профессиональной деятельности наверняка поднял бы ему настроение и заставил отвлечься от переживаний, связанных со мной.

Я так напряженно думала об этом, что сама не заметила, как кончился фильм и началась следующая передача. Ее ведущий, полный немолодой мужчина с выпученными глазами и усами, похожими на тюленьи, принялся рассказывать о проблемах в секторе Газа.

Я вздрогнула, услышав знакомые слова: «Ближний Восток», «Иордан», «сектор Газа». Их будут твердить и в двадцать первом веке. Ничего не изменится и спустя десятилетия…

Я умылась, вернулась в нашу с Артуром комнату и легла в постель. Муж мой все еще сидел за столом, что-то записывая в тетрадь. Он коротко взглянул на меня, но не сказал ни слова.

Я заснула. А потом сквозь сон почувствовала, что Артур ложится рядом. Я открыла глаза. В комнате было темно, за окнами – сине-серая скучная осенняя ночь начала октября. Мир казался вязким, время исчезло – только эта бесконечная тьма.

– Не спишь? – Артур поцеловал меня в плечо, его дыхание слегка щекотало кожу.

– Уже нет, – ответила я. Голос мой прозвучал сонно, немного хрипло. Я словно в болоте сейчас барахталась, преодолевая морок осенней ночи.

– В голове формулы, цифры… Сколько можно! – словно споря с самим собой, пробормотал он, и, прежде чем я успела что-то сказать, прижался ко мне всем телом, прохладным после душа. Какой же мой муж крепкий, сильный!.. Какие твердые бицепсы у него! Мне это нравилось, меня это заводило. Я хотела напомнить Артуру, что ему завтра рано вставать, но мгновенно передумала, засмеялась. Повернулась, притянула его ладони к своей груди, ощущая это прикосновение всей кожей. Его пальцы на мгновение замерли, а потом слегка сжались, будто найдя то, чего искали.

Теперь мы лежали лицом к лицу и глубоко дышали, целуясь. Спать мне окончательно расхотелось. С Артуром было так спокойно всегда, комфортно, ни о чем уже не хотелось переживать. Я доверяла Артуру бесконечно, с ним я ничего не боялась, была самой собой. Его присутствие расслабляло – но не наводило сонную одурь, а наоборот, давало ощущение полной жизни.

– Ты такая горячая, – прошептал он тихо.

– А ты меня сейчас охлаждаешь, – опять засмеялась я, но смех у меня тут же перешел в тихий стон, когда его губы опять коснулись моего плеча, а потом медленно, не спеша, вновь спустились к груди. Каждое прикосновение Артура – губами, кончиками пальцев – отзывалось во мне волнами наслаждения, заставляло дышать еще глубже, внутри все сжималось в предвкушении.

Я провела пальцами по его рукам, шее, запустила пальцы в его мягкие волосы на затылке. Я слышала, как мощно бьется его сердце.

Его руки скользили по моему телу, каждое прикосновение что-то включало во мне, заставляло напряжение внутри меня расти.

Его ладонь легла на мое бедро. Как щекочуще-прохладна его ладонь! Потом руки Артура, сильные и уверенные, подняли меня, я оказалась сверху.

– Ах… – прошептала я, а он застонал.

Он себя не контролировал, да и я тоже. Мы оба забылись. Но беспокоиться было не о чем: мы мечтали о детях. Да мы и без того учились становиться одним целым – ведь это был наш медовый месяц.

Я закрыла глаза, и вдруг передо мной всплыло лицо Павла – ласковое, бесстыжее. Меньше всего я хотела о нем думать. Да я вообще не собиралась о нем вспоминать – но зачем-то вспомнила. «Как вас зовут? – Фрези Грант. – Чудесное имя… Ну а я – Томас Гарвей! Сама судьба свела нас сегодня…»

Так кто он такой, этот Павел – Томас Гарвей или Трубадур с гитарой, рядом с которым бьется посуда? Или он и вовсе какой-то трикстер, меняющий маски, непонятный. Зачем я о нем думаю, зачем представляю? Я же не с ним. Откуда он здесь? Прочь, прочь из моей головы.

Но проклятый образ не исчезал, а странным образом смешивался с накатывающей волной удовольствия, делая ощущения острее, опаснее. Все было так мучительно долго, так невыносимо сильно…

– Тс-с, тише, тише, – прошептал Артур, сжимая мои бедра, его голос был прерывист от напряжения. – Ты сейчас всех разбудишь…

Но потом не выдержал и сам застонал сквозь зубы.

…После я осторожно легла рядом с Артуром, щекой прижалась к его груди – уже горячей, влажной.

И заснула, мгновенно забыв о Павле.

Рано утром Артур ушел в институт, а мои занятия начинались только в двенадцать. Я отправилась к Бабане: пообещала ей подшить платье. Бабаня нажарила целую гору моих любимых сырников. Я позавтракала, подколола на Бабане платье, чтобы определиться с длиной, а после, когда Бабаня убежала на работу, села за швейную машинку.

Строча на машинке, я, как всегда, сравнивала это время с будущим, из которого я попала сюда.

В семидесятые многие покупали отрезы ткани и шили одежду сами или в ателье. Ткань была относительно доступной, работа портнихи тоже стоила недорого, а вещь, сшитая по индивидуальному заказу, сидела идеально, если мастерица была хорошей. То же самое касалось пряжи и вязания.

А вот в будущем ткани и пряжа были дороже. В двадцать первом веке одежду будет дешевле купить в интернет-магазине. Хотя да, многие шили и вязали для того, чтобы сделать вещь уникальной.

Маркетплейсы через сорок шесть лет здорово изменят мир. Сейчас, в двадцатом веке, купить что-то непохожее на ассортимент местных магазинов – большая проблема. А в будущем любую вещь привезут в любую точку страны. Да что страны – мира.

Платье Бабане я подшила быстро, затем прогладила его тяжелющим электрическим утюгом. Гладильной доски у нее не было – гладить вещи приходилось на столе, положив на него плотную ткань.

У моей свекрови, кстати, доска в доме имелась, правда тоже очень тяжелая…

После того как все срочные дела были завершены, я залезла на стул в своей комнате и сняла с полки старую потрепанную книгу, на обложке которой значилось очень скучное название – «Археологические раскопки в Кыштыме». Эта книга – футляр, в ней прятался планшет, который дал мне с собой Николай, отправляя меня из двадцать первого века в 1979 год.

В планшете была автономная нейросеть и база данных, которые могли мне понадобиться.

Я принялась искать информацию об известных маньяках. Сделаю два хороших дела – и преступников изничтожу, и людей, их будущих жертв, спасу. Ну и Никитин прославится, почувствует свою нужность и значимость.

Искала я подходящего преступника особо тщательно.

Ведь мало подобрать преступника. Нужно было еще направить Никитина по верному следу так, чтобы он не почувствовал подвоха и не заподозрил, что я обладаю какими-то тайными знаниями.

Он уже и без того считал меня чуть ли не ангелом-хранителем, когда я, например, не так давно спасла одну из своих соседок, юную девушку, от пожара. В моей прошлой жизни она сгорела. В этой – нет, Мила Баранова была жива-здоровехонька, ее мать не теряла дочери, не чернела от горя. Одна звездочка на фюзеляже… Означавшая в моем случае не сбитую, а спасенную жизнь. Еще одна, вторая звездочка красовалась за Артура, моего мужа. Его не зарезала ножом Валерия, его бывшая подруга. Он жив, он теперь мой муж.

А Валерия попала в сумасшедший дом. Правда, перед тем она сумела подслушать наш с Артуром разговор и узнала мою тайну. Но кто поверит сумасшедшей, утверждающей, что машина времени существует? Никто Валерию слушать не стал. Кроме Нины. Ну ладно, о Нине подумаю потом…

Кого еще я сумела спасти? Не так давно мы с Артуром предотвратили угон самолета, из-за которого этой осенью погибло бы много людей. Но трагедии не случилось. Еще звездочки спасенных жизней, много… Счет их перевалил уже за несколько десятков.

Больше всего мне хотелось спасти всех жертв преступлений – и чтобы все маньяки-преступники понесли наказание. Но сейчас мне надо было выбрать именно того злодея, что орудовал рядом в это время.

Я нашла две подходящие кандидатуры. Оба жили и работали поблизости.

Один – бухгалтер в какой-то мелкой конторе, его сыщики прозвали Раскольниковым. Невзрачный никакущий дядечка (судя по фото и описанию его жизни). Он жил один и коллекционировал иконы. Несколько раз ему удалось их выгодно продать – иностранцам и своим любителям старины. Раскольников рассудил, что покупать и потом перепродавать иконы невыгодно, проще их украсть. И он решил красть иконы у пожилых людей. Но при первой же краже все пошло наперекосяк, Раскольникову пришлось убить хозяйку, немолодую женщину. Украденную икону он потом удачно продал за пятьсот рублей – целое состояние! С этого момента он уже не мог остановиться: кража иконы неизменно влекла за собой убийство. На его счету четыре жизни. Пятую, в 1981-м, он не успел отнять: сын очередной жертвы успел его обезвредить. Вот тогда-то все и раскрылось…

В эти годы, в семидесятые, была мода на русскую старину, и в самом СССР, и на Западе. Появились коллекционеры русских икон, стало модно венчаться в церкви. Тарковский снял фильм «Андрей Рублев». Люди словно метались между западными веяниями и ностальгией…

Да и вообще, это было время повального коллекционирования. Именно тогда чуть ли не каждый человек что-то да коллекционировал: спичечные коробки, фантики, календари и календарики, значки и прочие вещи – они находились в свободной продаже и стоили копейки. Существовал и теневой рынок антиквариата. Многие собирали предметы искусства, легально и нелегально – стоит вспомнить серию телесериала про ЗнаТоКов «Подпасок с огурцом», в ней Знаменский, Томин и Кибрит расследовали попытку вывезти на границу старинную картину. Эта серия только что вышла на экраны, сейчас все о ней говорили.

Второй преступник, привлекший мое внимание, был известен как Землекоп. Эта кличка отражала и его профессию (он работал на стройке), и тот способ, с помощью которого он скрывал тела своих жертв. С апреля 1979-го он уже убил двух девушек, их тела закопал, и они будут какое-то время считаться пропавшими без вести. В следующем, олимпийском 1980 году, когда в городе будут максимально повышены меры безопасности, он сбежит на юг, и там, где-то в районе Ростова-на-Дону, число его жертв увеличится до тридцати, пик убийств придется на середину восьмидесятых. В 1990 году маньяка поймают наконец.

Позже о таких, как он, начнут снимать «атмосферные» сериалы и выпускать подкасты с миллионами прослушиваний. Реальное зло превратится в увлекательно-жуткий контент.

Недаром возникнет, например, и такое понятие, как «думскроллинг»[3], и будет доказан физический и психологический вред страшного контента.

В будущем начнут упрекать советское прошлое за то, что тогда скрывали плохие новости. Ну, допустим, их не скрывали, их просто не смаковали. В двадцать первом веке наоборот – все страшное сразу и в кровавых подробностях вывалят на головы потребителей контента.

Наверное, я единственная сейчас, кто знает весь дальнейший путь конкретного преступника, от рождения и до его расстрела, и даже после него – до того момента, когда Землекопа канонизирует поп-культура.

Выбирая между Раскольниковым и Землекопом, я выбрала второго.

* * *

Я примерно представляла себе передвижения Никитина по району, когда и где можно найти участкового. Это знание помогало мне избежать возможных встреч с ним (не всегда, правда), а сейчас – наоборот, я искала возможности «случайно» с ним столкнуться.

Так и вышло: я «набрела» на Никитина в маленьком садике за стадионом – там иногда собирались местные пьянчужки. Он как раз провел с ними профилактическую беседу, разогнал всех по домам и уже направлялся к выходу, в сторону Новорязанской улицы.

– Алена? – Никитин растерянно остановился передо мной. Был он в форме, с привычной папкой в руке. Теперь, при дневном свете, я имела возможность разглядеть его как следует. Он действительно казался каким-то постаревшим, изможденным.

– Стас, привет, – сказала я. – Как дела?

– Как обычно, – пожал он плечами. – А ты? Ты чем-то встревожена?

Я принялась неубедительно отнекиваться. Как я и ожидала, Никитин стал выпытывать, что именно меня беспокоит.

Я еще немного помялась для виду, а потом призналась, что меня якобы напугал один рабочий, что трудился на стройке неподалеку. И не в первый раз уже напугал. Этот тип смотрел на меня слишком пристально, а на днях, вечером, уже после окончания рабочего дня, пошел за мной следом. «Быть может, мне это показалось, – сообщила я Никитину неуверенным, дрожащим голосом, – но на всякий случай я тогда убежала от него. Скрылась в переулках: район старый, напоминает лабиринт, спрятаться легко». Потом я добавила: «Ведь у нас в окрестностях две девушки пропали, их так и не нашли до сих пор!» Произнеся это, я прижала руки к груди, словно в ужасе. Это, кстати, была правда: слухи о пропавших ходили по всему району.

Никитин выслушал мой сбивчивый монолог очень внимательно. Он даже смотрел на меня уже иначе, без прежней тоски. Официально смотрел.

Он попросил меня описать того типа, что увязался за мной. Я и описала – невысокий, еще молодой, вполне заурядная внешность. Да, кто-то позвал его по фамилии – и он откликнулся. И я немедленно назвала Никитину фамилию подозрительного типа.

Участковый кивнул и, раскрыв папку, принялся в ней записывать что-то.

– Я не знаю, Стас, – возможно, это у меня пустые страхи, – поспешила я добавить, – и я совершенно напрасно обвиняю невинного человека… Я даже Артуру не стала ничего говорить.

– Проверим, – сдержанно произнес Никитин.

– Если ты сочтешь этого типа подозрительным, не говори никому, что это я тебя на него навела. Ни к чему мне лишнее внимание, не люблю, – попросила я.

– Знаю. Не буду, – коротко ответил Никитин. – Да, а твой муж, по-хорошему, должен тебя встречать вечером, если ты поздно возвращаешься. Дураков всегда хватает, шляются в темноте всякие…

– Да, знаю… – согласилась я. – Но Артур был тогда занят.

– Если хочешь, я буду тебя встречать и провожать, – кусая губы, вдруг предложил Никитин. – Нет, ты не думай, я не стану тебя под ручку вести. Я буду идти сзади, далеко… Словно случайно вышел на ту же дорогу! Но так будет спокойнее и тебе, и мне.

– Это слишком, – растерялась я.

– Ладно, забыли, глупость сморозил… – неловко усмехнулся он. – Но с этим типом со стройки я обязательно разберусь.

– Только ты не показывай, что следишь за ним, – взмолилась я. – Вдруг он что-то почувствует и…

– Алена, ты будешь учить меня, как правильно вести наблюдение за подозреваемыми? – мягко перебил меня Никитин. – Не надо.

– Прости! – воскликнула я умоляюще.

– Ну что ты! – спохватился он. – Не хотел тебя обидеть. Ты знаешь, я ко всем твоим словам отношусь серьезно. Ты очень наблюдательная, недаром в писатели подалась. И ты как будто многое предвидишь, чувствуя этот мир и людей. Я недавно твою повесть перечитывал – ту, что в «Юности» летом опубликовали, «Вместе справимся». И снова поразился: ты так точно все передала про нашу жизнь, настоящую жизнь – живую, не придуманную. Вот бы кино еще сняли такое…

– Уже снимают, – вырвалось у меня. Зачем я это сказала? Зачем я добиваю участкового своими успехами, еще больше увеличивая пропасть между нами?

– Что, на самом деле? – Никитин широко раскрыл глаза, потом сглотнул – и кадык у него принялся ходить вверх-вниз на шее. – Отлиично! Очень рад. За тебя рад, моя девочка… Не моя, конечно. – Он вдруг сник и, ни слова не говоря, поспешил прочь.

Мне было как-то не по себе: каждая встреча с Никитиным выматывала, забирала силы.

Я особо не надеялась, что участковый быстро разберется с Землекопом, ведь нужно время, чтобы выследить подозреваемого, понаблюдать за ним, сделать выводы, проанализировать ситуацию – что подозрительно, что нет…

А оказалось, Никитин действовал проще. Прямо-таки в лоб.

Он в тот же день взял да и опросил всех соседей Землекопа и еще тех, с кем тот работал. И выяснил, что в те дни, когда пропали девушки в нашем районе, Землекоп вел себя подозрительно. В рассказах его коллег участковый уловил тревожные нюансы… Недолго думая, Никитин связался с сотрудниками из уголовного розыска и при их поддержке добился санкции на обыск у Землекопа.

В квартире, где тот жил, нашли вещи пропавших девушек: маньяк после преступления забирал с собой «сувениры» в виде заколок, расчесок, часов… Близкие пропавших девушек сразу опознали эти вещи.

Землекопа буквально приперли к стенке этими уликами, и он признался в содеянном, показал, где закопал тела девушек – на пустыре неподалеку.

Обо всем этом рассказала Раиса рано утром. Она только что пришла с Бауманского рынка, где вовсю обсуждали эту страшную новость.

Домработница, возбужденно жестикулируя, пересказывала историю моей свекрови Марии Олеговне. Свекровь ахала, ужасалась: она по натуре своей была очень впечатлительной, трепетной особой. Потом на кухню зашел Петр Дмитриевич, затем Николай и я.

Про завтрак все забыли: слушали Раису. Домашние в ужасе клеймили преступника, жалели жертв и их семьи, хвалили бдительного участкового. Раиса с упоением повторяла историю расследования каждому зашедшему на кухню.

Я слушала домработницу молча, ошеломленная. Я не ожидала, что правда о зловещем Землекопе вскроется так быстро и столь эффектно. Не могла поверить, что у меня сразу все получится. Поскольку информация, которую скачал в планшет Николай, не всегда отличалась достоверностью. Она же была взята из «позднего» интернета! Что-то совпадало, что-то нет. Но, верно, сведений о Землекопе собралось предостаточно в Сети будущего, его историю изучили подробно.

В общем, мне полагалось радоваться, хотя бы потому, что я сумела предотвратить гибель тридцати человек – тех, будущих жертв Землекопа (плюс еще тридцать звездочек – спасенных мною жизней)… Хотя «радоваться» – не совсем подходящее слово, конечно.

Марии Олеговне вдруг стало нехорошо, Петр Дмитриевич цыкнул на домработницу и увел жену с кухни – успокаивать, приводить в чувство.

Тут я заметила Артура – мой красавец-муж, оказывается, тоже стоял здесь и смотрел на меня пристально и строго – сложив руки на груди, чуть склонив голову набок, сдвинув брови… Затем он взял меня под локоть и решительно утащил в нашу комнату. Развернул к себе и жестко заявил:

– Рассказывай, Алена.

– О чем? – растерялась, сникла я.

– Ты наводку участковому дала? – глядя мне в глаза, строго спросил Артур.

– Я…

– Я как чувствовал! – взвился муж мой. – Ты хочешь, чтобы нас разоблачили?! Узнали, что ты прибыла из будущего?!

– Я все сделала очень аккуратно… – пробормотала я. – Ненавижу маньяков. Ты знаешь, этот тип, его потом назовут Землекопом, убьет потом еще тридцать человек в восьмидесятые? Его не сразу разоблачат…

Артур схватился за голову. Помолчал и, словно сдавшись, выдохнул:

– Меня не то возмущает, что ты опять спасаешь людей, я такое могу только приветствовать… Но ведь ты сейчас действуешь за моей спиной. Ты меня не предупредила! Как будто я чужой тебе… И опять Никитин, опять этот Никитин! – с горечью заключил Артур.

Я понимала, о чем он сейчас.

– Мне его жалко, – прошептала я. – Он выглядит ужасно. Как будто помирать собрался. Считает, что его жизнь закончена. Я думала, ему пойдет на пользу, если он разоблачит настоящего преступника…

– Да пропади он пропадом, твой Никитин, – устало бросил Артур и отвернулся.

В комнате повисло молчание.

«Пропади», – отозвалось эхом в голове.

– Артур… А можно отправить Никитина в будущее? Сделав его при перемещении молодым? – неожиданно для себя же спросила я. – Как и со мной все произошло, но только в обратном порядке…

Артур внимательно посмотрел на меня.

– Он тогда исчезнет из нашего времени, – продолжила я увереннее. – И вот еще что… с ним мы передадим весточку твоему брату. Там, в будущем! Николай узнает, что все у него получилось с моей переброской в прошлое: я спасла тебя, ты жив… То есть мое перемещение во времени прошло успешно!

Артур задумался. Потом заговорил так, словно уже забыл о ревности к Никитину:

– Теоретически это возможно, я уже думал об этом. Временны́х коридоров, ведущих именно в твою эпоху, не так уж много. В ближайшем будущем выброс темной материи из Солнца позволит нам совершить одну такую переброску – в 2025 год. У нас с тобой есть устройства для переброски, место все то же – наш семейный склеп… Но, Алена, ты должна понять главное: капсула, позволяющая перемещаться во времени, – это не лифт, которым можно пользоваться по расписанию. Такие переброски уникальны. Это как поймать нужную волну: она приходит на миг – и ты либо успеваешь ее оседлать, либо нет. Следующей волны может уже не быть, разве что вроде слабого афтершока потом, но с ним человека не перебросишь… И мы до сих пор так и не знаем, что такое время. И как на него влияют эти перемещения. Здесь возможны разные сценарии. Например, в том будущем, куда мы хотим отправить Никитина, уже можем жить мы с тобой – те самые, теперешние. Я не погиб от руки Валерии, и мы с тобой, я очень надеюсь, прожили долгую счастливую жизнь, а Николай не остался один доводить до ума мои проекты…

– Если так, то мы в будущем все равно знаем о машине времени! И не сильно удивимся появлению Никитина… омоложенного, – добавила я смущенно. – Нам в том будущем шестьдесят три года.

– А если время – это параллельные реальности? – парировал Артур. – А если с нами что-нибудь случится? С Николаем? Ведь мы переделали жизнь, все уже изменилось! Да ты сама замечаешь, как с твоим появлением стали меняться люди и их поступки.

– Стало лучше или хуже от моего появления? – быстро спросила я.

– Вот, ты уже торгуешься, – усмехнулся Артур. – Но да, я жив благодаря тебе. И я не могу сказать, что стал хуже жить. – Он вдруг засмеялся, обнял меня. – И вообще, ты уже стольких людей сумела спасти. При том что наука от тебя бесконечно далека. Ты творишь новые смыслы… Не знаю даже, как тебя и назвать. Катализатор добра, что ли?

– Меня еще никто катализатором не называл. – Я нервно рассмеялась, прижимаясь к мужу. – Потрясающий комплимент!

– А давай рискнем, – неожиданно произнес Артур. – Отправим Никитина к… к потомкам! Подальше от нас. Предупредим его о рисках, конечно, пусть сам решает, стоит оно того или нет. Только вот поверит ли он нам? Не отправит ли за такое в психушку?

– Я сама с ним побеседую, – ответила я. – Он меня слушает. Он мне поверит.

– Но это риск… Вот это реальный риск – посвящать в нашу тайну участкового милиционера, – засомневался Артур.

– Я смогу, – обещала я. – И я сделаю это не сразу… То есть не сразу стану выкладывать все карты. Сделаю это постепенно, сначала постараюсь убедиться, что Никитин готов это принять.

– А если нет? – скептически склонил голову Артур.

– Тогда я скажу, что разыгрывала его, – нашлась я. – Начиталась фантастики… Да он сам ее читает – ты бы видел библиотеку у него дома! Так что какой с меня спрос? Я же писательница, выдумщица.

В лице Артура что-то дрогнуло, когда я упомянула библиотеку Никитина. Но комментировать это он не стал. Просто сказал:

– Хорошо, поговори с ним. Мне твоя идея нравится. Если Никитин согласится – я отправлю его в будущее. И у меня просьба – беседуй с ним не у него дома, а где-нибудь… где-нибудь на улице. Или в парке…

Я кивнула, решив тоже оставить его ревность без комментариев. Все и так было понятно: муж просил меня не оставаться наедине с человеком, который был в меня влюблен, да и я к нему когда-то не оставалась равнодушна.

Когда все в доме разошлись, я позвонила Никитину прямо в его рабочий кабинет, что находился в отделении милиции, и попросила о встрече. Он согласился сразу.

Мы пересеклись с Никитиным вечером в том самом саду, что прятался за стадионом.

Середина октября. Темно, скудное освещение. Холодно, пронизывающая сырость, непрерывно падают листья.

Никитин стоял под одиноким фонарем, ждал меня.

– Ты уже слышала, да? Новости? – спросил меня Никитин, когда я подошла к нему. – Тебе больше не стоит бояться: преступника задержали.

– Слышала, – ответила я. – Все о тебе говорят.

– И ты оказалась права. Ты как чувствовала… – горько усмехнулся он. – Это был не человек, а зверь.

– Ты спас тех, кто в будущем мог стать его жертвой, спас многих… – начала я.

– Да, многих, – перебил меня Никитин. – Но я думал только о тебе. Я не мог допустить, чтобы и ты когда-нибудь пострадала от него.

– И как же стремительно ты провел операцию с задержанием… – тихо произнесла я.

– А что тянуть? – пожал плечами Никитин.

– А вдруг я ошибалась? Наговорила напраслину на человека? – не отступала я.

– Это не самое страшное, – отрезал Никитин. – Главная задача правоохранительных органов – предотвратить возможное преступление. Потом бы разобрались, если человек невиновен. И вот тут надо серьезно все проанализировать, не торопясь, чтобы не осудили невиновного, и отработать все версии не для галочки.

Вдруг я словно впервые разглядела его. Смогла оценить его профессионализм и человеческие качества. А ведь наш участковый совсем не такой, каким я его представляла. Да, он любил меня, был со мной бесконечно нежен и сам по себе являлся человеком романтичным и рефлексирующим, но как профессионал он расчетлив и стремителен. Безжалостен и бесстрашен.

– Тебя как-то отметят, наградят? – с надеждой спросила я. – Ты ведь разоблачил опасного убийцу!

– Да. И то и другое: и отметят, и наградят, – кивнул Никитин. – Но меня это мало трогает. Ты знаешь, я уже всякого навидался, ко всему привык… Но когда мы тела этих девчонок на пустыре откопали… Не было никакого удовлетворения оттого, что удалось раскрыть преступление… Я бы это чудовище своими руками…

Никитин говорил и говорил о том, что бы он сделал с Землекопом, а я наблюдала за Никитиным. Пожалуй, он выглядел хуже, чем раньше. Он еще заметнее похудел, постарел, и в глазах его появилось ожесточение.

Кажется, ему стало только тяжелее после раскрытия дела с Землекопом, поимка страшного преступника никак не взбодрила участкового, вопреки моим ожиданиям. Он был погружен в горькие размышления, ему казалось, что его жизнь прошла впустую. Он чувствовал себя старым, изношенным, твердил о том, что все главные возможности упущены им безвозвратно. И его самая тяжелая утрата, опять признался он, – потеря меня, любимой женщины.

И меня осенила страшная мысль, что с таким настроением он может вылететь из органов на ближайшей комиссии. За психологическим состоянием работников постоянно наблюдали. Останется Никитин не у дел, и что дальше? В девяностые, неприкаянным, он ведь точно погибнет.

– Алена… – Никитин хотел коснуться моего плеча, но тут же отдернул руку.

– Что бы ты больше всего хотел в этой жизни? Что получить, что изменить и вообще… – торопливо спросила я. – Заметь, я не спрашиваю – «кого»! А именно «что».

– Я не вижу смысла в пустых мечтаниях, – ровным тоном ответил Никитин. – Но ты спрашиваешь, и я должен ответить… Потому что ты никогда не спрашиваешь просто так.

– Серьезно подумай, ответь главное, – попросила я. – Или ответь первое, что придет тебе в голову!

– Я бы хотел стать молодым, – все так же сдержанно, серьезно произнес Никитин. – Ты знаешь, это бы решило сразу многие вопросы. Но это фантастика все… пустое.

– А давай поговорим о фантастике! – обрадовалась я. – Представь, что тебе предложили бы стать молодым. И ты смог бы начать жизнь заново…

– Я бы согласился, конечно, – едва заметно улыбнулся он. – Я бы пошел в другую профессию, не такую, как у меня сейчас, чтобы не разочаровываться в людях, и… еще я бы поборолся за тебя.

– Но ты слишком много хочешь, – подумав, возразила я. – Так не бывает. Даже в фантастических романах, в фильмах… Всегда есть какой-то подвох, оговорка, условие…

– Ты собралась писать фантастический роман?! – ликующе воскликнул Никитин. – Ох, это было бы замечательно!

– Хорошо, а если так: ты согласился бы стать молодым, но при этом навсегда потерять меня? – осторожно спросила я.

– Ты что, умрешь?! – нахмурился он.

– Нет, нет, другое… Например, ты попал бы в другое время. Молодым! – поспешно добавила я. – И в том времени меня бы просто не существовало. Или я была бы уже старушкой.

– То есть я бы попал в будущее? – уточнил Никитин. – Если и путешествовать во времени, то да, я согласен только на будущее, прошлое мне совершенно не интересно.

– Да, в будущее, – кивнула я, и внезапно меня охватил невыносимый страх. Что я делаю?! Никитин же не поймет меня, если я открою ему свою тайну! Он милиционер, представитель государства, официальное лицо, а я тут провокации ему устраиваю! Если он узнает, что я прибыла из будущего, то есть попала в эту реальность незаконно, то получается, что я и его втянула в незаконные махинации. Ведь именно Никитин помог мне прописаться у Бабани в Москве.

Вся моя жизнь здесь – сплошное нарушение.

Мое поступление в литинститут – незаконно. Мой брак – не имеет юридической силы… Я аферистка и самозванка, получается. А он, Никитин, представитель закона, меня все это время покрывал. И мужу моему тоже несдобровать: Артур – соучастник преступления, он же знал обо всем и молчал.

Весь мой энтузиазм испарился в одно мгновение, едва я это осознала. Почему же я раньше этого не понимала?

Да потому что теория очень далека от практики. Только глядя в глаза Никитину, я вдруг четко осознала, что все-таки не готова рассказать ему о возможности путешествий во времени.

– Ладно, не бери в голову, – засмеялась я. – Я просто фантазирую. Может, и правда роман когда-нибудь напишу, фантастический.

Я поспешно попрощалась с Никитиным и буквально убежала.

…Как, как мне могла прийти в голову подобная ерунда – посвятить Никитина в свою тайну?! И как мог мой разумный муж согласиться на эту авантюру? Или… Или Артур настолько хочет избавиться от него, что готов уже на все?

На следующий день я столкнулась с Леной-прошлой у метро «Бауманская».

На миг мне показалось, будто я стою у портала, ведущего в иной мир. Я почти привыкла к своей роли, к ежедневной игре, подчас балансирующей на грани провала, но к такому повороту я точно не была готова.

Итак, я увидела Лену в толпе и поначалу не поняла, что именно меня так поразило. Промелькнула какая-то девушка в стильном клетчатом пальто, с изящной сумочкой через плечо, в джинсах. Светлые волосы очень яркого, заметного солнечного оттенка. Девушка махнула мне рукой, и у меня внутри все похолодело. Я словно заглянула в зеркало: передо мной находилась моя копия.

Лена-прошлая подошла ближе, сияя улыбкой, от которой мне стало еще больше не по себе.

– Алена, привет! – В ее голосе слышались ликующие нотки.

Я же не могла оторвать от Лены-прошлой взгляд. Ее уже довольно длинные волосы оттенка блонд были уложены модной волной, на шее – пестрый шелковый шарфик, в ушах – жемчужные сережки, которых я раньше у нее не видела. Пальто очень шло ей, Лена-прошлая уже не выглядела коренастой – скорее, крепкой, спортивной. Это пальто и чуть расклешенные книзу джинсы, а также сапоги на высокой белой платформе (называлась «манка») делали силуэт моего двойника другим. Более вытянутым. Более… моим.

– Ну как? – Она повернулась передо мной, явно гордясь произведенным эффектом. – Решилась наконец покраситься! Парикмахерша меня отговаривала осветлять волосы, говорила, что губить такие густые темные волосы грех. Но я настояла!

– Э-э… – выдавила я из себя. Я видела перед собой себя. Сотни мелких различий – таких, как цвет и форма бровей, цвет волос, рост и прочее, которые раньше надежно разделяли нас, вдруг отошли на задний план. Оказалось, что в главном мы с Леной-прошлой невероятно похожи. Я уже видела это лицо в зеркале этим утром. Мое лицо. – Лена! – наконец выдавила я, и голос мой прозвучал сдавленно. – Ты… какая-то другая.

– Правда? Здорово! – Она рассмеялась, не замечая моего смятения. – А я на тебя хочу быть похожей! Ты всегда такая изящная, высокая… Я тут в журнале «Работница» прочитала, что светлые волосы визуально вытягивают фигуру.

Мимо проходил какой-то немолодой мужчина с седыми бакенбардами. Он взглянул на Лену, потом на меня, и лицо его расплылось в улыбке:

– О, какие сестрички-красотки! Как мама вас различает, а, девчонки?

Судя по всему, он принял нас за близняшек. А Лена-прошлая лишь засмеялась, смущенно и счастливо.

– Да что вы, мы не сестры! – весело крикнула она ему вслед.

А я стояла, чувствуя, что земля уходит из-под ног. Лена-прошлая еще не видела, как мы с ней выглядим со стороны. Она не понимала, что, изменив свой имидж (если использовать словечко из будущего), она может погубить меня.

Теперь каждый, кто видел нас обеих хотя бы мельком, легко спутает нас. И наше сходство станет предметом для обсуждения на каждом углу!

– Пойдем в сторонку, поболтаем? – Лена-прошлая весело подхватила меня под руку. Я позволила ей вести себя, двигаясь словно на автомате. Мой мозг лихорадочно работал, выстраивая и тут же руша планы отступления.

Что же делать? Придется реже с ней видеться? Нам лучше не показываться на публике вдвоем, рядом друг с другом? Придумать болезнь, из-за которой я вдруг «похудею и побледнею»? Может, надо самой теперь срочно перекраситься? А в какой цвет? В рыжий или черный?

Тайна, которой я дорожила, выглянула наружу. Мы с Леной-прошлой – двойники.

Я смотрела на свою копию и ловила себя на том, что изучаю ее лицо, ищу в нем отражение себя, смотрела и тут же отводила взгляд, чтобы не выдать своего страха.

– Откуда джинсы? Польские? – наконец выдавила я.

– «В джинсах польской фирмы “Одра” носят мусорные ведра»! – лихо выпалила Лена-прошлая. – Это фирма́, обижаешь!

С какой страстью она это произнесла… Ах, ну да, как я могла забыть, что джинсы являлись сейчас предметом чуть ли не религиозного культа. Любые штаны, сшитые в соцлагере даже по западным выкройкам и лицензиям, – не засчитывались.

Нужны были только те джинсы, что шились за океаном, и все тут. Прямо как в той поговорке про жену и любовницу: «Эх, Рая, ну почему ты не чужая!»

А прическа Лены-прошлой? Она в точности повторяла мою – удлиненный каскад.

Я помнила, как все менялось. Еще в шестидесятые царили объемные начесы – бабетты, вдохновленные Брижит Бардо. Девушки готовы были подкладывать под пряди чулки, поролон и даже консервные банки, лишь бы добиться нужного объема! Потом был бум на стрижки сассун, изобретение Видала Сассуна: все хотели быть как Мирей Матье. А теперь в моду вошли ниспадающие каскадом локоны, подкрученные наружу, – как у Барбары Брыльской в «Иронии судьбы». Почти как у меня.

А теперь и у Лены-прошлой…

Я аккуратно спросила ее:

– Как там Нина? Работает все там же, в гостинице?

– Да нормально все с Нинкой, – беспечно махнула рукой Лена-прошлая. – Вечно чем-то озабочена, бегает куда-то.

– Чем это она озабочена?

– Да кто ее знает. Стала какой-то загадочной. – Лена-прошлая пожала плечами, но по ее ставшему вдруг напряженным лицу я поняла, что она что-то недоговаривает. А то я саму себя не знаю!

– И что же она пытается отгадать? – не отступала я.

– Я слышала, что она ищет ту машинистку, что тебе тексты перепечатывает, – осторожно ответила Лена-прошлая.

Мне стало совсем не по себе. Да, у меня была знакомая машинистка Галочка, ее контакты оставил Николай, отправляя меня в прошлое. Конечно, я могла приобрести печатную машинку и печатать свои тексты сама, но… Это же долго! А я уже отвыкла от лишней работы. Нейросеть писала за меня коротенькие рассказы, и я их либо переписывала от руки из планшета, либо распечатывала их на плоттере – это устройство имитировало не только мой почерк, но даже нажим. На всякий случай я делала в текстах ошибки. Что-то перечеркивала и исправляла – чтобы мои рукописи не казались такими безупречно правильными. С момента поступления в литинститут я уже пару раз обращалась к Галочке, живущей неподалеку. Она перепечатывала мои рукописи в свободное время за совершенно не большие суммы. Но зачем Нине знать о моей машинистке?!

– Зачем? – так и спросила я Лену-прошлую.

– Не знаю. Может, тоже взялась писать. – Лена-прошлая замялась, явно чувствуя себя неловко. – Еще меня Нина спрашивала, где ты берешь сюжеты, как придумываешь героев.

Я мгновенно все поняла. Нина же слышала вопли Валерии! Перед тем как Валерию забрали в психушку, она кричала на весь двор, что я прибыла из будущего и что я пишу на странном устройстве. Это что же, неужели Нина поверила Валерии, хотя все окружающие приняли ее тогда за сумасшедшую?

– Еще… – Лена-прошлая как будто избегала моего взгляда. – Ты не поверишь… Нина вчера завела со мной разговор о фантастике. Нинка спрашивала, читала ли я что-нибудь о теориях перемещения во времени. – Лена-прошлая фыркнула, пытаясь придать всему вид нелепой шутки. – Представляешь? Я Нинке сказала, что кроме «Машины времени» Уэллса ничего на эту тему не читала, да и то читала Уэллса в детстве. Короче, странный какой-то у нас с Ниной произошел разговор.

Нина определенно копала под меня.

– Ты не думай, Алена, что Нинка плохая, – продолжила Лена-прошлая. – Нина говорит, что просто беспокоится за меня. Ей кажется, что ты меня подавляешь и портишь. Но думаю, это у нее от ревности заскоки, так что не бери в голову… Она всегда считала, что я должна дружить только с ней и ни с кем больше!

От ее слов мне стало физически больно. Я же спасала Лену-прошлую, маму тоже… Вот и вся благодарность: оказывается, я – «подавляю» и «порчу»!

Я вновь решила сменить тему:

– Лена, а где ты стриглась, где волосы красила?

– Так в «Чародейке» же, на Калининском! – Глаза Лены-прошлой вспыхнули азартом. – Мне Нина помогла записаться к мастеру. Я бы в нашу парикмахерскую не решилась пойти: там волосы сожгут и постригут под горшок.

– И я в «Чародейку» хожу, – призналась я. Координаты мастера мне тоже оставил Николай.

…В начале 70-х годов в новом современном здании, в стилобате, объединявшем дома-книжки на Калининском проспекте (в 1990 году переименован в Новый Арбат), открылся салон «Чародейка». Просторный зал, оборудование по последнему слову техники… Работали там мастера – победители различных конкурсов парикмахерского искусства.

В зале стояли ряды фенов, или так называемых сушуаров, под колпаками которых женщины смирно просиживали долгое время, болтая или перелистывая журналы. Прически чаще всего предполагали завивку локонов.

А еще в «Чародейке» всегда были в наличии средства для стрижки и укладки волос, причем самого высшего класса. Чтобы подстричься в «Чародейке», приходилось записываться туда за несколько недель. Однако и цены на парикмахерские услуги здесь были выше, чем в других салонах.

Стрижка в «Чародейке» обходилась мне примерно в три рубля.

– О, и ты там стриглась? – почему-то обрадовалась Лена-прошлая. – Ну ладно, я опаздываю, потом еще поболтаем.

И она побежала прочь.

А я поехала на метро в институт, с тоскливым беспокойством размышляя над тем, что моя тайна теперь под угрозой. Нина следит за мной, Нина меня подозревает. Нина поверила «безумным» россказням Валерии?..

Если так, то Нина твердо уверена в существовании «устройства для придумывания текстов», то есть планшета. Это было хуже всего. А к чему тогда вопросы Нины о машине времени? Перед тем как ее забрали на скорой в психиатрическую лечебницу, Валерия успела прокричать всю правду обо мне: что я прибыла сюда из будущего на машине времени, что пишу свои тексты на специальном устройстве и что Лена-прошлая – это и есть я… Конечно, Валерии тогда никто не поверил и все сочли ее сумасшедшей и опасной для общества: она ведь чуть не зарезала Никитина и толкнула меня… Из-за чего у меня случился выкидыш. Это моя боль, которая до сих пор не утихла…

Но Нина, получается, поверила Валерии, нашла в ней союзницу?

Если вспомнить, то у Нины в школе было много проблем – и с одноклассниками, и с учителями. Для Нины все окружающие рано или поздно становились врагами: они не любили ее и, как ей виделось, жестоко мучили ее. Я свидетельница: многое из того, что Нине казалось жестокостью по отношению к ней, не являлось таковой. Да и любить ее окружающие были вовсе не обязаны.

Есть люди, которые каждое слово в свой адрес воспринимают через призму уязвленного самолюбия. И с ними просто нереально сложно. Они любое твое слово вывернут в сторону своей обиды. Я убедилась: если человек говорит о себе, что он чувствительный и эмоциональный, то часто это значит одно – что он заводится с пол-оборота, постоянно прислушивается: «А не хотят ли меня сейчас обидеть?»

Нина всегда жаловалась на то, что ее недооценивают и обижают. Думая о Нине, я частенько вспоминала Чехова, рассказ «Беззащитное существо»: «Я женщина беззащитная, слабая, я женщина болезненная, – говорила Щукина. – На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой».

Итак, какие итоги можно подвести после сегодняшней встречи с моей копией?

Во-первых, от Нины надо держаться подальше.

И во-вторых, – Лена-прошлая… Моя бедная, впечатлительная, поддающаяся влиянию извне Лена. Наверняка она решила покрасить волосы, чтобы еще больше понравиться Николаю. Он же немного «путал» нас, поэтому ее поступок словно крича: «А я не хуже Алены!» Абсурдное решение. Теперь он точно перестанет нас различать.

Ее ревность – не просто девичья обида. Это трещина в нашем с ней союзе. Раньше я была ее подругой, теперь я ей – соперница.

И эта трещина в наших отношениях с Леной – идеальная лазейка для Нины. Нине не нужны доводы, ей нужны эмоции. И она их щедро подпитывает, общаясь с моим двойником: «Алена тебя использует, Лена». «Алена отнимает у тебя славу, мужчин, жизнь». И Лена, ревнуя Николая ко мне, готова слушать Нину. Готова отдалиться от меня. Готова, сама того не ведая, стать инструментом мести в руках Нины.

А Нина… О, эта Нина. Она же теперь работает в гостинице, это тоже важно учитывать. Я как-то все время упускаю этот момент. А ведь гостиницы – это глаза и уши КГБ? Все иностранцы, все подозрительные связи, все романы и пьянки – вся эта информация стекается в органы через горничных, администраторов, лифтеров. Работников гостиниц не обязательно вербовать, но их, кажется, обязывают докладывать «куда надо»?

Или у меня паранойя и я сужу о нынешней ситуации по тем фильмам и книгам, что появятся после 90-х? В определенный период станет хорошим тоном демонизировать советское прошлое, режиссеры начнут в любой фильм о прошлом вставлять «злых политруков» или «коварное НКВД (КГБ)»…

А если нет, если опасность реальна и Нина действительно может сдать меня органам (по своей инициативе), то что делать? Бежать? Но куда? Я уже в ловушке, и если сидеть сложа руки, то скоро она захлопнется.

Нужно было действовать. Но первое, что я должна была сделать, – это перестать видеть в Лене-прошлой подругу. Перестать видеть в ней себя.

Я опоздала на первую лекцию. Но преподаватель по истории древнерусской литературы относился ко мне благосклонно и словно не заметил моего появления, когда я, едва слышно постучавшись и шепотом извинившись, юркнула в аудиторию и тихонько села на ближайшее к двери место.

Прогуливать здесь было можно: в творческом вузе смотрели сквозь пальцы на подобное. Большинство студентов были взрослыми семейными людьми: правила приема предполагали два года рабочего стажа. Я же считалась «серьезной девочкой»: повесть в «Юности», грядущая экранизация, замужество. Ко мне относились с доброй снисходительностью.

В это время люди взрослели и женились рано. Да и не только в это время – вообще, так было во все прежние времена, очень показательным является эпизод из фильма «Девчата» (1961 год), где прозвучала такая фраза: «Надьке вот-вот 28 стукнет, тут не только за Ксан Ксаныча, за козла пойдешь». А фильм «Одиноким предоставляется общежитие» (его снимут позже, в 1983-м)? Там многочисленные героини испытывают тревогу оттого, что не могут найти спутника жизни, а время-то идет!

В двадцать первом веке эти алгоритмы рухнут, одиночество перестанет быть зазорным, но зато породит новые, возможно еще более изощренные страдания и страхи у людей. Слом традиций никогда не бывает безболезненным. Да и сама боль никогда не исчезает: она просто меняет форму в зависимости от эпохи.

После лекций мы с однокурсниками вышли из маленького дворика, посреди которого возвышался памятник Герцену, и направились к метро по Тверскому бульвару, такому красивому осенью.

На бульваре меня ждал очередной сюрприз – я вдруг увидела Павла. Он стоял возле стенда с газетами и призывно смотрел прямо на меня. Все в том же наряде бродячего трубадура, только в этот раз без гитары за плечом.

Мне очень не хотелось, чтобы Павел при всех подошел ко мне. У меня же репутация скромной семейной особы, труженицы пера… Я сделала вид, будто вспомнила, что мне надо в другую сторону, и поспешно попрощалась со своими однокурсниками.

Я прошла мимо Павла, сделав ему знак следовать за собой.

– Здравствуй, Алена! – радостно произнес он, когда мы довольно далеко прошли вперед. – К чему такая секретность?

– Ты тут кого ждал? Меня? – нетерпеливо спросила я. Мы, не сговариваясь, направились по бульварам в сторону метро «Арбатская».

– Да, тебя, – признался он, простодушно хлопая светлыми ресницами.

– Зачем? – строго спросила я.

– Ну как – зачем? Просто захотелось тебя увидеть, поговорить…

– О чем? – с досадой перебила я. Этот человек меня пугал и раздражал одновременно. И больше всего мне не нравилось, что я о нем так много думала. Особенно после той фразы, что он прошептал мне на семейном вечере у Дельмасов: «Ты неотразима, Алена. Твоя красота прямо вне времени. Ты как будто из будущего, ты ни на кого не похожа…» Это был не совсем обычный комплимент или… намек?

– Я бы хотел поговорить о тебе, – неожиданно произнес он.

– Обо мне? – вздрогнула я. – Почему – обо мне?

– Я уже достаточно давно живу на этом свете, – начал он все с тем же простодушием. – Двадцать пять лет – это уже четверть века, как-никак…

Я не выдержала и засмеялась.

– Смейся-смейся, – покорно и даже как-то беззащитно улыбнулся он. – Тебе можно все.

– Почему мне можно все? – опять нетерпеливо спросила я.

– Потому что ты ни на кого не похожа. Ты даже говоришь не как все, а словно героиня романа о завтрашнем дне, который еще не написан…

Этот очередной намек встревожил меня пуще прежнего. Я потребовала:

– Объяснись, пожалуйста. Что это за постоянные упоминания о завтрашнем дне, о будущем?

– Хорошо, я объясню, – послушно отозвался Павел. – Только с тобой я могу говорить вот так, свободно… Я прочитал твою повесть, и у меня возникло ощущение, что я знаю тебя уже тысячу лет.

– Не отвлекайся, – резко остановила его я. – Почему ты говоришь, что я из завтрашнего дня?

– Я всегда думал, что красота – это что-то из прошлого. Античные статуи, ренессансные мадонны, томные дамы с портретов Гейнсборо… – развел руками Павел. – Застывшая музейная классика… Так я думал до тех пор, пока не увидел тебя. А ты – не из прошлого, ты – из завтра. Из того времени, которое мы только рисуем в фантазиях и конструируем в лабораториях. Я математик, программист – технарь, короче. Я смотрю на тебя и вижу не просто тебя, а безупречную гармонию линий. Совершенный алгоритм. А в твоих глазах словно зашифрован какой-то код, открывающий путь к чему-то грандиозному, непонятному пока мне. Слушать тебя все равно что настроиться на новую частоту, с другими сигналами, идущими из неведомых глубин мироздания. Ты говоришь о простом, а мне слышится протокол связи с иным временем.

«Вот намудрил!» – ошеломленно подумала я. Но, с другой стороны, все с ним ясно, Павел просто расточает мне комплименты в духе технарей, так что бояться нечего. Я немного успокоилась и бесцеремонно спросила его:

– Ты что, сейчас подкатываешь ко мне?

– Ну почему подкатываю?! – обиделся Павел. – Я рассуждаю об эстетике. Говорят, что красота – категория вне времени. Что это совершенство, гармония, вызывающая эстетическое наслаждение просто своим присутствием. Говорят о красоте гор, о симфониях Моцарта, о гуманизме – как о вечных маяках, на которые надо ориентироваться… И я тоже верил в это. Верил, что мода – это шелуха, а стили – лишь языки, на которых говорит неизменная суть. Красота была, есть и будет… Но так было до тех пор, пока не увидел тебя. И все мои представления о красоте лопнули. Ты слышала про витрувианского человека? Его еще Леонардо да Винчи запечатлел в рисунке… Примерно в двадцатом году до нашей эры римский архитектор Витрувий впервые математически сформулировал стандарты человеческой красоты. И вот когда ты проходишь мимо, мне кажется, будто старик Витрувий на мгновение умолкает, а его циркуль зависает в воздухе. Потому что его мерки бессильны перед твоей невозмутимой гармонией из будущего. Я восхищаюсь тобой. И знаешь что? Я больше не завидую прошлому с его мраморными идеалами, я завидую тому будущему, для которого твоя красота станет привычной. Потому что мы сегодняшние – лишь первые свидетели этого нового рассвета, мы только учимся видеть красоту, которая опережает время.

Он замолк, вздохнул и осторожно попытался взять меня под руку. Я отвела его руку и, уже окончательно успокоившись, удивленно произнесла:

– Ну и балабол же ты, Паша. Просто феноменальный. Неужели кто-то из девушек покупается на твои речи?

Он помолчал немного, а потом, не глядя на меня, произнес спокойно, даже буднично:

– А что? Покупались же.

– Я замужем, вообще-то, – напомнила я.

– Попытка не пытка, – усмехнулся он.

– Ты негодяй, – укоризненно констатировала я.

– Нет. Я просто завистник, – пожал плечами Павел. – Я позавидовал Артуру – тогда, в институтском буфете, когда впервые увидел тебя.

– А еще кому ты завидуешь? – фыркнула я.

– Артуру еще раз завидую. У него есть идеи, он изобретатель, первооткрыватель. А вот я совсем не ученый, я просто хороший математик, программист, да и только.

– Учи детей математике в школе, тоже благородное дело, – пожала я плечами.

– Это скучно. Я бы хотел работать на бирже. Ну как в фильмах про жизнь в Америке… – неожиданно признался Павел. – Где все кричат, котировки скачут, покупают-продают акции… Я бы придумал алгоритм, что делать с акциями, куда их вкладывать. Я очень быстро считаю и вообще соображаю быстро в этой области… Читал про одного американца – математика, ученого. Он всю жизнь занимался наукой. Работал в институте, потом все бросил, уволился и пошел работать на биржу. И вот сейчас, я слышал, разбогател на этом. Его называют одним из самых успешных инвесторов. Он изобрел систему для зарабатывания денег. Я бы хотел пойти по тому же пути. По мне, технические науки довольно скучны, а вот там, на бирже, – сплошное движение… Там я могу применить свои знания так, как хочу.

– Почему столько людей мечтают об Америке? – с досадой спросила я.

– Не знаю, может, я слишком идеализирую эту страну, – пожал плечами Павел, повернувшись ко мне. В его глазах я вдруг увидела тень усталости или разочарования.

– Идеализируешь, – подтвердила я его слова. – Ты видишь только картинку.

– Нет, Алена. Я про то, что у каждого своя «америка». В смысле – волшебная страна, свой рай обетованный, к которому хочется стремиться…

Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни простодушия, ни заигрывания, одна лишь странная взрослая грусть.

– Ладно, философ. – Я прикоснулась к его локтю, давая понять, что разговор окончен. – Удачи тебе на бирже с котировками. Сломай им весь рынок своим алгоритмом. Если, конечно, попадешь туда когда-нибудь.

– Алена, подожди. – Его голос снова стал серьезным. – Математика – она ведь не только про цифры, а еще и про поиск закономерностей. Я начал видеть определенные закономерности вокруг тебя. Случайности, которые не случайны! Совпадения, вероятность которых стремится к нулю. Ты как будто… наблюдатель из другой системы координат… не знаю, как это еще назвать.

От его слов у меня по спине побежали мурашки.

– Ты пугаешь меня, – честно призналась я.

– Не бойся. Скорее всего, я просто сумасшедший математик, который читает слишком много фантастики. Сейчас все читают фантастику. Сходят с ума по Ефремову, Брэдбери, Стругацким, Лему, Азимову… – Павел усмехнулся, но его глаза оставались серьезными. – Время такое. Но если я прав, то и Артур как бы часть этих странных закономерностей. Его изобретения – они ведь не совсем из нашего времени, верно?

Я невольно отшатнулась:

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что твой путь в твою «америку», в твою волшебную страну – может оказаться короче, чем ты думаешь. Но и опаснее. И мне нужно быть рядом, когда это произойдет. Потому что я тот, кто видит закономерности. Считай, что я твой телохранитель.

Он посмотрел на меня с такой беззащитной преданностью, что сердце у меня словно упало.

– Ты действительно не в себе, – выдохнула я. Поведение Павла чем-то неуловимо напоминало Никитина – та же одержимость, та же готовность стать моей тенью.

– Возможно, – кивнул он. – Но это не меняет фактов. Я буду дежурить на этом бульваре. Каждый день, на всякий случай. И если тебе понадобится помощь… просто найди меня. Здесь, на Тверском.

И не дожидаясь моего ответа, Павел развернулся и зашагал прочь, растворившись в вечерней толпе перед Арбатом.

Я так и осталась стоять перед метро, испытывая досаду, любопытство и нарастающую тревогу. Павел снова это сделал. Снова озадачил меня, вызвал беспокойство и ушел, оставив в недоумении. И самое ужасное – я понимала, что снова буду о нем думать.

…Выходя из метро «Бауманская», я вдруг заметила Нину. Она стояла, притаившись за очередью к тележке со свежими пончиками, и оглядывалась по сторонам.

Я заметила ее, потому что сначала увидела Герду. Большая собака послушно сидела у ног моей бывшей одноклассницы. Уловив мой взгляд, Нина растерянно захлопала глазами, дернула собаку за поводок и поспешно встала в конец очереди.

Как это объяснить? Нина следила за мной? Или это была просто случайная встреча?

Во дворе сидели на лавочке старушки. Я поздоровалась с ними, а они сразу принялись рассказывать о том, что «Ленка покрасилась в блондинку – и вас теперь, Аленка, поди, не отличить».

Я со вздохом ответила: «Ужас что творится! Все одеваются одинаково, стригутся одинаково. Девушка или парень – со спины не разберешь! Все патлатые, все в джинсах, клешами по тротуару метут».

Старушки моментально переключились на актуальную тему и дружно принялись осуждать современную моду, особенно мини-юбки у девушек. Ведь так все внутренние органы застудить можно – как потом детей рожать?!

Потом я рассказала им о Нине, что она всех пугает своей новой собакой. Старушки с энтузиазмом подтвердили – теперь во двор страшно выходить: «Нинкина собака детям не дает побегать, рычит на всех! Наш Никитин уж сколько раз с Нинкой беседы проводил, да все без толку!» Таким образом я незаметно подвела моих собеседниц к разговору о бывшей однокласснице. А вдруг они еще что-то о ней знают?

И они знали! Из разговоров старушек с мамой Нины следовало вот что… Оказывается, Нина регулярно посещала в сумасшедшем доме Валерию и очень сочувствовала той.

И еще Нина сообщила матери (а мать – старушкам в свою очередь), что Валерию скоро выпишут.

Эти новости совсем меня не порадовали. Валерия, когда выйдет, обязательно захочет мне отомстить. Потому что наверняка она считает, что это я отправила ее в психушку. То, что из-за нее у меня случился выкидыш, – она этого не понимает, я уверена. Борис, ее любовник на тот момент, и тот понял, насколько ужасную она вещь сотворила…

А ведь если Валерия увидит нас с Леной-прошлой рядом, то окончательно убедится в том, что Лена-прошлая – это и есть я. Я, которая прибыла сюда из будущего.

Я пришла домой в очень мрачном настроении, даже отказалась от ужина, который приготовила Раиса, чем очень расстроила домработницу. Она считала меня чрезмерно худой и, подозреваю, тайно соперничала с Бабаней в соревновании «Кто лучше откормит девочку».

Артур явился через час после меня, и как же я обрадовалась! Бросилась в прихожей ему на шею, обняла, замерла.

– Аленка! – засмеялся он и прижал меня к себе.

От него пахло холодным воздухом и еще чем-то неуловимым, родным. Приятным.

Надо заметить, что дезодоранты в семидесятые уже были. А Артур ими пользовался после душа каждый день, после бритья протирал лицо «Шипром».

Да и вообще, в этот период сама по себе гигиена очень пропагандировалась, начиная с детского сада.

А вот Бабаня никакими дезодорантами не пользовалась, ходила в женскую баню по выходным, но почему-то пахла при этом тоже очень уютно.

Люди сейчас в большинстве своем пахли достаточно прилично – возможно, потому, что продукты, которые они ели, были в основном натуральными и без консервантов, долго не хранились? Да и крепких браков было больше из-за того, что люди находили подходящую пару именно по запаху? Когда случалась та самая «химия» между двумя?

Люди же в будущем привыкнут к тотальной стерильности и разучатся на животном уровне отличать своих от чужих. Будут жить одной головой – тревожные, несчастные, утратившие этот древний инстинкт.

Люди, в которых сильно животное начало, способны улавливать феромоны. Настроение, здоровье, страх и радость – каждая эмоция вызывает выброс гормонов. Эти незримые эманации легко считывались, люди интуитивно понимали друг друга, буквально на подсознательном уровне.

Возможно, люди в это время больше следовали инстинктам? И мне кажется, сейчас и здоровых детей было больше… Но это всего лишь мои домыслы, а истину я не узнаю никогда.

Позже, когда Артур поужинал и мы с ним заперлись у себя в комнате, я, волнуясь, рассказала ему новости о Лене-прошлой, Нине и Валерии.

Артур подумал и произнес совершенно спокойно:

– Мне кажется, пока еще никакой катастрофы не произошло. Даже Валерия не знает всей правды о тебе. Она не видела своими глазами, как ты переносишься во времени. Не видела никаких необычных устройств в работе. Мы тогда просто перебирали коробки, которые нам переслал Николай из будущего, если ты помнишь. Да, она подслушала наш с тобой разговор когда-то в склепе, но разговор – это только разговор. Может, мы действительно с тобой репетировали какую-то сценку из фантастического спектакля. Или ты собираешься написать что-то в этом жанре – и мы с тобой играем в эти игры… Чтобы ты, что называется, глубже погрузилась в тему.

– Гениально! – ахнула я. – Это еще убедительнее, чем версия про репетицию!

– Ну вот видишь… – улыбнулся муж мой. – Про Ленку вообще не волнуйся, сейчас не только люди, а квартиры одинаковые.

– Да, да! Я сегодня старушкам у нас во дворе пыталась это объяснить! – энергично согласилась я. – А что делать с Ниной? Вдруг она на меня донесет… куда следует?

– У нее тоже нет никаких улик против тебя, – подумав, рассудительно произнес Артур. – Вся ее информация – только со слов Валерии… Ну слышала она про планшет, про машину времени – и что? Наш сосед Усольцев утверждает, что изобрел вечный двигатель. И только враги-бюрократы не позволили ему получить патент. А в соседнем доме живет учитель физкультуры, пожилой такой дядечка. Он в свое время горы покорял и утверждает, что неоднократно встречался со снежным человеком – там, в заснеженных ущельях. Короче, Алена, если Нина вздумает болтать о тебе, то ей никто не поверит, сочтут странной особой, которой не мешало бы подлечить голову. Она ведь неоднократно жаловалась на здоровье?

– Да-а, – растерянно пробормотала я.

– Ну вот… Чудаков и странных нездоровых людей полно вокруг, их всерьез не воспринимают. Вспомни, что Высоцкий поет – про Бермуды, летающие тарелки, лунный трактор… Посоветуй Нине написать в Спортлото, не то ее отправят на Канатчикову дачу, как в песне.

Артур говорил об известной юмористической песне Владимира Высоцкого, написанной недавно, в 1977 году. В ней пациенты психиатрической больницы (Канатчиковой дачи) пишут письмо в научную телепередачу «Очевидное – невероятное». Они энергично объясняют странные происшествия в своей больнице – тайнами Бермудского треугольника, который как раз обсуждали в той программе. Песня стала очень популярной, и многие ее фразы превратились в крылатые выражения.

– Гениально, – опять прошептала я.

От моего беспокойства не осталось и следа. Артур умел утешать меня, как никто другой, и я была безмерно благодарна ему за это. Многих женщин частенько накрывает нервное напряжение – и счастлива та, у которой рядом есть человек, способный легко усмирить этих ее демонов, а не входить с ними в резонанс и тем раскачивать женскую психику еще сильнее. Впрочем, то же самое можно сказать и о женах по отношению к мужьям.

О встрече с Павлом я не стала рассказывать Артуру именно по этой причине. Зачем лишние тревоги?..

Утром, когда я еще была дома (иногда я выходила позже всех), в квартире раздался телефонный звонок. Это был Никитин.

– Алена, здравствуй… Как хорошо, что я тебя застал! – взволнованно произнес он. – Мне надо с тобой поговорить.

Я подумала, что разговор, наверное, опять пойдет о Землекопе, и сразу согласилась. Мы договорились встретиться у памятника Лермонтову, возле метро «Лермонтовская». В фильме «Джентльмены удачи» герой Савелия Крамарова, Косой, пытается объяснить таксисту, куда нужно ехать, а ориентиром называет «мужика в пиджаке». То есть памятник Лермонтову.

Позже, в 1986 году, эту станцию переименуют в «Красные Ворота».

…В этот день было довольно холодно, но ясно, мы встретились с Никитиным, когда еще светило солнце.

Никитин был в гражданском – серое пальто с поясом, серая шляпа. Он окинул взглядом мой легкий плащ и непокрытую голову (утром я торопилась на творческий семинар) и предложил зайти в кафе неподалеку, в этот час еще почти пустое.

Я села за столик у окна, Никитин принес с раздачи кофе и пирожные. Он улыбался взволнованно и смущенно. Неужели он думает, что это свидание?

– Сколько мы друг друга знаем? – начал он. – Полгода уже, наверное… Помню, как увидел тебя в апреле, ты тогда только приехала к Анне Яковлевне из Кострова. Ты с тех пор очень изменилась, похорошела просто невероятно.

Я неопределенно развела руками.

– Я помог тебе прописаться у Анны Яковлевны, устроил на временную работу, пока ты не поступила в институт, – мягко продолжил Никитин. – Я влюбился в тебя, и ты мне ответила взаимностью. А потом случилась история с тем преступником, который чуть не убил тебя в Измайловском парке… Но все обошлось.

– Спасибо, – сдержанно произнесла я, стараясь не погружаться в воспоминания о Гоге, которого я была вынуждена застрелить.

– Ты мне казалась ангелом, спасающим всех, и даже в той истории с преступником – ты тоже словно претворяла в жизнь какой-то благой замысел… – говорил Никитин. – Меня все это время не покидало ощущение, что ты скрываешь какую-то тайну.

– Какую? – Я быстро поставила чашку с кофе на стол: рука у меня задрожала.

– Я ведь давно участковым работаю. Сидельцы сразу во мне узнают милиционера, даже если я в гражданском. А я сразу вижу сидельца… Я вижу, кто мне врет, а кто говорит правду. Так вот, я с самого начала ощущал, что у тебя есть тайна. Что ты – не как все, ты очень необычная девушка. Первое время я всерьез считал, что ты инопланетянка, прилетела к нам с другой планеты. – Он виновато улыбнулся, показав железные зубы с одной стороны рта, затем наклонился ко мне: – А помнишь фильм «Секрет племени Бороро», чехословацкий? Лет пять назад в кино шел, что ли?

– Помню, – растерянно ответила я. – Что-то про поиск лекарства, волшебного растения в джунглях, кажется…

– Да, да! – обрадовался Никитин. – Представляешь, я был почти уверен, что ты с другой планеты! – Он помолчал, а потом произнес внезапно: – Я в отпуске, в сентябре, поехал в Костров.

Сердце у меня замерло, а потом забилось с неистовой силой.

– В Костров? И что? – выдохнула я, не слыша собственного голоса.

– Я не нашел там о тебе никаких сведений. Тебя словно не было, не существовало. Я вернулся в Москву и отдал на экспертизу обрывок странички из твоего прежнего паспорта, когда у тебя еще другая фамилия была.

Я убрала руки под стол и откинулась назад на спинку. Ну вот, оно и случилось – то, чего я больше всего страшилась. Меня разоблачили.

– Пожалуйста, не бойся, – с нежностью произнес Никитин. – Я… я делал все это тайно. Никто не в курсе, что я ездил в Костров, и экспертизу я тоже просил сделать для себя как бы… неофициально, короче говоря. Твой старый паспорт уничтожен при смене фамилии, как и полагается.

– И что экспертиза показала? – упавшим голосом спросила я.

– Что бумаге, которую я вырвал из твоего старого паспорта, – около пятидесяти лет. А это просто невозможно. Мне эксперт так и сказал, что анализ не удалось сделать, получившиеся данные ошибочны. Ну на том мы с ним и порешили, что мимо все. А потом, уже после того разговора с тобой в скверике за стадионом, – я понял. Ты тогда со мной говорила серьезно. Ты ведь из будущего, да, Алена?

Я молчала, сжимая под столом дрожащие руки. Никитин смотрел на меня очень по-доброму, ласково.

– Да, – ответила я.

– Я так и знал! – выдохнул он с облегчением. – Я чувствовал… Это чудо, и мне посчастливилось соприкоснуться с чудом!

– Ты обо мне доложишь кому следует? – нетерпеливо спросила я, указав пальцем в потолок.

– Нет, что ты! – обиделся он. – Зачем?! Я понимаю, такие вещи надо скрывать… И знаешь, я еще что вспомнил? Та девушка, Валерия, которая меня ранила в конце августа, она ведь тоже об этом знала, да? – Я кивнула. – Ну вот, так я и думал… Ее ведь все сумасшедшей сочли, а оно оказалось правдой, когда она про тебя кричала, что ты не из нашего времени. Артур знает? – спросил он, и я опять кивнула. – Как же ему повезло с тобой…

– Это он изобрел машину времени, – с трудом выговорила я. – Вернее, сделал наброски. Но в той жизни, откуда я родом, его убила Валерия – в тот самый день, когда она ранила тебя. Я прибыла сюда, чтобы спасти Артура. Но будущее изменилось слишком сильно… Теперь Артур жив, а ты пострадал. И я тоже… – Я замолчала, не в силах договорить, и лишь спустя несколько секунд добавила: – Брат моего мужа Николай спустя сорок шесть лет доделал изобретение Артура и отправил меня сюда.

– Сорок шесть лет?! – изумился Никитин. – Это сколько же тебе тогда на самом деле было?

– При переброске можно менять возраст, внешность… Я из 2025 года, и мне там было шестьдесят три. Документы мне нашел Николай. Бумага и правда старая, ей лет пятьдесят. Ее изготовили в семидесятые, и она дожила до моего времени. Выходит, меняться при перемещении может только живая материя, а вещи – нет.

– Сколько-сколько тебе на самом деле?! Фантастика… – ошеломленно выдохнул Никитин, разглядывая мое лицо. – Ты знаешь, меня это совершенно не пугает и не удивляет, что с человеческим телом можно проводить подобные манипуляции. Я очень рад, что мир оказался таким интересным в реальности! Что и в нашей жизни возможно чудо, а не только в книгах или кино.

– Мой двойник – это Лена из четвертого подъезда. Ее мама – и моя мама, получается. Но они этого не знают. – Я решила идти уже до конца. – Ленка решила мне подражать и зачем-то покрасилась, теперь мы с ней очень похожи…

– Да, удивительно похожи, – зачарованно повторил Никитин. – Алена, а ты правда можешь отправить меня в будущее?

– Не я, а Артур, – поправила я его. – Но у меня первой возникла такая мысль… Я хотела тебе предложить, но в последний момент испугалась.

– Почему? – с нежностью, опять сверкнув железными зубами, улыбнулся Никитин.

– Потому что это риск, и… – Я не договорила.

– Ты думала, что я тебе не поверю? – взял мою руку в свои Никитин. – Милая… Или ты думала, что я сразу побегу на тебя доносить начальству? Нет. Я не такой, ты совсем меня не знаешь. Я с самого начала чувствовал загадку в тебе, обещание тайны, чего-то необыкновенного… Того самого чуда, которого ждут все, но не все в этом могут признаться. – Я молчала, не пытаясь убрать его руку, смотрела в его глаза и старалась не заплакать. Я ведь сейчас хотела убрать его целиком – из своей, из нашей с Артуром жизни. – Алена, ты ведь знала о том маньяке, которого я задержал, знала из будущего, да?

– Да, – согласилась я. – Его бы еще нескоро поймали. А так ты спас тридцать человек. Будущих его жертв.

– Сколько?! – поразился Никитин и замолчал надолго, верно переваривая эту информацию.

– Ты всерьез мечтаешь попасть в будущее? – наконец спросила я. – Оно может тебя поразить, настолько там все стало по-другому. Всё! Всё и все. Ты там мало что узнаешь. Там будет… странно.

– Если мне обещают молодость – то я готов потерпеть любые странности, – встряхнувшись, ответил Никитин и вдруг улыбнулся.

– В будущем тебя бы не сочли старым человеком, – заметила я. – Тридцать восемь лет – еще не возраст в том времени, которое я покинула. Хотя…

– Можно ли оказаться в совсем далеком будущем? – с жадностью спросил Никитин.

– Я так понимаю, что невозможно, «временны́х окон», или как их еще назвать, очень мало, – пожала я плечами. – И они существуют только между сегодняшним временем и 2025 годом. Других окон, в других временны́х промежутках – просто нет. В этом смысле нам очень повезло, именно поэтому я и смогла спасти Артура. Ну и потом, если ты попадешь в мое будущее, то получишь там помощь от Николая. И от нас с Артуром – если мы, конечно, доживем до того времени, – усмехнулась я. – Я ведь уже ни в чем не уверена.

– Хорошо, я не настаиваю на третьем тысячелетии, меня вполне устраивает 2025 год, – тоже усмехнулся Никитин. – Я буду рад встретить тебя в том времени.

– Я там буду старушкой уже, – засмеялась я невесело. – А ты возникнешь молодым и красивым в 2025 году.

– Алена… – ласково произнес Никитин. – Люди – это больше чем возраст. И любовь – это больше чем…

– Господи, какой же ты неисправимый романтик! – с досадой перебила его я и наконец вырвала у него свою руку.

– Я потерял тебя, но я нашел себя, – вдруг выпалил Никитин серьезно. – Если я стану молодым там, в далеком двадцать первом веке, я постараюсь прожить свою жизнь по-новому, со смыслом.

– Ты уверен? – вздохнула я. – Но ладно, не стану спорить. Если ты хочешь, то Артур отправит тебя в будущее. Только помни: это все же большой риск, ты можешь погибнуть при перемещении. И другой момент. В этом времени ты исчезнешь. Для всех – и для близких, и для коллег. Тебя начнут искать. Постарайся сделать так, чтобы тебя не стали искать сразу и чтобы следы не привели к нам с Артуром. Как-то заранее запутай всех, что ли…

– Понял! – оживился Никитин, глаза у него заблестели, он словно помолодел даже – в предчувствии грядущих перемен. – Придумаю! Этот момент меня не пугает. Начальство и коллеги по мне плакать не станут, я человек неудобный для всех; дочь моего отсутствия не заметит: она уже взрослая, я ей не нужен, она и так со мной сквозь зубы общается, считает меня каким-то урядником, держимордой, какие в царской России были… Оно и понятно: сейчас дочь в окружении искусствоведов да доцентов живет. А мать… Мать меня не выносит: уж слишком я ей отца покойного напоминаю, от которого ей сильно досталось. Если ты заметила, она от меня либо на дачу сбегает, либо в церковь, весь дом ладаном пропах. Вот такие дела… Послушай, у меня мысль! – внезапно вскинулся он. – Давай я напоследок тут еще какую-нибудь пользу принесу? Есть еще преступники на примете?

– Есть, – немного растерялась я. – Один гражданин старушек за иконы убивает…

Я рассказала Никитину о Раскольникове.

– Слышал об этом изверге, – отозвался он. – Его никак пока не поймают. Да, его действительно называют Раскольниковым, как персонажа Достоевского… Гад, не пожалел старух… Дай-ка мне его координаты.

Я рассказала Никитину все, что знала об этом преступнике. Никитин записал все сведения в блокнот. Потом спросил с серьезным видом:

– Да, Алена, опиши мне хотя бы вкратце, что меня будет ждать там, в двадцать первом веке? Другие песни будут петь?

Я подумала и сказала:

– Нет, станут перепевать те песни, что поют сейчас, лучше не придумают. Но зато ты не увидишь развитие музыкальных носителей: как на смену винилу и бобинам придут аудиокассеты, потом компакт-диски, mp3, что еще… а, спотифай.

– Ничего не понял, но звучит увлекательно! А магазины – исчезнут? – блестя глазами, опять спросил Никитин.

– Появится доставка продуктов на дом! Это и сейчас есть, служба «Заря» в помощь, но доставка примет грандиозные формы… В будущем откроются гигантские магазины – торговые центры, а еще маркетплейсы. Хотя нет, и торговые центры на моей памяти уже стали приходить в упадок, и именно из-за доставки, – поправилась я. – Что еще? Появится интернет! О интернет, такой прекрасный и ужасный. Мир станет стремительно меняющимся, но действительно увлекательным и безумно интересным. Умным и глупым одновременно. Очень удобным и одновременно сложным. Невероятный комфорт – и бездна страданий при этом, так что не верь, что развитие технологий способно облегчить жизнь! Технологии освободят время человеку – но часто не для новых свершений, а для страданий и переживаний. Словом, Стас, тебя ждет бесконечный поток информации, постарайся не сойти там с ума. Кстати… Ты сейчас живешь в мире, где все пишут ручкой. Или печатают на пишущей машинке. А спустя десятилетия тексты станут набирать на клавиатуре. Или на экране телефона. Да ты можешь вообще не писать, а наговаривать текст на диктофон нейронке.

– Кому-кому? А, ладно, потом разберусь… А еда, еда-то нормальная останется? Или все из тюбиков станут питаться, как в космических путешествиях? – шепотом спросил Никитин. Глаза у него сверкали: похоже, мои объяснения его только раззадоривали.

– Еда? – задумалась я. – Нет, до тюбиков человечество еще не скатилось. Зато ты попробуешь новое – пиццу, боулы, рамены, суши… Макароны станут называть пастой! Шашлык и борщ останутся: это святое и вечное. Но привередливая молодежь уже начнет отказываться от холодца и даже от окрошки… Ой, еще один важный момент! Когда ты окажешься в 2025 году и в первый раз ступишь на московские улочки – будь осторожен. Машин станет очень много, постарайся переходить проезжую часть только на регулируемых переходах и только на зеленый свет. И под ноги смотри: там теперь не асфальт, а плитка, иногда она неровно уложена, не споткнись, будь внимателен! И бойся самокатчиков и велосипедистов: они гоняют прямо по тротуарам!

– Понятно. Буду настороже – хоть на дороге, хоть где. А деньги? – с азартом спросил Никитин, он жаждал новых подробностей о будущем. – Деньги отменят наконец?

– Нет, – засмеялась я. – Деньги останутся, но они изменят форму, или как это еще назвать… Ты сможешь расплачиваться карточкой. Кусочком пластика то есть. Или даже улыбкой.

– Невероятно… Платить улыбкой?! – повторил он завороженно.

– Или же расплачиваться своим телефоном, – пожала я плечами.

– Своим телефоном? – не поверил Никитин. – Все будут таскать телефоны с собой? – Он сделал жест руками, обрисовав габариты стационарного телефона этого времени.

– Телефоны тоже станут другими. И заменят все документы, – пояснила я.

– Потрясающе… Он хочет попасть в это будущее! – страстно произнес Никитин, как всегда в минуту волнения говоря о себе в третьем лице. – Но как это – расплачиваться улыбкой? Не представляю!

– Да, про улыбку, – спохватилась я. – Ты перед отправкой в будущее должен снять свои коронки во рту. Никакого металла в организме.

– Я испугаю потомков без зубов, – смутился Никитин.

– Нет, у тебя вырастут новые зубы при перемещении, – возразила я.

– Вот это да… Решено: я отправляюсь в 2025 год! – с энтузиазмом произнес Никитин. – Расскажи еще о будущем, Алена!

– Увы, нет времени. – Я посмотрела на наручные часы. – Мне надо подготовиться к творческому семинару, это важно.

Моя комната в квартире Бабани являлась крепостью, лабораторией и одновременно «порталом» в другое измерение. Я запиралась в своей крошечной каморке, а перед тем просила Бабаню меня не тревожить: я пишу, а моя муза капризна, лучше ей не мешать.

Бабаня тогда усаживалась в другой комнате перед дверью и становилась своего рода живым щитом между мной и всем остальным миром: соседями, почтальоном и даже самой собой. Никто не смел нарушать священный ритуал моего творчества.

Бабаня не знала, что я прибыла из другого времени, но интуитивно чувствовала, что со мной «что-то не так». При этом она безгранично любила меня и защищала как могла. У Бабани когда-то погиб единственный сын, Володя, у нее никого не осталось из родных, она медленно угасала. Лишь мое появление вернуло ей смысл жизни. Я стала для нее родной внучкой, посланной на Землю, по ее разумению, высшими силами.

Вот и в этот раз, придя к Бабане и закрывшись в своей комнате, я достала с верхней полки планшет. И еще компактный плоттер. Мне надо было создать рассказ к следующему творческому семинару.

Бабаня в другой комнате смотрела телевизор на высокой громкости (стены старого дома позволяли, гася все звуки), она не испытывала никакого желания проверить, что же я там делаю.

Я включила планшет. Экран ожил.

Я вздохнула. Надо было создать правильный запрос (промпт) и добавить нужные референсы. Нейросеть иногда бывала капризна и понимала не все, особенно когда дело доходило до контекста. Но другого выбора у меня не было. Я же не писатель!

Я сформулировала запрос: «Нужен художественный рассказ. Тема – наш современник, положительный молодой человек, но раскрывать тему следует без пафоса. Герой – простой человек, неидеальный, живой. Добавить в текст ностальгическую ноту о преемственности поколений. Объем – половина авторского листа».

Пауза, потом по экрану планшета побежали строчки. Через минуту текст был сгенерирован нейросетью. Я принялась читать его и невольно засмеялась.

«Валька Постников, выпускник высшей экономической школы, захандрил. Его телефон, только что подаренный родителями, выдавал сбой…»

– Нет, нет, нет! – рассердилась я, тыкая пальцем в экран. – Необходимо все переделать! Какая высшая экономическая школа? Какой телефон выдавал сбой? Мы еще в семьдесят девятом!

Ой, я же забыла добавить референсы! Я привела в пример нейросети рассказы популярных авторов этого времени. Сделала корректировку запроса.

Еще одна генерация…

Новый текст стал лучше, но мне в нем что-то не нравилось. Я поменяла в нем абзацы, изменила несколько строк. Добавила мысли от себя. Как мне показалось, моя концовка рассказа получилась даже ярче, чем та, что предлагала нейросеть.

После пятнадцати минут правок мой рассказ был готов. Я подключила к планшету плоттер. Он с тихим шелестом принялся стремительно выводить закрепленной ручкой на тетрадных листах текст – кривоватыми, чуть наклонными буквами. Программа имитировала мой почерк. Это заняло еще минут десять.

Затем я аккуратно помяла несколько листов, сделала пару случайных помарок, что-то зачеркнула, что-то надписала сверху, исправила несколько слов той же ручкой – для достоверности. Вуаля, рукопись готова.

Я, попрощавшись с Бабаней, понесла эту рукопись Галочке – машинистке, которая жила в доме на соседней улице, в коммуналке.

…В комнате Галочки пахло кофе и французскими духами.

– Прошу, дорогая. Работу мне принесла? – Галочка, тридцатилетняя энергичная дама, встретила меня в игривом халатике. На стуле я заметила мужской шарф. «Заходил Подзоров», – догадалась я. Подзоров – человек глубоко и давно женатый, он вечно спешил, у него было всегда виноватое выражение лица, и он отличался рассеянностью.

Через месяц или чуть позже на экраны должен выйти фильм «Осенний марафон», он во многом повторит перипетии отношений Галочки и Подзорова… Вот им сюрприз будет.

Галочка усадила меня за стол, угостила свежесваренным кофе и принялась листать рукопись, щурясь через очки.

– О, про современного героя! Мило… – Она умолкла, вчитываясь. – Вот это место, где Валентин переосмысляет все… Очень глубоко. Это ведь о нашей необходимости всегда сдерживаться и молчать? О том, что мы носим в себе и не имеем права высказать вслух?

– Возможно, – таинственно сказала я. – Каждый прочтет свое.

– Именно! – с воодушевлением воскликнула Галочка. – Какая прекрасная интеллектуальная игра из намеков и недомолвок! Сильно.

Я подумала и кивнула, хотя никаких недомолвок я и не стремилась сочинить. Но эта игра – поиск скрытых смыслов там, где их часто и не было, – любимое занятие многих интеллектуалов сейчас, в семидесятые. Литература являлась для них не развлечением, а шифром, написанным на языке Эзопа; спрятанной фигой в кармане, то есть тайным вызовом власти, втиснутым между строк, а значит – знаком принадлежности к своему кругу.

Во-первых, добыча такого текста. Получить заветную папку с перепечатанной самиздатовской запрещенкой было сродни принятию в тайное общество, подтверждению принадлежности к закрытому клубу посвященных; таинственность и все такое… Тебе доверяли, ты становился своим. Книга передавалась из рук в руки с шепотом: «На одну ночь», «Только тебе», «Читай запершись». Это был азарт конспирации, щекочущий нервы куда сильнее, чем сам текст.

Во-вторых, процесс. Читали с максимальной концентрацией всех чувств, буквально на скорость. Шуршание папиросной бумаги, на которой часто печатали текст, воспринималось как музыка, тревожная и манящая. Каждый прочитанный абзац был маленькой победой над «системой», актом гражданского неповиновения.

Именно в семидесятые этот библиофильский экстрим достиг своего апогея. Цензура была строга, а потому и запретный плод казался особенно сладок. Самиздат являлся не просто источником информации, он был доказательством того, что твой интеллект читающего выше догматов соцреализма.

Но потом, спустя несколько лет, случилось немыслимое: запреты пали. Книги всех запрещенных авторов появились на прилавках в свободной продаже. И тут обнаружилась странная вещь: исчез адреналин. Исчезла та самая магия ритуала, тот сладкий ужас конспирации.

Бывшие адепты самиздата заскучали. Исчезла из процесса чтения самая острая приправа – риск. Теперь нельзя было с придыханием сказать: «Я тебе дам томик Солженицына, но только на ночь, понял?»

– Подзоров приносил Дрюона – книгу о проклятых королях, – его друг купил у спекулянтов, – вещала Галочка. – Весь аванс потратил!

Здесь надо заметить, что в эти годы процветала еще и спекуляция книгами. Речь уже не о запрещенке, а о банальном дефиците. Основным способом приобретения популярных книг оставались знакомства в книжных магазинах, а если их не было, то библиофилы нередко обращались к спекулянтам. Перепродажа книг приняла такие масштабы, что об этом явлении заговорили даже на высоком уровне.

Повышенным спросом сейчас пользовалась мемуарная литература, детская, приключения и детективы, научная фантастика.

Эту литературу спекулянты приобретали у тех, кто работал в книжных магазинах, на складах и базах книготорговой сети. Скупали книги еще у тех, кто получал их по подписке, а затем перепродавали по повышенным ценам. Например, «Воспоминания» А. П. Керн у спекулянтов стоили по 25–30 рублей за экземпляр (при госцене 86 коп.), романы С. и А. Голон об Анжелике при государственной цене 2 руб. 02 коп. у спекулянтов продавались за 40–50 рублей, а однотомник М. Булгакова при цене 1 руб. 53 коп. у теневых дельцов стоил аж 75–80 рублей.

Еще спекулянты скупали антикварные книги в букинистических магазинах, у владельцев частных коллекций и тех, кто похищал книги в государственных библиотеках и читальных залах.

Книги выходили огромными тиражами, но их все равно не хватало – и вся эта ситуация была и ужасной, и прекрасной одновременно. Потому что книги в это время являлись самыми настоящими драгоценностями.

Я всю жизнь наблюдала таких библиофилов, подобных Галочке, – они сначала с жадностью набросились на вал книг, хлынувших в девяностые из-за рубежа, ну и тех, что в бешеном темпе стали публиковать у нас. Спустя какое-то время любители чтения уже растерянно барахтались в жиже кровавых бестселлеров и историй про «нефритовые жезлы». Спустя еще лет двадцать пять поседевшие и дряхлые, но не сдавшиеся библиофилы с таким же отчаянием искали «что почитать стоящего» в гигантском океане историй уже про вампиров, драконов, академии магии и измены боссов.

– А мы сегодня с Подзоровым спорили до хрипоты, – кивнув на забытый шарф, продолжала Галочка, заправляя лист в пишущую машинку «Ятрань». – Он физик, утверждает, что «Пикник на обочине» – это чистая научная фантастика. А я, как лирик, уверена, что это притча о нашей действительности!

Она звучно щелкнула рычагом каретки, начиная печатать с новой строки.

– Ты везде как будто ищешь зеркало, – заметила я.

– В точку! Иногда мне кажется, ты, Алена, подобна сталкеру у Стругацких. Приносишь мне свои рукописи… такие странные, необычные. Словно взятые тобой из другой реальности, из некоей таинственной Зоны.

Я едва не поперхнулась кофе. Галочка, сама того не ведая, оказалась страшно близка к истине.

– Просто пишу как чувствую, – пробормотала я.

– Это я не только о тебе, я обо всех писателях, – заключила машинистка и застучала пальцами по клавишам. Звук напоминал пулеметную очередь: Галочка печатала стремительно.

Я смотрела в окно на серое осеннее небо и думала о том, что обманываю и Галочку, и других читателей. Слава обо мне как о писательнице уже разлетелась повсюду.

– Ниночка заходила, – закончив работу, вдруг заметила Галочка, перекладывая стопки бумаги. – Ты знаешь Нину? Ну ту, подругу Лены… Лены из твоего дома, из четвертого подъезда? Спрашивала, не я ли тебе твои рассказы печатаю. А что такого, зачем скрывать, я сказала, что да, я. Так вот, Нина еще интересовалась, много ли у тебя работы. Говорит, такая ты стала знаменитая, наверное и пишешь теперь день и ночь напролет.

Я похолодела.

– И что ты ей сказала? – спросила я.

– А что я? – пожала плечами Галочка. – Сказала, что рукописи ты приносишь регулярно, почерк у тебя ровный, правок мало. Видно, что ты продумываешь все до запятой.

В этих ее словах не было злого умысла, только профессиональное наблюдение. Но для Нины они могут стать еще одним доказательством моей «нездешности».

– Она еще спрашивала, не замечала ли я… – Галочка нахмурилась, подбирая слова. – Что ты как будто не от руки пишешь. Странный вопрос, правда?

Я поняла: Нина искала «устройство для создания текстов». То самое, о котором кричала Валерия, когда ее забирали в сумасшедший дом. То есть речь шла о планшете и плоттере.

Я незаметно вздохнула, потом улыбнулась, всем своим видом стараясь не показывать Галочке, что меня переполняют тревога и уныние, и благодушно произнесла:

– Эта Нина странная какая-то, мягко говоря. Верит в магию, заговоры, подозревает многих в чем-то необычном, невероятном… То про Бермудский треугольник мне пыталась растолковать, то будто бы видит призраков…

Я лгала о Нине, я это знаю. Но мне важно было зафиксировать в сознании окружающих (через болтливую Галочку), что Нина – странная девушка, ей не стоит доверять. Было ли мое поведение правильным? Зачем я портила репутацию Нине?

А затем, что она первой пыталась испортить мою репутацию. Если бы Нина не интересовалась мной, не копала бы под меня – то и я не стала бы распространять о ней странные слухи. Ведь всякое действие рождает и противодействие.

Во дворе никого не было, только у подъезда в круге света от фонаря сидела огромная Герда. Одна. Она не лаяла, не рычала. Она просто встала и пошла мне навстречу. Остановилась в метре, преградив путь, и подняла на меня темный изучающий взгляд. Хвост у Герды был опущен, тело напряжено.

Я замерла, сердце заколотилось у меня где-то в горле. Собака не собиралась нападать, она просто не пускала меня дальше.

– Герда, – тихо сказала я. – Хорошая собака. Иди к себе.

Герда не шелохнулась, едва слышно зарычала. Потом чуть склонила голову набок, словно оценивая степень моего страха.

Послышались шаги. Из-за угла выскочила Нина, помахивая сумочкой.

– Приветики, Алена, – бодро произнесла она. Обратилась к собаке: – Ах, вот ты где, Герда! Убежала, оказывается. Ко мне!

Герда медленно, с достоинством развернулась и направилась к хозяйке.

– Прости, Алена. – Нина взяла собаку за ошейник. – Она у меня как человек. Или нет, она лучше людей! Чует недоброе на расстоянии. Видимо, кто-то чужой во двор зашел, с нехорошими мыслями, вот собачка и пошла проверять.

Сказав это, Нина с победной хитрецой улыбнулась.

Со стороны Герда смотрелась образцовой служебной собакой – дисциплинированной, преданной, не лающей понапрасну. Но мне она показалась тенью Нины в этот момент. Немецкая овчарка – статная, крупная даже для своей породы, с умными и бездонно холодными глазами – всегда была рядом с хозяйкой. Нина сейчас говорила с питомицей ласково, гладила по жесткой шерсти на спине, но в их связи чувствовалось что-то странное и опасное. Они полностью понимали друг друга, они словно являлись соучастницами.

И да, Нина мне завуалированно угрожала сейчас, именно так можно было растолковать ее речи.

А что произойдет, когда Валерию выпишут из сумасшедшего дома?

Вот Валерия – та была откровенна до безрассудства. Она словно жила по принципу «Если тебя задевают за живое – значит, ты живешь». И чтобы получить ответную реакцию, она сама постоянно задевала всех: старушек во дворе, соседок, даже незнакомых прохожих. Она ничего не боялась. Казалось, она упорно искала опасность, звала ее, а найдя – играла с ней в свои странные игры.

Про Валерию старушки во дворе говорили, что эта особа настолько нахальна, что к ней неприятности сами липнут. Валерия их просто притягивает как магнит, специально ищет их на свою голову.

И все эти свойства характера делали Валерию непредсказуемой. Она по-настоящему пугала, даже больше Нины, поскольку являлась живым воплощением риска.

…В институте мой рассказ о положительном герое современности подробно разобрали на семинаре. Руководитель семинара, или, как мы его называли за глаза, Мастер, в общем и целом похвалил рассказ, но какие-то моменты в нем и покритиковал. Однокурсники высказывались много и горячо, спорили. Неожиданностью для меня стало то, что и руководитель, и однокурсники больше всего одобрили те сцены и мысли, которые привнесла в этот рассказ я, а вовсе не нейросеть.

Конец октября. В этот день светило яркое осеннее солнце, ветер то усиливался, то ослабевал, с деревьев при каждом его порыве облетала листва – это зрелище завораживало.

Я вышла с занятий первая и сразу направилась к Тверскому бульвару: хотелось немного прогуляться. Я уже и думать забыла о Павле, о его обещании ждать меня на бульваре каждый день. Кто поверит таким обещаниям?.. Павел же обычный балабол – так я определила его сущность.

Но Павел стоял у стенда с газетами.

Я сделала вид, что не заметила его, и ускорила шаг, проходя мимо.

– Алена! Ну куда же ты?.. – раздалось за спиной.

«Все-таки увидел!» – с досадой подумала я, не сбавляя ходу.

– Алена!

Я остановилась, обернулась. «Не надо с ним разговаривать…» – пронеслось в голове. Павел подошел ближе. В руках он держал какую-то книгу.

– Ты что, и правда здесь дежуришь? – вырвалось у меня.

– Надоело бы, если бы это было просто дежурство. А так – это научное наблюдение. Я веду статистику. – Он произнес это серьезно, без тени улыбки.

– Какую еще статистику? – не удержавшись, опять спросила я.

– Высчитываю вероятность твоего появления. В первые дни моего ожидания она была высока – восемьдесят процентов. Потом упала почти до нуля. А сегодня… сегодня я произвел сложный расчет. Я учел, что ваш курс на последней паре задержал преподаватель, принял в расчет твою любовь к прогулкам по городу, прикинул, что библиотеку сегодня закрыли пораньше, а значит, ты не задержишься в аудитории. Вероятность встречи с тобой снова подскочила до семидесяти трех процентов. И я не ошибся, как видишь. – Он улыбнулся торжествующе.

От его слов холодок пробежал между лопаток. Павел не просто ждал меня, он меня вычислял.

– Ты следишь за мной? – удивилась я, и мой голос дрогнул.

– Нет. Я изучаю закономерности. – Он протянул мне книгу. – Держи. Это тебе.

Я машинально взяла томик. «Час Быка», Иван Ефремов.

– Редкая книга, ее сложно достать, – вырвалось у меня. Но тут же вернула книгу Павлу. Больше никаких подарков от него!

– Отказываешься? Зря. Я ведь слышал, как ты в прошлый раз говорила с твоими однокурсниками об этой книге, спрашивала про нее, – огорченно сказал он. – Еле нашел, издание 1970 года, вышло в «Молодой гвардии», тираж небольшой, всего 200 тысяч экземпляров…

«Небольшой! – мысленно усмехнулась я. – Через несколько десятков лет писатели будут радоваться тиражам в три тысячи экземпляров!» Уж мне ли, библиотекарю в прошлой жизни, не знать об издательских и писательских делах!

– Павел, это ненормально, – нервно вздохнула я. – Ты действительно решил за мной следить? И ты еще подслушиваешь? Подкрадываешься? Это пугает.

– Меня тоже это пугает, – неожиданно признался он. – То, как я оказался привязан к тебе. Но я не могу перестать думать о тебе. Ты как уравнение, над которым столетиями бьются ученые. Делить на ноль нельзя, слышала? И что мне теперь делать, смириться? О нет, я буду искать другую реальность, где эти правила не действуют.

Он смотрел на меня наивными голубыми глазами. Чуть вьющиеся длинные светлые волосы, кожаная куртка, джинсы… Через плечо перекинута модная импортная спортивная сумка с надписью на первую букву алфавита.

– Какое еще деление?.. Я гуманитарий, – пожала я плечами. – Не понимаю про цифры и числа.

– А я программист… Читала у Стругацких «Понедельник начинается в субботу?»[4] Там главный герой – мой коллега, можно сказать. Так вот, я прогнал твою повесть из «Юности» через ЭВМ. И обнаружил нечто невозможное. Определенные лингвистические конструкции, частотность слов, построение фраз… Короче, я провел полный анализ. Алена, так писать нельзя. Твой текст не вписывается в известные модели. Он невозможен. И в то же время – он реален.

Мне стало страшно.

– Бред какой-то, – пробормотала я. – Ты свихнулся из-за своей математики.

– Я никому не скажу о тебе, – улыбнулся Павел и вдруг погладил меня по щеке кончиками пальцев, – что ты настолько гениальна. ЭВМ признала в тебе равную.

Я отшатнулась.

– Я люблю тебя, – тихо произнес он. – Ты уникальна. Помнишь, ты в шутку назвалась Фрези Грант? Откуда ты? Из какого именно измерения?

– Какая разница? – собравшись (дались им все эти измерения!), строго произнесла я. – Это все лирика. Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь от меня? – глядя прямо в глаза Павлу, спросила я.

– Я хочу, чтобы ты оставила Артура и ушла ко мне, – вдруг совершенно другим, спокойным и деловитым тоном произнес Павел. – Он, конечно, гений, но он потерпел поражение в главной битве, считай. Его проект зарубили на ученом совете, у него нет будущего. Он просто мечтатель, вроде Манилова, его идеи никому не нужны.

– Даже комментировать это не хочу, – тоже спокойно произнесла я. – У нас с Артуром впереди целая жизнь, все может еще сто раз поменяться.

– Ты уверена? – Павел насмешливо поднял брови. – Говорю же: я математик, программист, я могу все просчитать до бесконечности. Проект Артура никогда не станет востребован. Он ничего нового не изобрел.

– Будущее невозможно просчитать… – устав спорить, уронила я. Подумала о том, что сидение на «нефтяной игле» ни к чему хорошему не приведет: лет через пять примерно, в середине восьмидесятых, рынок нефти обрушится и наша страна окажется в очень сложном положении. Я знала: любая зависимость – будь то от ресурсов или от людей – ведет в тупик.

– Ох, какая ты упрямая… И как ты яростно защищаешь Артура! Ты настоящая жена. А я глуп, – неожиданно признался Павел, словно сбившись с мысли. – Увидел тебя еще весной в нашем институте – и ничего, ничего не сделал для того, чтобы сразу же отбить тебя у Артура. О чем я думал, зачем тянул?! Мечтал о тебе… Хотел забыть, поехал на какие-то раскопки к Черному морю… Устроил себе «Киммерийское лето»! Кстати, читала эту новинку?

– Конечно, читала, – кивнула я. – Замечательная книга, автор – Юрий Слепухин.

«Тираж небольшой, всего тридцать тысяч экземпляров», – пронеслось у меня в голове машинально.

– Точно, Слепухин. Все ты знаешь, всегда в курсе самого модного… Где я еще такую умную девушку найду?! – с мрачным отчаянием произнес Павел. – Ладно. Короче, и вот тогда, летом, я понял, что люблю тебя и жить без тебя не могу. Но я боялся этого чувства, боялся сам себя. Я из тех, кто не верит в любовь с первого взгляда. И я попался в ловушку собственного неверия, из-за этого я потерял шанс быть с тобой!

– Мне это неинтересно… – отмахнулась я.

– Нет, ты дослушай, – настаивал Павел. – Я в сентябре уехал по студенческому обмену в Болгарию, там прекрасно провел время, не пришел на вашу свадьбу… А потом, ты помнишь, явился в ваш дом без приглашения. Но было уже поздно что-то менять. И все-таки это еще не конец. И ничего не поздно! – по-детски упрямо насупился он. – Я все равно отобью тебя у Артура.

От его наглости мне стало не по себе. Я спросила:

– Зачем тебе я?

– Затем, что ты существуешь для чего-то бо́льшего, – глядя мне в глаза, со страстью произнес он. – Я это вижу.

– Ты ничего не видишь, – растерянно возразила я.

– О, я вижу прекрасно! – засмеялся Павел. – Твоя повесть – это же готовый сценарий. Для настоящего кино, я читал! Я понял, на что ты способна. Ты можешь попасть в Голливуд, писать там сценарии для фильмов, которые прогремят на весь мир. Короче, Алена, твой дар – это готовый билет на Запад.

– Ты бредишь… – фыркнула я.

– Нет, я трезво оцениваю твои способности, – с апломбом возразил он. – Ты талантлива, красива, ты ни на кого не похожа. В Голливуде тебя будет ждать слава. Зачем тебе Артур?

– Я люблю его. И какой Голливуд?! Я языка не знаю! На каком языке я там сценарии буду писать? – рассмеялась я. – Да, и каким образом я вдруг попаду в Голливуд, кто меня туда пустит?!

Павел шагнул ко мне ближе и прошептал мне на ухо:

– В следующем году меня опять могут отправить по обмену за границу, именно в Америку. Дядя мне обещал устроить поездку. Если мы с тобой поженимся, то уедем вдвоем как семейная пара. А там останемся уже навсегда. Найдем переводчика для твоих текстов, это не проблема. Я предлагаю тебе сделку. Партнерство! Ты – творческий гений, а я – биржевой брокер со знанием математики, программист. Мы с тобой можем уехать… Вместе, вдвоем, ты и я! У меня есть план. А у Артура что? У него только несбыточные мечты о Солнце, на них счастливую жизнь не построишь…

– Я замужем за Артуром. Официально! – напомнила я.

– Брак – это тоже всего лишь социальный договор, – парировал Павел, пожимая плечами. – Его можно расторгнуть, когда он перестает быть выгодным. Артур тебя сдерживает. Я – нет. Я тебя вознесу. Мы станем звездами. Ты появишься на красных дорожках кинофестивалей, ты… ты получишь «Оскара» за лучший сценарий фильма! Ну а я буду зарабатывать миллионы на Уолл-стрит. Это же наша общая мечта – покорить мир, разве нет? Ты же тоже рвешься к успеху, я это в тебе чувствую. Мы с тобой равные, мы созданы друг для друга.

– Ты ничего не понимаешь, – покачала я головой.

– Я понимаю главное: здесь нам обоим тесно. Сбежим! Нас ждет Америка, Алена. Большая жизнь, – с азартом произнес Павел. – А Артур… Пусть он со своими мечтами о Солнце остается на родном черноземе.

Павел упрямо втиснул мне книгу в руки, его пальцы на мгновение сжали мои, и он опять прошептал на ухо:

– Подумай, Алена, о моем предложении. Я – твой шанс. Твой единственный билет туда, где ты по-настоящему сможешь развернуться. И я буду ждать тебя, твоего согласия. До тех пор ждать, пока ты не примешь правильное решение. Я терпелив… И помни: я всегда добиваюсь того, чего хочу.

Он развернулся и ушел не оглядываясь, засунув руки в карманы и насвистывая какую-то бравурную мелодию. Он уходил не как отвергнутый влюбленный, а как игрок на бирже, сделавший ставку и уверенный в получении огромных дивидендов в скором времени. Павел уходил сейчас как победитель.

Я же осталась стоять посреди бульвара, прижимая к груди книгу, которую он мне оставил.

* * *

Здесь необходимо сделать небольшое отступление.

В планшете, который Николай отправил со мной в прошлое, хранилось приличное количество информации и возможностей. Устройство могло автономно анализировать данные, искать ответы в своей памяти, давать советы и предупреждения. Самое главное – ему не нужен был интернет, он работал самостоятельно. Разумеется, обновления программ в нынешних условиях были невозможны.

В том планшете был встроенный ИИ-помощник, который помогал мне писать художественные тексты, ведь в этой версии жизни я собралась стать писательницей.

Более совершенное устройство Николай прислал нам с Артуром позже, с помощью так называемого афтершока. Во втором планшете пряталась настоящая цифровая библиотека: книги по наукам и ремеслам, этикету и военному делу.

Помимо общих знаний, там была детализированная информация об СССР семидесятых-восьмидесятых: точные даты событий, имена и должности партийных и государственных деятелей (вплоть до региональных), структура КПСС, КГБ, МВД, популярные песни, фильмы, книги (включая запрещенные и самиздат), сленг, правила поведения. Там же хранились сканы реальных советских документов, расшифровки переговоров, дневниковые записи.

ИИ во втором планшете умел переводить в реальном времени с разных языков – распознавал устную и письменную речь. Он справлялся даже с чужим почерком, поврежденными текстами и простыми шифрами. В его память были загружены детальные исторические и географические карты этого времени и последующих десятилетий.

Камера в этом планшете помогала ориентироваться на местности по солнцу, звездам, рельефу и рассчитывать маршруты. Были и другие полезные функции: запись и воспроизведение звука (так называемый голос с небес), создание аудиоэффектов (гром, рычание, скрежет и прочее), усиление голоса через динамики, а также ночной режим и мощное зум-приближение – для наблюдения и разведки.

С зарядкой устройств не было никаких проблем: розетки с советских времен не изменились.

Несмотря на это, планшет оставался довольно-таки уязвимым и хрупким. Удары, вода, холод и жара, песок – все это могло вывести его из строя. Он требовал особых условий эксплуатации.

А еще в памяти второго планшета я обнаружила хранилище музыки, нот и фильмов – всего, что было создано на рубеже веков и в первой четверти двадцать первого века. Мое личное окно в недоступный уже мир будущего.

Так вот, в этом разделе хранились не только популярные фильмы, но и их сценарии. Сценарии тех кинокартин, что были сняты в восьмидесятые, девяностые годы и позже… в том числе и зарубежных.

То есть предложение Павла – сбежать в Америку и стать мне там сценаристом – выглядело еще заманчивее.

И теперь оно обретало совершенно новое, пугающее и дьявольски соблазнительное звучание.

Ведь у меня в руках был инструмент, позволявший не просто «творить». Я могла стать знаменитым сценаристом в Голливуде.

Выдать «Терминатора» или «Назад в будущее» за свои идеи, пока их настоящие авторы еще ходят в школу.

«Подсказать» Спилбергу сюжетный ход, который он придумает через десять лет.

Присвоить себе остроумные диалоги из фильмов Тарантино.

Я знала, какие фильмы станут кассовыми, какие – культовыми, а какие провалятся, несмотря на все вложения в них. Я могла избегать творческих неудач и выбирать только верные, проверенные временем проекты. Для продюсеров это бесценная информация. Я могла бы диктовать условия, заключать контракты, где права и гонорары будут целиком моими.

Я могла бы не пробиваться годами, а сразу взлететь на самый верх мирового киноолимпа.

Я смогла бы помочь Павлу с инвестициями: информация об акциях, их будущих котировках у меня тоже имелась. Ему даже не нужно было становиться гением Уолл-стрит – достаточно было грамотно вложить деньги.

Его план, на первый взгляд безумный, уже не казался мне авантюрой, он превращался в стопроцентно успешный проект. И самое главное – проверить рукописи сценариев на авторство было невозможно. Рукописей еще не существовало, свидетельств их создания нет. Я, только я могу стать в этом времени единственным автором как мощных блокбастеров, так и тонких интеллектуальных драм!

То есть предложение Павла – сбежать в Америку и стать мне там сценаристом – выглядело уже не просто заманчиво, а как единственно правильный путь для развития моих возможностей. Это была даже не авантюра, а логичное использование ресурса, которым я обладала.

Оставался только один вопрос, который Павел проигнорировал, а я теперь задавала его себе, вглядываясь в осенние сумерки: смогу ли я жить с тем, что моя слава, богатство и новая жизнь будут построены на самой грандиозной краже в истории искусств?

С другой стороны, разве я отнимаю у творцов их дар? Настоящие творцы смогут придумать другие, новые сюжеты для фильмов. Если рассуждать в этом направлении, то я, получается, даже обогащу и расширю возможности кинематографа. Прославленные фильмы-легенды будут сняты под моим именем, ну а гении, которых я превентивно «обкраду», – придумают новые увлекательные истории! Я не воровка, я катализатор новых сюжетов в кинематографе!

Недаром же Артур называл так меня – именно катализатором перемен.

…Павел давно ушел, но его слова все еще звучали у меня в ушах. И против моей воли перед моим внутренним взором поплыли картинки той жизни, которую он мне нарисовал.

Я вдруг очутилась там – но не как туристка, а как жительница того континента. Я представила свою виллу на берегу океана – светлую, с огромными панорамными окнами, за которыми раскинулся Лос-Анджелес, утопающий в знойной дымке на фоне пальм. А над этим – всегда яркое, почти белое солнце… В бирюзовой воде бассейна дробятся золотые блики. Внутри виллы прохладно, тихо шелестят кондиционеры, по комнатам бесшумно и незаметно снует прислуга.

Я работаю в своем кабинете: сижу за столом красного дерева и сама перепечатываю на роскошной электрической пишущей машинке чужие, еще не написанные сценарии из планшета. Но я уже не я, я не Алена Дельмас, я – Хелен Ермолофф, скандально известная популярная сценаристка, сбежавшая с мужем Павлом из советской России.

На миг Тверской бульвар в осеннем убранстве исчез, и я почувствовала аромат цветущего жасмина, смешанный с запахом горячего асфальта, дорогой кожи в салоне нового «кадиллака», который везет меня на встречу с продюсером – влиятельным воротилой голливудского истеблишмента.

А вот я уже в прохладном офисе продюсера, с мозаикой во всю стену и диванами из белой кожи. Меня там все встречают улыбками. Не потому, что я красива (хотя и это тоже), а потому, что за мной тянется шлейф гениальных идей. Я бросаю на стол папку со сценарием. Продюсер листает страницы, и я вижу, как его глаза загораются вдруг жадным, хищным блеском. «Невероятно, Хелен! Откуда вы берете свои идеи?!» – восклицает он. Но я в ответ лишь загадочно улыбаюсь.

А вот уже вечер в том солнечном теплом краю. Прием в моем доме. Гости с коктейлями толпятся на открытой террасе с видом на океан, доносится шум прибоя. Легкие платья у дам; шепот, смех, звон бокалов. Я ловлю на себе восхищенные взгляды, говорю умные вещи о кинематографе, и меня внимательно слушают. Я уже не чужая, я своя в этом мире грез и денег. Я – воплощение успеха.

А вот я уже на красной дорожке. Вокруг ослепительные вспышки фотокамер и крики: «Хелен! Посмотрите сюда!» Шелковое платье ласкает мое загорелое тело, обволакивая его при каждом движении, а жемчуг на шее приятно холодит кожу.

Вот я на сцене, в руках тяжелая статуэтка. «Оскар». Я произношу благодарственную речь. И да, я говорю по-английски. На языке, который я не знаю сейчас, но который обязательно выучу.

Но сквозь гул аплодисментов и блеск восторженных глаз я уже слышала другой звук – настойчивый стук собственного сердца, выбивающий мотив песенки, состоящей из единственного слова: «Обманщица. Обманщица!»

Ведь моим партнером в этом новом мире станет страх. Страх, что кто-то разоблачит меня. Как я боюсь здесь, так я буду бояться и там, только еще сильнее… И тогда эта солнечная Калифорния, вся эта слава и блеск превратятся в самую унылую и безотрадную пустыню на свете.

И я хочу спасти свой мир, а не переселиться в другой – приторно-комфортный и стерильно-благополучный. В той Калифорнии я тихо сойду с ума, найду утешение на дне бутылки или случится со мной нечто еще более неотвратимое…

Да, я получу возможность сбежать от тьмы надвигающихся девяностых – криминала, голода, разрухи, упадка всего… От главной геополитической катастрофы ХХ века – распада СССР.

Да, мне не придется присутствовать при развале экономики, тотальном обнищании населения, разрушении всей системы здравоохранения и социального обеспечения граждан… Когда полностью остановятся целые отрасли экономики. А сколько человеческих надежд и жизней унесет нищета «святых девяностых»!

А если посчитать не родившихся из-за всех этих проблем детей? Демографическая яма оставит шрам на многих поколениях. Я слышала даже такую версию: если бы все, кто мог, родились в тот период, то, возможно, пенсионный возраст и не пришлось бы позже повышать.

После двадцать пятого декабря 1991 года миллионы русских людей осознают, что они, никуда не выезжая, вдруг оказались за пределами своей родины – России. Не проиграв ни в одной битве, наше государство потеряет значительные территории и людей, перестав быть одной шестой частью суши.

России потребуются десятилетия, чтобы восстановиться потом после этой катастрофы.

Мы станем сильнее, но шрамы никуда не денутся.

Да, да, трижды да – я могу избежать темных времен, удрав из страны, но неужели это сделает меня счастливой?

И есть еще и главный минус этого проекта – это то, что рядом со мной не будет Артура.

…Я ворвалась домой с намерением все рассказать Артуру – о Павле и его предательском предложении.

Артур сидел за письменным столом в нашей комнате, разложив перед собой какие-то чертежи. Услышав стук двери, мельком взглянул на меня, опять уткнулся в свои записи, поднял руку и произнес:

– Привет. Погоди пять минут… я работаю. Дай закончить мысль, это очень важно.

Я послушно села на стул у стены, сложив руки на коленях.

– В принципе все готово, – чуть позже уже свободным тоном заговорил Артур, листая тетрадь. – С технической частью проблем нет. Вот смотри: я сейчас доработал идею о перемещениях во времени, которую мой брат Николай завершит в будущем. И вот какой забавный парадокс получился, сама посуди… Откуда у Николая изначально взялась эта идея? От меня из прошлого! А я получил ее доработанной и примененной на практике – от него из будущего! Значит, у идеи не один автор, а два! И у нее нет единого времени создания! Получается, идея о создании машины времени окончательно родилась и оформилась во временной петле! – Артур посмотрел на меня внимательно, затем произнес со вздохом: – Короче. Мы сможем отправить Никитина в 2025 год буквально в ближайшие дни. – Муж мой помолчал и добавил серьезно: – И знаешь, я буду рад избавиться от этого человека – по крайней мере, на ближайшие сорок шесть лет.

– Я догадывалась, какие чувства ты испытываешь к Никитину, – пробормотала я.

– Послушай, Алена, ну я, конечно, тот еще безумный ревнивец, но ты же не лучше, я знаю… Нам с тобой категорически нельзя ревновать друг друга. От Никитина мы избавимся, но… – Артур помолчал, с акробатической ловкостью крутя толстый цанговый карандаш в пальцах, потом продолжил: – Но, пожалуйста, прошу: больше никаких тайн друг от друга. Ты не должна от меня ничего скрывать. Поняла? Если ты дашь мне еще хоть один повод ревновать тебя, то это будет точка невозврата. Мы расстанемся. Изменить ты имеешь право, я пойму. Но если я об этом узнаю, выяснять ничего не буду – просто уйду. Ты свободна в своих решениях, но и я свободен выбирать.

Все так: в жилах моего мужа течет горячая французская кровь, он человек страстный, порой неистовый. В прошлой, параллельной жизни это уже привело к трагедии: Валерия зарезала его во время ссоры – в тот день разгорелись страсти в любовном треугольнике между Артуром, Валерией и ее новым поклонником Борисом.

В этой версии жизни я сумела спасти Артура от смерти. Он стал моим мужем, мы мечтали о детях.

И тут на меня внезапно сошло озарение: я не должна рассказывать своему мужу о Павле. О том, как тот меня преследует, что нашептывает, пытаясь всеми силами разрушить наш брак. Толкать сейчас Артура на новый «поединок», на сей раз с Павлом, – было бы непростительной глупостью!

Я открыла рот, а потом закрыла.

– Я тебя понимаю, – кротко ответила я. – Никаких поводов!

– Да, но как сейчас объяснить окружающим исчезновение Никитина? – тем временем заметил Артур. – Это очень тонкий момент… Мы все можем на нем погореть. Его будут искать: он милиционер – его коллеги не успокоятся, пока не найдут тело. А тела-то и нет! Ты обсуждала этот момент с Никитиным?

– Да, – сказала я. – Кажется, придумали удачно: якобы Никитин погибнет в схватке с очередным преступником. Опять реальным, заметь! – Я подняла палец, подчеркивая свою мысль. – Подробностей пока не знаю, но Никитин обещал продумать эту историю досконально. А мне вот что интересно… Неужели он встретит в будущем нас уже состарившихся?

– Если с нами ничего не случится и мы не умрем от какой-либо болезни или чего-то еще, то да, – кивнул Артур. – Или же Никитин попадет в то будущее, где нас уже нет. Ведь в исходной линии меня убила Валерия в августе 1979 года, а ты исчезла весной 2025-го, отправившись в прошлое в капсуле времени, созданной Николаем. А вообще, повторю: теория не дает четкого ответа. Возможно, он встретит там нас постаревших. Возможно, наше вмешательство создаст новую ветку истории. А возможно, наше нынешнее изменится так, что мы просто не доживем до будущего. Риск есть всегда, практика часто не соответствует теории.

– Как все запутанно… А мы не разрушим мир, не разорвем ткань времени, если отправим Никитина в будущее? Есть какие-то новые расчеты и открытия о природе перемещения в эпохах? А что с пространственно-временным континуумом? – скрывая беспокойство, осторожно поинтересовалась я.

– Неизвестно. Скорее всего, ничего, – коротко ответил Артур.

– Я не уверена… Я тебе не рассказывала, но у меня странное ощущение, что мы все-таки как-то влияем на время, – нерешительно произнесла я. – Помнишь, мы с тобой в начале осени посадили дуб у вас на даче? Так вот, мне тогда показалось, что я его уже видела раньше. Тогда, в том времени, которое покинула, в двадцать первом веке! На встрече одноклассников, которую Николай собрал на даче к сорок шестой годовщине окончания школы. И у меня такое чувство, будто я тогда видела этот дуб. Он вырос за почти пять десятков лет, он стал огромным, он все еще рос… Но ведь этого не может быть, я его в том времени, в той реальности не сажала! Значит, что-то меняется, но что именно – не понимаю. Как это работает?

– То есть ты не уверена, что это тебе не показалось? – насторожился Артур. – Был дуб или нет на нашем участке в 2025 году?

– Да я тоже ни в чем не уверена! – воскликнула я в отчаянии. – И вот еще что… Про бюрократические моменты мы с тобой совсем забыли! Когда твой брат Николай отправлял меня в прошлое, то отдал мне с собой все нужные для этого времени документы. Нашел в архивах, виртуозно подделал… А Никитину-то – что в будущем делать? Оно же уже цифровое, подделки невозможны! Допустим, Никитин придет к Николаю, к нам в 2025 году – и что? Как Никитин будет жить, где работать, что делать – без паспорта, СНИЛС, ИНН?

– Значит, мы должны заранее подготовить документы для участкового. У нас еще есть время, целых сорок шесть лет, придумаем что-нибудь к его прибытию, – со спокойной уверенностью произнес Артур.

* * *

Нам с Артуром повезло в ту ночь: родители опять уехали в Ленинград, домработница Раиса взяла себе небольшой отпуск, Николай же, живущий в соседней комнате за стеной, всегда спал как убитый до утра, его никакая сила не могла разбудить.

В два часа ночи мы с Артуром выскользнули из квартиры, захватив с собой все то, что могло понадобиться для переброски во времени. Не стали вызывать лифт, а бесшумно спустились по лестнице и вышли во двор. Пробежали вдоль стены на улицу – чтобы никто не смог увидеть нас из окон. И пошли дальше уже дворами и переулками. Перебегая из тени в тень, мы направлялись в сторону Лефортова, к Яузе.

На одном из пустырей за сломанным деревянным забором нас уже ждал Никитин, сидя в своем белом «Запорожце».

Он выскочил из машины. В неясном свете одинокого фонаря я разглядела его одежду: джинсы, короткая кожаная куртка нараспашку, клетчатая рубашка. Вещи, вполне уместные как в прошлом, так и в будущем. Мужская мода, к счастью, консервативна.

– Пошли? – прошепелявил Никитин. – Я все металлические пуговицы и клепки оторвал от одежды…

– И коронки снял? – догадался Артур. – Ничего, новые зубы вырастут.

– Путешествия во времени можно продавать как стоматологические услуги, – нервно заметила я. – Наверное, выйдет не дороже имплантов в двадцать первом веке…

– Коронки сам снял дома, выбросил в ливневку, не здесь, – шепелявя, совершенно спокойно признался Никитин. – Чтобы никаких улик, никто не заподозрил, чем я занимался перед своим исчезновением. Правда, рубашку мне немного порвали… но вроде не сильно заметно.

– Кто порвал? Как? – забеспокоилась я.

Мы двигались к Введенскому (Немецкому) кладбищу.

– Тот гражданин, что иконы крадет… Которого Раскольниковым называют, – пояснил Никитин.

– Ты что, с ним лично встречался? – встревожился уже и Артур.

– Да, где-то часа два назад, – беспечно ответил Никитин. – Нас видели его соседи, как мы с ним спорим. Незаметно оставил у него свои часы в кармане, именные, с гравировкой. Легенда такая: в общем, я как будто его выследил. И он решил устранить меня, чтобы спастись. Я исчезну, но улики будут прямо указывать на нашего Раскольникова. У меня в кабинете в столе лежит блокнот с записями, которые указывают на причастность этого гражданина к убийству пожилых женщин и кражу у них ценных икон… Да, вот мой китель, Алена, держи… Повесишь его потом здесь, под мостом, там в кармане мое удостоверение.

Мы как раз проходили по мосту, внизу текла Яуза, в темной воде отражалась луна. Вдруг поднялся ветер, и очень сильный, луна скрылась за облаками. Стало совсем темно. Улицы в этой части города и так освещались плохо, а в этот час мы не встретили ни души. Изредка проезжали машины, но мы каждый раз успевали юркнуть в тень или спрятаться за каким-нибудь ограждением.

– Значит, все решат, что Раскольников столкнул тебя в воду? – хмыкнул Артур. – Но тела-то не найдут. Яуза неглубокая река, а впереди еще и шлюзы…

– А может, тело в водосток затянуло, и такое случается, – заметил Никитин. – И через шлюзы с плотинами, говорят, тоже может с течением уплыть… Мы так одного утопленника чуть ли не у Крымской набережной нашли, а утонул он возле «Электрозаводской». Правда, тогда сильнейшие ливни были… Короче, исчезновение тела в нашей Яузе – дело пусть и очень маловероятное, но теоретически возможное. Словом, меня не найдут, зато все улики будут против Раскольникова.

Мы подошли к ограде Введенского кладбища. Артур ловко подпрыгнул, залез на нее, подтянул меня, затем за руку втащил и Никитина.

Мы оказались в совершенно темном пространстве, вокруг теснились надгробия.

– Идем за мной, – скомандовал Артур, ступая первым по узкой дорожке между могил. – Фонарь включать не буду: сторож может заметить.

– Спит тот сторож без задних ног, я его хорошо знаю, – меланхолично заметил Никитин. – Иной раз и ворота забывает запереть… А чего тут сторожить: мертвые не разбегутся, а живые сюда по своей воле не сунутся.

Мы пересекли половину кладбища и оказались у фамильного склепа Дельмасов. Артур открыл его ключом, мы зашли внутрь, и тут все-таки Артур решился включить фонарь: внутри стояла непроглядная густая тьма.

В углу склепа лежала овальная конструкция из серого картона.

– Капсулу делал по записям Николая из будущего, немного усовершенствовал ее строение, антенну позавчера на купол прикрепил, никто не заметил, – сказал Артур.

– Мне, значит, сюда ложиться, да? Внутрь? – вдруг засуетился Никитин. – Ну что ж, друзья, прощайте… – Он хотел обнять меня, потом словно передумал, пожал мне руку, затем Артуру. – Страшновато ли ему? Не без этого… – Он опять заговорил о себе в третьем лице. – Но он ведь не просто сбегает в другое время, а еще закрывает последнее дело… Кого-то спасет, указав на преступника. И если путешествие не получится, то моя гибель… она хотя бы будет не напрасной. Раскольникова арестуют в ближайшее время. На допросе он будет орать, что не виноват, что не причастен к моей гибели. Но против него вещественные доказательства и показания свидетелей. Он подозреваемый номер один. Ему не отвертеться.

Произнеся эту речь, Никитин осторожно забрался в капсулу и лег, скрестив руки на груди, Артур положил сверху крышку и принялся замазывать швы специальным раствором.

Я тем временем повесила китель на гвоздь возле двери.

– Адрес Николая в будущем у тебя есть, – не отрываясь от работы, говорил Артур. – Пойдешь сразу к нему, он тебя знает. Передашь ему письмо от нас. С твоими документами что-нибудь придумаем, разберемся к тому моменту. И ты начнешь новую жизнь. Молодым и красивым, – усмехнулся он. – Эй, Никитин, я тебе тогда позавидую, точно…

– Стас, помни: в будущем все иначе… – спохватилась и я. – Ты не должен удивляться. В чем-то будет лучше, в чем-то хуже. – Я подумала и добавила: – Это будет лучший «экспириенс» в твоей жизни. Да, кстати, в будущем появится очень много непонятных новых слов, тоже будь к этому готов!

– Всегда готов, – глухо раздалось из-под крышки. Никитин еще умудрялся шутить в такой момент!

Воздух в склепе стал плотным и тяжелым, откуда-то из щелей вдруг потянуло запахом озона и прелой земли. Артур загерметизировал последний шов на картонной капсуле. Казалось, время словно загустело, остановилось – все мы едва могли дышать в ожидании чуда… или катастрофы. Я прекрасно понимала риск: в случае неудачи Никитин мог погибнуть от мощного разряда молнии.

– Все, – напряженным голосом произнес Артур, отбрасывая шпатель. – Алена, нам надо уходить, здесь оставаться опасно: антенна уже поднята – и с минуты на минуту должна начаться гроза. Станислав Федорович, держись! – крикнул он.

– И прощай, – дрожащим голосом громко произнесла я.

Мы выключили фонарь и вышли наружу, оставив Никитина в кромешной тьме запечатанной капсулы.

Снаружи ветер уже раскачивал и трепал деревья, срывая с них последние листья. Небо – черное, с клубящимися сизыми тучами. Они стремительно приближались, в их глубинах то и дело сверкали огненные сполохи. Воздух теперь отчетливо пах озоном.

И тут с той стороны, где находился Лефортовский парк, донесся первый глухой раскат грома. Еще миг – и небо уже над кладбищем озарилось яркой белой вспышкой, и сразу же раздался треск, словно само небо раскалывалось прямо над нашими головами. Последняя гроза уходящей осени. Началось.

Мы с Артуром стояли в стороне, приблизившись к чьей-то могильной ограде, и наблюдали, как молнии сверкают над кладбищем. При каждой вспышке на мгновение мелькали искаженные мраморные лица скорбящих ангелов, отраженным блеском сияли надгробия из черного камня.

Очередной разряд – и молния попала точно в антенну на куполе склепа Дельмасов.

– Ты… видела? – выдохнул Артур.

– Да, – ответила я. – Ударило прямо в антенну… Идем туда?

– Погоди, еще рано, пусть все затихнет… – схватил меня за локоть Артур.

Невольно я вспомнила, что происходило со мной, когда Николай отправлял меня из 2025 года в 1979-й.

Николай уложил меня в капсулу времени, а я его спросила:

«Коля, а что сейчас произойдет?»

«Скоро случится гроза, молния ударит в антенну, устройство должно поймать электрический разряд со сгустком темной материи, и ты перенесешься в прошлое».

«А при чем тут гроза?»

«Для нашего плана понадобится электричество. Много. Мы можем взять его от молнии. Только так устройство, которое совершает переход во времени, сможет поймать волны темной материи, исходящей из центра Солнца».

«Коля, а что я почувствую?»

«Ты увидишь очень яркую вспышку. Ты ее ни с чем не спутаешь, – коротко ответил он. – И вот именно после нее и постарайся выбраться из капсулы».

«Это больно? Я могу погибнуть?»

«Если путешественнику во времени суждено умереть, то он умрет мгновенно, не успев ничего почувствовать».

Через какое-то время, уже находясь в капсуле, я вдруг увидела яркий оранжевый свет перед закрытыми глазами. Ослепительная, невероятная вспышка! Свет был вокруг меня, я находилась внутри яркого потока, и он меня словно нес куда-то… Ощущение стремительного движения, полет, да. Я стала прозрачной, невесомой, я растаяла в этом потоке, слилась с ним.

Я перенеслась из 2025 года в 1979-й, став моложе на сорок шесть лет и гораздо симпатичнее своей прежней версии.

…Гроза постепенно затихала, смещаясь в сторону. В тот момент, когда блеснул очередной и, кажется, уже последний сполох, я вдруг увидела темный силуэт неподалеку.

Метрах в двадцати от нас за мраморным изваянием стояла женская фигура в длинном плаще, с наброшенным на голову капюшоном. И рядом с ней угадывался другой силуэт – крупной собаки.

Это была Нина и ее овчарка Герда. Но как они тут оказались? Нина, получается, следила за мной даже ночью?

Если так, то Нина видела все. Видела, как мы втроем – я, Артур и Никитин – зашли в склеп. И видела, как оттуда вышли лишь мы с Артуром.

Страх сковал меня. Если переброска во времени не удалась, то в склепе сейчас лежит обугленный труп Никитина… И это конец. Конец нам с Артуром.

Тем временем гроза, как это часто бывает осенью, отбушевала столь же стремительно, как и началась. Ливень стих, превратился сначала в град, а потом в моросящий ледяной дождь, сизые грозовые тучи поползли дальше, и сквозь рваные прорези облаков вновь показалась луна.

И вот тогда Нина, откинув мокрый капюшон назад, двинулась к нам, каждый ее шаг послушно сопровождала Герда.

– Так вот чем вы тут занимаетесь по ночам! – с торжествующим ехидством произнесла Нина. – Валерия была права! Ученые хреновы! От ваших экспериментов житья уже нет! Что вы сделали с нашим участковым?! Я видела, как молния прямо туда ударила, в тот склеп, где вы его оставили!

– Нина, ты не понимаешь… – Артур попытался взять ситуацию под контроль, но Нина не реагировала.

– Все я понимаю, устроили тут свою лабораторию! А не имеете права! – злорадно выкрикнула она. – Герда, охранять. Не пускать! Я сейчас сама все увижу! – Нина рванула к семейному склепу Дельмасов.

Мы хотели ее перехватить, но тут же отпрянули: Герда, обнажив зубы, зарычала и встала прямо перед нами, преграждая путь.

Нина тем временем откинула тяжелую дверь и скрылась внутри склепа.

– Сейчас отгоню собаку, – отступая, Артур огляделся в поисках палки. Но тут я вспомнила недавний рассказ старика Усольцева про его злоключения в немецком концлагере.

– Нет! – Я вцепилась в Артура. – Прошу, не надо… Это опасно! Герда нас растерзает!

Артур замер, прислушиваясь. И я тоже оцепенела. Получилось ли? Удалось ли перебросить Никитина в будущее?

Прошла минута, другая. Тишина.

Дверь склепа скрипнула, и Нина вышла наружу. Ее лицо, на которое падал свет луны, было бледным, на нем застыла гримаса… Нет, не ужаса, а скорее растерянности и досады.

– Получилось, похоже, – прошептал Артур с надеждой мне на ухо. – Переброска удалась!

Если так, то Никитин исчез из этого времени. Склеп, скорее всего, оказался пуст – вот что означало выражение лица Нины. Она не понимала, куда мог деваться Никитин. Вернее, понимала, но еще не все.

– А куда вы подевали нашего участкового? – так и спросила нас Нина. – Где он?! Минутку… Вы его в другое время куда-то отправили, да? А такое вообще законно? Не думаю, что вы имеете право подобными экспериментами тут заниматься… Никто вам разрешения не давал! И тебя, Аленушка, посадят, и тебя, Артурчик!

Нина поправила сумку, переброшенную через плечо, и двинулась прочь, приказав собаке:

– Герда, вперед. Р-рядом! Охранять!

Мы с Артуром наконец получили возможность попасть в склеп и немедленно вбежали туда. Лунный свет теперь лился в оконные проемы…

Склеп был пуст. Капсула исчезла.

– Китель! Где китель? – обернулась я, но гвоздь у двери был пуст.

– Она взяла его! Идем за ней. – Артур схватил меня за руку, и мы выскочили наружу.

Вдалеке по центральной аллее шагала Нина в сопровождении Герды. Мы бросились вдогонку.

Но стоило нам приблизиться, как Герда снова встала между нами и Ниной, грозное рычание собаки не оставляло сомнений: подойди мы еще на шаг ближе, собака на нас набросится.

Нам оставалось лишь молча следовать за Ниной и Гердой через все кладбище.

Ворота, как и предполагал Никитин, были открыты настежь. Охраны нигде не видно. Теперь стало ясно, почему Нина спокойно проникла на территорию кладбища.

Вслед за Ниной и Гердой мы вышли на пустынную улицу. Луна светила уже вовсю, отражаясь в лужах золотыми бликами.

– Постой, – опять обратился Артур к Нине, стараясь говорить мягко. – Давай обсудим ситуацию.

– Не о чем нам говорить, – бросила Нина через плечо. – С вами все ясно.

– Ты не понимаешь! – в отчаянии воскликнула я. – Ты ничего не сможешь доказать…

– Давай обсудим все! – продолжал уговаривать ее Артур.

– Что ты там взяла?! – закричала я.

Мы упорно шли за Ниной, но стоило нам только чуть сократить расстояние, как Герда оборачивалась и грозно рычала на нас, скаля клыки.

Посреди моста через Яузу Нина вдруг остановилась. Она резко вытащила из сумки какой-то сверток и, встряхнув его, подняла вверх. В лунном свете мы узнали китель Никитина.

– Что я взяла? А вот что. Вот – доказательство! – Ее голос звенел от ненависти и торжества. – Он был там, в склепе, наш участковый, а потом исчез! Это его китель! Его документы в кармане, я проверила… Что вы со Станиславом Федоровичем сделали? Куда его дели? Вы занимаетесь незаконными экспериментами! Вы – вредители! Я сейчас прямиком в милицию пойду…

Меня охватила тоска… Наш «удачный» план рушился прямо на глазах. Улика, которая должна была указывать на Раскольникова, теперь оказалась в руках у Нины.

И тут меня осенило. От отчаяния у меня родилась дерзкая идея. Отчего не использовать блеф?

– Иди. Иди в милицию, дорогуша, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. – И мы пойдем за тобой. И расскажем, как ты натравила свою собаку на участкового Никитина. Он же не раз требовал, чтобы ты выводила ее в наморднике, так? Полно свидетелей, как он делал тебе замечания, что ты выгуливаешь Герду не на собачьей площадке, а у нас во дворе. А ты игнорировала его замечания.

– Хорошая мысль, – тихо одобрил Артур. Потом произнес громко: – Наше слово против твоего, Нина. Двое против одного. Кому в милиции больше поверят? Тебе, упрямой девице, или нам? Мы видели, как ты натравила Герду на участкового вот здесь, на мосту. Никитин отбивался, сорвал китель, намотал его на руку, обороняясь от овчарки, но… Не вышло, Герда перегрызла ему горло, затем толкнула его, Никитин потерял равновесие, перелетел через перила и упал в реку.

– Что-о?! – опешила Нина.

– Неси-неси свой китель в милицию, – сказал Артур. – Он станет доказательством твоей вины. Все решат, что это ты убила участкового. Его труп не найдут, но тебе же хуже…

Лицо Нины исказилось от бессильной ярости. Она поняла, что мы поймали ее в ту же самую ловушку, которую она готовила для нас.

Сдавленно вскрикнув, она затряслась, затопала ногами, яростно комкая китель, а затем что есть силы швырнула его в реку.

Плотная ткань перевернулась в воздухе, расправилась и бесшумно черной птицей полетела в темную воду.

– Все равно! – закричала она, задыхаясь. – Валерия знает все! Я ее вытащу из психушки, мы тоже будет вдвоем! И мы вас уничтожим! Я напишу в КГБ о ваших экспериментах! И о том, что ты, – ткнула она пальцем в меня, – прибыла из будущего! И что ты пыталась меня отравить каким-то яблоком, напичканным ядом! Я сейчас на вас Герду натравлю…

– Давай, – сдерживая свой страх из последних сил, бросила я. – Тогда все точно уверятся, что ты натравила на Никитина Герду, а мы с Артуром пытались остановить тебя. Вот и пострадали.

Нина буквально завыла от отчаяния, подняв лицо к луне. Герда незамедлительно села рядом с ней и тоже принялась с чувством выть на луну. Этот дуэт со стороны выглядел и жутко, и… забавно. Все-таки Нина была недостойна этой преданной и умной собаки.

– У тебя один выход – замолчать и никогда не вспоминать о сегодняшней ночи, – в паузе между их завываниями спокойно произнес Артур. – Иначе тебя надолго посадят в тюрьму как убийцу милиционера. Чему поверят больше: твоей версии о путешествиях во времени или тому, что ты натравила на участкового собаку после всех его замечаний? А мы станем свидетелями, подтвердим это. Скажем, что гуляли ночью, увидели эту сцену, разыгравшуюся на мосту…

Нину опять затрясло, она смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, в воздухе между нами летели искры, словно вновь началась гроза.

– Ладно, – просипела она. – Ваша взяла! Буду молчать… Шантажисты! – Она еще что-то пробормотала себе под нос, ругательство или угрозу, затем повернулась и почти побежала прочь, увлекая за собой собаку.

Мы остались с Артуром вдвоем на мосту, посмотрели вниз, на воду, ничего не увидели.

Паника, которую я сдерживала все это время, вдруг подступила мне к горлу. Я задрожала:

– Она напишет в КГБ…

Артур положил мне руку на плечо, развернул к себе. Муж мой стоял передо мной, и его лицо, освещенное луной, было удивительно спокойным. Ни тени прежней неуверенности.

– Алена, тише, – произнес он твердым голосом, глядя мне прямо в глаза. – Паниковать сейчас бесполезно. И опасно.

– Но…

– Никаких но, – прервал меня Артур. – Во-первых, угроза Нины написать в КГБ, в милицию, да хоть куда – пустой звук. Даже если туда придет письмо о путешествиях во времени… Кто воспримет его всерьез? Сочтут кляузой от очередного психически больного человека.

Артур сделал паузу, давая мне это осознать.

– Ты думаешь? – неуверенно промямлила я. – Хотя и в будущем таких кляузников хватало… И на сотовые вышки с антеннами под окнами жалуются, и что соседи облучают…

– Ну вот видишь. Во-вторых, – спокойно продолжил он, – даже если к нам кто-то и пристанет с вопросами – ну мало ли, увидели нас ночью, – у нас есть возможность оправдаться. Мы – двое студентов. Гуляли в темное время суток, да еще в грозу – потому что романтики. Ты вообще будущая писательница… Ты искала вдохновение этой ночью! Отобьемся цитатами из классики: «Буря, скоро грянет буря!», «Пусть сильнее грянет буря!»[5] и все такое. Если Нина все-таки донесет на нас, то мы согласимся: да, видели Нину с собакой. Она вела себя неадекватно, кричала что-то непонятное про участкового. Мы испугались и ушли. Все. У нас нет никакого мотива вредить участковому. А у нее – есть. Весь двор знает об их конфликтах из-за собаки.

Он говорил так уверенно, так логично выстраивал линию нашей возможной защиты, что моя паника потихоньку начала отступать.

– А как же версия с Раскольниковым? – спросила я растерянно.

– Если Нина будет молчать, а я уверен, что будет, то версия, связанная с этим преступником, станет основной, – объяснил Артур.

– Но китель… Нина же его выбросила в воду… – слабо попыталась я найти хоть какую-то нестыковку в этой логике.

– И прекрасно, – парировал Артур. – Рано или поздно китель найдут, выловят из реки. И поймут, что Никитин утонул. И все равно выйдут на Раскольникова. Тут с какой стороны ни подойди, Нина ни в чем не сможет нас обвинить, если уж дойдет до того. Другой момент, тоже существенный. Мой отец – уважаемый человек, я – на хорошем счету: не был, не состоял, не участвовал, образно выражаясь, а ты – блестящая студентка с безупречной репутацией. Кому поверят следователи?

Он обнял меня, покачал, успокаивая, словно ребенка. Продолжил торжественным тоном:

– Давай хоть на время забудем о Нине. Мы сделали это, Алена. Мы совершили чудо. Мы отправили человека в будущее. Не позволим какой-то истеричке разрушить нашу радость. Мы контролируем ситуацию. Я – контролирую ситуацию. Понятно?

Я глубоко вздохнула. Артур не просто успокаивал меня, он в очередной раз брал на себя всю ответственность. Он являлся той каменной стеной, которая защищала меня от опасностей. Я кивнула и попыталась улыбнуться.

– Понятно, – кивнула я, и мой голос уже не дрожал.

– Отлично. – Он обернулся и посмотрел по сторонам. – Тогда идем домой. Нам надо хорошенько выспаться. Завтра нас ждет обычный, ничем не примечательный день. Все как всегда.

И мы, обнявшись, побрели через спящий город. Уверенность Артура в том, что все будет хорошо, постепенно проникала и в мое сознание. Но как будто не до конца… Мне не давала покоя очередная идея, ее вызывало зудящее беспокойство.

Мы подошли к своему дому, тихонько поднялись по лестнице, вошли в квартиру и наконец закрылись в своей комнате.

И там снова обнялись, надолго замерев.

– Артур, – наконец тихо произнесла я. – Ты прости, что я все о том же… Но ведь Нина не остановится. Она будет плести интриги, писать доносы…

Он молчал, давая мне выговориться.

– У нас есть выход. Ты гений, – продолжила я увереннее. – Твои открытия невероятны. Машина времени, использование солнечной энергии в промышленных целях… Артур, тут твои открытия отвергли, а вот на Западе за это дают Нобелевскую премию! Там мы сможем нормально жить, без страха. А я – писать. Знаешь, сколько шедевров я могу «сочинить»? Может, нам лучше просто уехать отсюда, а? И начать там все с чистого листа.

Артур чуть отстранился, глядя мне в лицо. На его виске пульсировала голубая жилка, а в его глазах не было ни страха, ни намека на жажду легкой жизни.

– Это слишком просто, Алена, – произнес он мягко. – И как-то… мелко. Я хочу изменить не только нашу жизнь… Я хочу изменить весь мир, чтобы и нам с тобой жилось лучше. Не думай о том, каким станет будущее, думай о том, каким оно может быть, если мы не свернем сейчас со своего пути.

– Но как? – простонала я. – Это же невозможно…

– Почему невозможно? – Артур чуть усмехнулся. – Ты ведь уже меняла ход событий. Спасла соседку Милу от смерти в пожаре. Не дала угнать самолет – и сотни людей остались живы. Землекопа поймали благодаря тебе. И с Раскольниковым, надеюсь, тоже скоро разберутся… Ты уже здесь что-то меняешь – сама! Ты – даешь людям шанс на другую жизнь. Разве это не доказательство, что мы должны продолжать действовать в том же духе? А не сидеть сложа руки.

– У нас, получается, есть миссия здесь, ты об этом? – дрогнувшим голосом спросила я.

– Именно! – Глаза Артура загорелись. – Я прочитал все документы о том, какими страшными окажутся девяностые, сколько потерь нас будет ждать… Ведь потом стране придется очень долго восстанавливаться, причем многое мы потеряем безвозвратно. Я хочу спасти родителей от нищеты, что их задавит. Спасти твою Бабаню от пустых прилавков. Науку – от развала и распродажи за гроши. Спасти миллионы людей от бандитских пуль, от финансовых пирамид, от разорения, когда все их сбережения в один день превратятся в пыль. Я хочу, чтобы нашим детям не пришлось пройти через сумерки безвременья. Чтобы ты… чтобы мы – не потеряли их, как ты потеряла своего первого ребенка в твоей прежней жизни, когда на тебя напал бандит, пытаясь отнять деньги.

Я молчала. А потом слезы хлынули у меня из глаз – тихие, горькие, обжигающие. Артур не стал ничего говорить. Он просто крепко, почти до боли, опять обнял меня.

– Мы не допустим повторения прошлых… то есть будущих ошибок, – с вызовом произнес он.

Я отстранилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Муж мой прав. Бегство за границу (даже с ним!) тоже было бы предательством. Предательством всех, чьи страдания я помню, и предательством самой себя.

– Хорошо, – выдохнула я. – Я тоже об этом думала… Что нельзя вот так эмигрировать… Мы же не крысы, сбегающие с тонущего корабля. Мы должны остаться и… бороться.

– До конца, – подтвердил Артур, его глаза блестели. – И мы найдем способ сделать так, чтобы этот корабль не утонул. Мы изменим ход истории.

И мы поцеловались – двое безумцев, решившихся противостоять власти времени.

…Уснули мы лишь под утро.

И мне приснился Никитин. Как он приходит в себя, лежа в капсуле времени, потихоньку выбирается из нее, а потом наружу – из склепа. И попадает в ноябрь 2025 года.

Что он увидит и почувствует, когда покинет Введенское кладбище и окажется посреди Москвы будущего?

Башни Москва-Сити – они вырастут на том же месте или нет? Станций и линий метро – построят столько же? Так же будут мчаться по дорогам курьеры, доставляя заказы на дом?

Словом, Никитин окажется в той же реальности, в которой и я жила когда-то? Там не будет Артура и меня… Только Николай, ждущий вестей из прошлого. Ах, как обрадуется Николай, узнав от Никитина, что я жива, что я успешно прошла сквозь время и спасла его брата от гибели – и мы теперь с Артуром вместе, мы семья. А сам Николай будет женат на Наташе, у них родятся трое сыновей, которые в 2025 году будут совсем взрослыми.

Или Никитин окажется в другой ветке реальности, где мы живем с Артуром и мы с ним уже пенсионеры? И Николай там же, но он уже женат на Лене-прошлой – и его личная жизнь сложилась иначе.

Дуб, да, что с дубом, соединяющим все времена, – он реален или нет?!

А что, если мы все-таки «сломали» будущее? И оно окажется страшным, примерно таким же, как в рассказе Рэя Брэдбери про растоптанную бабочку?

Как я поняла, Артур не знал, какой поворот сделает время, да и никто не мог знать.

Ведь время – это одно из самых загадочных явлений, с которым когда-либо сталкивалось человечество, время – иллюзия, созданная человеческим разумом для того, чтобы упорядочить хаос бытия.

Потому что с точки зрения Вселенной времени не существует. Есть лишь движение вперед, и отмотать назад ничего нельзя. Но я же смогла проникнуть в прошлое?!

Артур как-то рассказывал, что время относительно: Эйнштейн предположил, что оно зависит от скорости. Позже это доказали: для объекта в движении время замедляется относительно неподвижного наблюдателя. А на скорости света – и вовсе останавливается.

Возможно, настоящего времени и впрямь нет. Есть прошлое, настоящее и будущее, но концепция «сейчас» – фикция. Все, что мы видим и ощущаем, – уже следствие, продукт прошлого. А мысли о будущем – лишь догадки разума.

А еще есть теория мультивселенной – бесконечное число версий реальности, существующих параллельно.

Так в какое будущее попал Никитин?

* * *

– Что я предлагаю, – сказала я Артуру следующим вечером. – Надо выбрать кого-либо из руководства страны и рассказать ему правду: что примерно через десять лет СССР развалится, настанет «темная эпоха», поэтому страну нужно спасать уже сейчас. Нет, я не собираюсь буквально спасать СССР, как в модных романах о попаданцах, я прежде всего хочу «отменить» девяностые. Но, пожалуй, одно без другого невозможно?

– Гм… – задумался Артур. – А чем руководствоваться при выборе подходящего чиновника? Кого именно надо выбрать, кому довериться? Как вообще передать нужную информацию этому человеку?

– Да, вопрос сложный… Нас сразу же сдадут в психушку, – заметила я. – Едва мы только начнем эти речи. Или станут подозревать в нас врагов, подрывающих устои.

– Тут нужен точный расчет, – согласился Артур. – Необходимо не только найти правильного кандидата, но и в правильный момент времени устроить встречу с ним.

– И как мы его найдем, этого человека? – вздохнула я. – Спросим нейросеть?

– Нет! – возмутился Артур. – Это как раз из тех вопросов, которые не следует доверять машине, то есть искусственному интеллекту. Это наша ответственность, человеческая.

– Другая проблема: у нас нет доступа к высокопоставленным лицам государства, – напомнила я.

– Это уже следующий этап. Начнем с главного: у нас есть информация о будущем. Нам надо сначала найти руководителя из правительственных кругов – и уже потом придумать, как к нему подобраться. И выбирать надо не по должности, а по личным качествам… Нужен человек с реформаторскими настроениями, который понимает, что система требует изменений.

– И честный… – добавила я. – Чтобы не стремился к личной наживе, к власти любой ценой! И еще смелый.

Мы принялись перебирать всех возможных деятелей этой эпохи и в итоге отобрали несколько кандидатур.

Затем мы обсудили, как передать информацию. Решили, что любые личные контакты опасны; проще и разумнее будет подбросить ее анонимно, в виде краткого доклада.

В нем мы расскажем о будущем, о событиях в восьмидесятых, которые приведут к катастрофе девяностых. Передадим списки положительных и отрицательных исторических фигур. А также назовем имена шпионов, двойных агентов и прочих, кто уже сейчас (и в будущем) работает в интересах Запада. Не в интересах простых людей, живущих там, а именно тех воротил, что мечтают превратить весь мир в свою «кормушку»… Обязательно нужно предупредить о чернобыльской катастрофе 1986 года. Рассказать о ситуации в республиках, о том, что в середине восьмидесятых рухнет нефтяной рынок, обострится проблема Афганистана, что не всем нашим партнерам в мире можно доверять…

А еще мы попытаемся донести до нашего кандидата, что надо продолжать исследования в науке и развивать свои технологии, не задвигать на полку перспективные проекты.

– У нас очень мало времени, – вдруг осознала я. – Сейчас СССР находится на пике развития. В экономике вроде бы все стабильно, да и на международной арене наши позиции крепкие. Мы освоили рынки нефти, газа… много чего еще. Но скоро против нас окажется почти весь мир, случится обвал цен на нефть. Ну ты в курсе… Враги внутренние, внешние… Словно кто-то очень хочет нашей гибели и разыгрывает эту многоходовку по собственному сценарию!

– Но мало найти подходящего человека наверху, – мрачно заметил Артур. – Даже если кто-то из руководства нам поверит, это еще не гарантия успеха. Его могут отстранить от власти или даже физически устранить… Кто? Да те, кто против реформ. Но, повторю, главное – заставить этого чиновника поверить нам. А как заставить поверить в историю о путешественниках во времени? – Артур помолчал, потом воскликнул с досадой: – Да это же чистой воды бред, если смотреть со стороны! Никто в здравом рассудке в такое не поверит!

Мы задумались. Я заговорила первой:

– Общих фраз, чтобы донести правду, будет недостаточно, нужны факты, которые можно проверить немедленно. Вот что я придумала: мы сообщим тому чиновнику информацию о самом ближайшем будущем… в реальности которого он сможет убедиться лично и за считаные дни. Чтобы у него не осталось сомнений, что мы знаем будущее с точностью до дня.

– Отличная идея! Надо дать информацию, которую можно проверить по ведомственным каналам за несколько часов, – подхватил мою мысль Артур. – Причем надо предсказать и что-то простое, бытовое… какие номера выиграют в ближайшей лотерее, например! И еще что-нибудь из мировых новостей. О чем даже наша разведка пока не может знать.

Мы с Артуром продолжили искать человека из власти, которому доверили бы историю будущего.

Это было общеизвестным фактом, но из материалов, собранных в планшете, мы с Артуром поняли, насколько в последние годы Леонид Ильич был болен. В начале 1976 года перенес клиническую смерть, страдал от последствий контузии во время войны и других проблем со здоровьем. Из воспоминаний его близких следовало, что Брежнев на склоне жизни хотел выйти в отставку, отстраниться от дел… А еще генсек сильно рисковал, изредка садясь за руль: он был страстным автомобилистом. Но генсека на пенсию не отпустили. Говорили ему примерно следующее: «Леонид Ильич, ну как страна без вас!» – уломали его остаться на посту.

Готовил ли он преемника? Говорят, что да.

Однако перед смертью Брежнева произошла череда странных смертей высокопоставленных лиц, которые могли претендовать на эту роль, – маршала Гречко, секретаря ЦК Кулакова, лидера Белоруссии Петра Машерова (которого должны были назначить председателем Совмина СССР вместо Алексея Косыгина), заместителя председателя КГБ Цвигуна и идеолога Суслова…

В итоге после смерти Брежнева в ноябре 1982 года главой СССР стал Юрий Андропов. По некоторым данным, он годами готовил почву для прихода к власти.

Андропов достиг своей цели (если это была его цель), но правил чуть больше года из-за плохого здоровья.

Словом, мы с Артуром зашли в тупик: выбранные нами кандидаты либо должны были вскоре умереть, либо их репутация вызывала сомнения.

– Ты понимаешь, тут еще какая сложность… – начала я объяснять Артуру. – Наш кандидат должен узнать не только обо всех грядущих проблемах, о внутренних и внешних противниках, но и, как бы точнее выразиться… он должен понимать, что это плохо, когда люди начинают разделяться на элиту, на номенклатуру – и на всех остальных. Спецобслуживание – зло! Привилегии – зло! И еще плохо, что некоторые мечтают сейчас о джинсах и жвачке как о невероятной ценности… Я, конечно, условно говорю про джинсы и жвачку… ну, в общем, мечтают, чтобы на прилавках лежало много сортов колбасы! Кстати, в 2025 году, перед тем как отправиться в прошлое, я слышала в новостях: спрос на колбасу у россиян сильно упал. Во-первых, люди стали недовольны ее вкусом, потому что настоящего мяса в ней почти не осталось. Во-вторых, там одна «химия», а население задумалось о здоровом питании, такая тенденция… А в-третьих, когда колбасы и так в избытке и базовые потребности удовлетворены, хочется уже чего-то возвышенного. Пирамида Маслоу в действии.

– Я понял, о чем ты, – мрачно произнес Артур. – Но сейчас никто не голодает и не мерзнет. Хотя да, многие видят счастье в обладании фирменными вещами, в разнообразии продуктов на прилавках…

Я сказала:

– Но потом-то, через несколько лет, где-то с середины восьмидесятых, реально начнутся перебои с едой, поедут «колбасные электрички» из провинции в центр. Появятся талоны на продукты… – Я вдруг спохватилась: – Только вот у меня ощущение, что все это сделают уже нарочно, чтобы окончательно развалить страну. Подтолкнуть ее к гибели. Типа: «А посмотрите, как у нас тут плохо, полки пустые, пора все поменять!» И требование «Хотим перемен» покажется логичным… Возможно, это конспирологические теории, про то, что нарочно. Ты знаешь, я заядлая читательница, умудрилась прочитать несколько романов о попаданцах в прошлое в жанре фантастики… Где герои, попав в СССР, практически в каждом романе задумываются: а нужно ли спасать эту страну? И меня это в конце концов стало бесить. «А нужно ли спасать собственную страну?» – язвительным тоном передразнила я. – Это вообще как?! Про любую другую страну можно так думать? Чтобы США развалить, или там Японию, Англию… Так нельзя, простые люди ни в чем не виноваты. СССР – единственная страна, которая показала, что можно жить иначе… Почему СССР – «империя зла»? А устройство Западного мира – что, это воплощение добра и справедливости? Там правят эльфы, а тут орки? А, ты же еще Толкиена не читал, потом объясню…

– Хорошо, про эльфов потом поговорим, но что такое «империя зла»? – спросил Артур удивленно.

Я схватила планшет, нашла там информацию:

– Вот, послушай: «В 1983 году американский президент Рейган впервые назовет Советский Союз “империей зла”, чтобы обосновать обывателям необходимость начать эскалацию гонки вооружений и запустить Стратегическую оборонную инициативу, которая перечеркнет предыдущие усилия по разрядке между Москвой и Вашингтоном. Это будет сделано для того, чтобы удовлетворить интересы крупных оружейных корпораций, которые получают огромные доходы из-за обострения холодной войны». Ну так вот, где логика? Кстати, на Западе неприятных моментов в собственной истории не меньше, чем у нас, но я что-то не замечала за тамошними людьми массовой привычки ковыряться пальцами в своих старых ранах. А у нас прямо мазохизм какой-то – у себя все под лупой рассматривать и тыкать пальцем в болячки, охать: как плохо все было, даже в мелочах. Зачем застревать во вчерашнем дне, ведь так не попасть в завтрашний? Короче, не стоило оно того – продаваться буржуям за банку варенья и корзину печенья. У нас, и только у нас, был шанс построить общество будущего. И мы этот шанс упустили. Но вот что я поняла: то, как мы относимся к СССР, определяет, кто мы на самом деле. И Родина – она одна.

– Думаешь, страну разрушили намеренно? – прищурился Артур.

– Слишком уж мы были костью в горле для некоторых, – подумав, ответила я. – Но все-таки это был целый комплекс проблем и роковых случайностей. И плюс еще у нас недоверие к себе, которое началось давно, лет триста уже, не меньше. Когда все импортное кажется лучше своего… Если бы ты сам попал в будущее, то засомневался, не в Нью-Йорке ли или Лондоне ты сейчас оказался… На некоторых улицах и в торговых центрах слишком много вывесок на английском: названия магазинов, кафе и ресторанов… Причем практически все наше: общепит, обувь и одежда… А названо не по-русски. И музыка часто играет не наша! Вот такой парадокс. Я тебя уверяю, стоит людям начать твердить, что «у них» лучше, чем «у нас», – все сразу начинает идти наперекосяк…

– Н-да… – пробормотал Артур. – Если человек перестает верить самому себе, то ничего хорошего в этом нет.

Я продолжила:

– Ты не представляешь, что творилось с середины восьмидесятых: столько гадостей на страну вылили, на ее героев… Сперва это были совсем небольшие, безобидные заметки о недостатках в жизни страны, потом тенденциозная подача ранее запретных тем под лозунгом гласности, а затем уж все превратилось в сплошной поток очернительства. Кто-то делал это по указке, кто-то – потому что модно, а кто-то искренне верил и повторял. Это было какое-то массовое помрачение. К счастью, не все в это поверили. И где-то там, в том будущем, которое я покинула, люди вдруг начали осознавать, что в прошлом не все было так однозначно, как нам внушали в середине и в конце восьмидесятых.

– Неужели люди в эпоху гласности и перестройки верили любой информации? – спросил Артур.

– Разумеется, не все. Многие давно уловили тенденцию, к чему все движется, если процесс не остановить. Я как-то прочитала не совсем обычную книгу, автор – Всеволод Кочетов, называется «Чего же ты хочешь?», вышла в 1969 году. Кочетов предупреждал, что одна из самых опасных тенденций – это разложение номенклатуры, ее отрыв от народа, превращение ее в замкнутую касту. Конечно, номенклатуре это было крайне неприятно слышать. И о творческой интеллигенции с ее «фигой в кармане» Кочетов написал, отчего некоторые писатели и художники взбеленились, почувствовав намек в свой адрес… И по молодежи он тоже проехался, увидев в ней стремление к вещизму – погоне за импортными шмотками. И это тоже стало поводом для критики в его адрес – мол, как он смеет очернять наше молодое поколение! Был и другой момент – тогда стремились к сближению со всем миром, что само по себе хорошо, но… и нехорошо, поскольку писатель вдруг выступил против «разложения советского общества западной псевдокультурой и пропагандой». В творческих верхах сочли, что такой критикой ни к чему портить отношения с заграницей. Кстати, в романе Александра Иванова «Вечный зов» описаны прохожие проблемы, особенно в диалоге Полипова и Лахновского… Но это я уже растекаюсь мыслью по древу. Короче, роман Кочетова показался многим опасным и ненужным. Ведь гораздо проще всем – и тем, которые сверху, и тем, которые из массовых слоев общества – спрятать голову в песок и отказаться замечать проблемы.

– Жестко, – усмехнулся Артур. – Обложили автора со всех сторон.

– Ага. Кочетов в своей книге описал, как западные спецслужбы пытаются сознательно развалить СССР и готовы тратить на это огромные деньги. Собственно, сюжет в книге и строится на том, как сюда засылают специальных людей для «разложения». Минутку… – Я опять схватила планшет, быстро нашла в нем нужную информацию. – Одна из «героинь» книги, которую заслали в СССР со специальной миссией, церэушница Порция Браун, так и говорит, что надо уводить молодых людей от общественных интересов в мир сугубо личный, альковный. Цитата из романа: «Так ослабнет комсомол, в формальность превратятся их собрания, их политическая учеба. Все будет только для видимости, для декорума, за которым пойдет личная, сексуальная, освобожденная от обязательств жизнь. А тогда в среде равнодушных, безразличных к общественному, которые не будут ничему мешать, возможным станет постепенное продвижение к руководству в различных ведущих организациях таких людей, которым больше по душе строй западный, а не советский, не коммунистический. Это процесс неторопливый, кропотливый, но пока единственно возможный. Имею в виду Россию. С некоторыми другими социалистическими странами будет, думаю, легче. Уже несколько лет в некоторых из них идет экспериментальная работа». Возможно, это все конспирология, слухи – будто за границей тратили баснословные деньги на разложение советского общества и все это окупилось после девяносто первого. А может, и не слухи.

– Ничего себе… – пробормотал Артур.

– Вот именно! Все после выхода книги разозлились на Кочетова, вместо того чтобы прислушаться к нему. Никто не понял, что Кочетов написал пророческий роман о причинах, которые разрушат первое в мире государство трудящихся. Роман выходил в журнальном варианте, а потом отдельной книгой, тираж всего шестьдесят пять тысяч экземпляров… – Я опять заглянула в планшет.

– Небольшой тираж… А я что-то слышал об этой книге, – вдруг оживился Артур. – Почему ты называешь ее запрещенной? Но скандал вокруг нее был громкий, да… Лет десять назад книгу попытались издать в Минске, в Белоруссии. Этому способствовал первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Машеров. Говорили, книга даже вышла, но потом тираж был изъят по указанию какого-то высокого чина. Странная получилась история с этим романом…

– «Значит, нужные книги ты в детстве читал!» – вдруг вспомнились мне строки из «Баллады о борьбе» Высоцкого. – Машеров. Машеров… – задумчиво повторила я. – Послушай, а ведь он идеальная кандидатура… давай выберем его, Артур? Ему расскажем правду о будущем! Но он же скоро умрет, да? – Я опять принялась лихорадочно искать информацию в планшете. – Ой, вот. Он погибнет через год в автомобильной катастрофе… в 1980 году, – с разочарованием воскликнула я.

– Он не погибнет, – твердо сказал Артур. – Мы его предупредим.

* * *

Признаться, я не питала особых иллюзий насчет быстрого раскрытия дела о похитителе икон и внезапном исчезновении нашего участкового.

Дело ведь достаточно запутанное; подобные расследования – это кропотливая, ювелирная работа. Мы с Артуром были готовы долго ждать.

Но в этот раз нам не пришлось ждать долго. Все разрешилось практически молниеносно, и на то была простая причина: Никитин оставил у себя в кабинете записи, которые напрямую указывали на человека, убивающего пожилых женщин ради икон, которые можно было дорого продать иностранцам.

Раскольникова арестовали буквально на следующий день после исчезновения Никитина. Выслеживать преступника, выяснять его связи не потребовалось – просто потому, что участковый собрал все материалы, позволяющие судить о деятельности преступника и его контактах.

Из показаний свидетелей и записей участкового сложилась пугающая, но ясная картина.

Со стороны виделось следующее: Никитин вычислил преступника и собирался передать материалы следствию. Но просто не успел сделать это, поскольку тот опередил его, ликвидировав участкового.

Раскольникова приперли к стенке уликами и свидетельскими показаниями. Преступник быстро сломался и признался почти во всем – и в краже икон, и в убийстве старушек. В убийстве Никитина преступник сознаваться не собирался, но его признание при таком количестве улик уже и не требовалось.

Эту детективную историю опять принесла в дом Раиса – и снова с Бауманского рынка. Домработница ворвалась рано утром на кухню, запыхавшаяся, с разгоряченным лицом, полная осознания собственной значимости – как главного источника сенсационных новостей.

С невероятным жаром и массой драматических подробностей она принялась пересказывать услышанное моей свекрови Марии Олеговне. Та, женщина впечатлительная и трепетная, лишь ахала и всплескивала руками, ее доброе лицо бледнело от неподдельного ужаса. На шум и оживленные голоса с кухни поочередно стали подтягиваться остальные обитатели дома: степенный и рассудительный Петр Дмитриевич, затем любопытный Николай, а следом и я.

О завтраке мы опять забыли напрочь. Все в унисон ужасались чудовищности злодеяния, искренне скорбели о несчастных жертвах Раскольникова, воздавали хвалу расторопности и смекалке участкового Никитина, переживали из-за его исчезновения. Раиса, в упоении от всеобщего внимания, смаковала подробности этой истории, добавляя все новые жутковатые детали.

А я слушала ее, стоя как вкопанная, охваченная странным двойственным чувством. Да, я знала, что часть этой истории не соответствовала реальности, была придуманной… Настоящим в ней являлся только преступник и его жертвы, несчастные пожилые женщины.

Раиса тем временем перешла к самой драматичной части своего рассказа: скорее всего, участковый убит преступником. В Яузе, ниже по течению, выловили китель Никитина, теперь водолазы по всей реке ищут тело участкового. Да, и машину участкового тоже обнаружили неподалеку от реки.

Вдруг Марии Олеговне стало дурно: краска совсем схлынула с ее лица, дыхание участилось. Петр Дмитриевич тут же цыкнул на расходившуюся домработницу, прервав ее драматичный рассказ, и бережно увел под ручку свою перепуганную супругу с кухни: успокаивать, приводить в чувство, возвращать из криминального кошмара в уютную реальность собственного дома.

В рассказе Раисы не было ни намека на Нину, на кладбище… Впрочем, домработница не забыла упомянуть и о грозе, обрушившейся на город в ночь исчезновения Никитина. И подала это в таком ракурсе: мол, из-за сильного дождя река могла переполниться – и труп Никитина, возможно, найдут еще нескоро.

– Вот видишь, все обошлось, – сказал Артур, когда мы оказались с ним наедине в нашей комнате. – Ты не должна переживать из-за Нины. Она до смерти боится, что ее признают виновной в смерти Никитина. И другой момент: она уже не сможет рассказать правду о том, что Никитина отправили в будущее супруги Дельмасы – ты и я. Это прозвучит более чем бредово. Нине никто не поверит, ее сочтут сумасшедшей.

– Нине никто не поверит, – согласилась я. – Кроме одного человека – Валерии…

– А давай на время забудем о них. И обо всех наших проблемах, – вдруг сказал Артур. – У меня для тебя есть сюрприз.

Артур любил устраивать их для меня: заявлял вдруг с утра, что нас сегодня ждет поездка в какое-нибудь новое место… Новое в том смысле, что мы еще не бывали там вместе.

На этот раз он объявил мне об очередном путешествии по Москве, обещал интересные впечатления и попросил одеться наряднее, как для торжественного мероприятия. В прежней жизни я не терпела сюрпризов, они пугали своей непредсказуемостью… Но Артур сумел полностью изменить мое отношение к ним. Он придумывал романтичные маршруты, старался предусмотреть все неожиданности и сглаживал те шероховатости, которые все же иногда возникали во время наших прогулок.

В этот раз Артур решил, что нам пора посетить один из ресторанов на Останкинской телебашне. День как раз обещал быть теплым и солнечным, что большая редкость для ноября. А это было важно – чтобы тучи не заслоняли Останкинскую башню и позволили разглядеть всю панораму города.

…Мы с мужем поднялись так высоко, что Москва раскинулась перед нами как на ладони.

Артур провел меня в знаменитый вращающийся зал ресторана «Седьмое небо». Этот ресторан сейчас был одним из самых высоких в мире.

Мы с Артуром сидели за столиком, а пол под нами плавно, почти незаметно двигался, заставляя панораму за стеклом медленно плыть мимо нас. Я любовалась видами, такими знакомыми и одновременно новыми. Всего один оборот в час, я даже поначалу и не заметила движения, таким оно мне показалось медленным, завораживающим. Наверное, нам с Артуром, замершим у стекла, показалось, что время и вовсе остановилось.

Зал выглядел богато: темно-красные ковры на полу, стены отделаны серым мрамором, карниз облицован кованой красной медью.

Артур пояснил, что мы находимся в Бронзовом зале. Этажом выше располагался Золотой, а ниже – Серебряный. Их связывала мраморная лестница, стена которой переливалась, как северное сияние, меняя цвета от темного к сиреневому и розовому.

Обед здесь являлся не главным. Хотя оформление залов немного отличалось, меню было везде одинаковым. А вот униформа официантов зависела от этажа. Еда прибывала в рестораны в виде готовых полуфабрикатов, ее лишь разогревали на крохотной кухне в центре башни, остававшейся неподвижной.

В Бронзовом зале мы с Артуром ели классические советские булочки с икрой, рыбное ассорти и жульен, а запивали все это фирменным «останкинским» морсом. Но мы пришли сюда не за этим. Мы пришли сюда парить над городом.

Чтобы попасть в ресторан, надо было иметь специальный пригласительный билет, а его можно было купить вместе с экскурсией на смотровую площадку. Стоило все это два рубля. Алкоголь – за отдельную плату, но нам он был и не нужен.

Мы с Артуром медленно вращались над городом, иногда держась за руки – из желания быть ближе в эти моменты. Москва казалась золотой в этот час…

Словом, сюрприз, придуманный моим мужем, оказался очень удачным.

…Мы с Артуром возвращались домой из Останкина уже во второй половине дня, полные впечатлений. В воздухе витал густой аромат опавшей листвы – терпкий и успокаивающий.

По дороге я рассказывала мужу, что Останкинская башня в 2000 году переживет пожар. Я видела его собственными глазами, когда ехала на электричке из пригорода на Ярославский вокзал. Вдруг из окна заметила багровое зарево над башней, и сердце сжалось тогда от ужаса. Я не могла поверить увиденному. Железная башня – и горела?!

Как я позже узнала, причиной стало возгорание кабелей на высоте около четырехсот метров.

Артур слушал с недоверчивым любопытством (не потому, что не верил мне, нет, но версия с кабелем, видимо, его почему-то смутила). Мы уже приближались к своему дому, как вдруг муж мой замер и остановился, настороженно глядя куда-то. Я тоже посмотрела в ту сторону.

Валерия!

Это была она, бывшая подружка Артура. Она стояла на углу, у поворота в наш двор, прислонившись к стене. На Валерии было серое короткое пальто, на ногах – старушечьи плотные коричневые колготы из хлопка и черные грубоватые туфли. Никакого намека на прежнюю роскошную гриву… У Валерии теперь были коротко стриженные волосы. А еще она сильно похудела. От ее облика, нового и странного, веяло сиротством, бедностью, тоской… Больницей.

Валерия улыбнулась, вернее оскалилась. Вот злость и желание задираться в ней остались прежними.

– Бонджорно, голубки. – Валерия шагнула к нам. Ее голос прозвучал тоже грубо, насмешливо. – Домой возвращаетесь? Как раз вовремя.

Артур инстинктивно шагнул вперед, прикрывая меня плечом. Его рука сжала мою.

– Что тебе нужно? – спросил он Валерию ровным, бесстрастным тоном.

– Поговорить. По-дружески, как в старые добрые времена. – Валерия мотнула головой в сторону дома. – Здесь, правда, не лучшее местечко. Слухи, сплетни… А нам ведь не нужны лишние уши, правда, Алена? Отойдем?

Она смотрела прямо на меня, и в ее глазах я явственно читала ненависть.

– Никуда мы не пойдем. Говори, что хотела, и уходи, – твердо сказал Артур.

– Невежливо, Артур. После всего, что было между нами… – Она хихикнула и сделала многозначительную паузу. Потом обратилась ко мне: – Я пришла, чтобы предупредить тебя, Алена. По-дружески, так сказать.

Она выпрямилась и сделала несколько шагов к нам, понизив голос до приторно-доверительного шепота:

– Видите ли, я много времени провела в больнице. Там спокойно, есть время все продумать.

– И что ты придумала? – не выдержав, спросила я.

– Твои рассказы… Их ведь пишешь не ты? – снова язвительно улыбнулась Валерия. – Да-да, я в курсе, что ты никакой не писатель… Кстати, если в литературном институте узнают, что рассказы пишешь не ты, то тебя из него исключат, ведь так?

Я знала, что Валерии никто не поверит, но мне все равно стало не по себе… Она знала, на какие мои больные точки давить.

– Думаешь, мне никто не поверит? – словно отвечая на мой невысказанный вопрос, продолжила она. – Зря. Завистники готовы поверить в любую небывальщину! У тебя ведь наверняка есть завистники, а, Алена? О да, у любого успешного человека они есть… Словом, зерно сомнений я успею заронить в головы твоих однокурсников и вашего Мастера… Но! Это только начало. – Она повернулась к Артуру. – А о тебе, мой дорогой бывший, в комсомольскую организацию твоего института уйдет анонимное письмо. О том, что перспективный студент, молодой ученый тратит время на безумные проекты. Тебя учат-учат, а все без толку, сплошное прожектерство, государство на тебя деньги зря тратит! Кому потом понадобится специалист с такой сомнительной репутацией?

– Ты… – Артур попытался было шагнуть к ней, но теперь уже я удержала его за руку.

– О, не волнуйся, Артик. – Валерия, сочувственно чмокнув губами, покачала головой. – Это все цветочки, ягодки еще впереди.

Мое сердце замерло в нехорошем предчувствии. Валерия улыбнулась:

– Видите ли, добрые люди помогли мне выйти из психушки досрочно. Я к чему это… А вы, голубки, не боитесь, кстати, что к вам в квартиру могут нагрянуть воры, например? Пока хозяева отсутствуют. И найдут… ну, скажем, очень странные предметы, явно из будущего… которые сразу же отправятся в соответствующие органы. Что поделаешь – даже среди грабителей попадаются сознательные граждане. Грабят, но Родину в обиду не дают! И вот тогда настанет мой черед. Я расскажу правду о тебе, Алена. И моя история о машине времени уже не покажется бредом сумасшедшей. Ко мне отнесутся очень и очень серьезно. Вы ведь, как я поняла, и участкового нашего отправили куда-то там, да?

Судя по всему, Валерия уже успела побеседовать с Ниной.

Валерия замолчала, давая нам прочувствовать все сказанное ею только что. Светило солнце, но становилось все холоднее. Я поежилась. И пахло уже не опавшей листвой, а гарью, от которой запершило в горле…

– Так что же ты хочешь? – мрачно спросил Артур.

– Все просто. – Валерия кивнула с серьезным видом. – Я не мститель. Я – деловой человек. Вы должны бесследно исчезнуть из Москвы. Уехать отсюда! Хоть куда, хоть в глухую деревню, хоть в другой город… Мне все равно. На другую сторону земного шара, во! Только тогда я успокоюсь. Вы лишили меня моей жизни – я лишу вас вашей.

Она посмотрела на нас обоих по очереди и, убедившись, что ее слова достигли цели, продолжила:

– Не пытайтесь ничего доказывать или угрожать мне. У вас есть время до Нового года. Знаю, что такие дела быстро не делаются, поэтому даю вам фору. Я добрая. Решайте.

С этими словами она развернулась и ушла не оглядываясь.

В этот момент я как будто опять оказалась внутри своего недавнего наваждения – в пропитанной солнцем Калифорнии, с воздухом, настоянным на смеси безумных денег и славы.

Сама жизнь словно подталкивала меня к мысли о бегстве из страны.

– Мне страшно… – вырвалось у меня.

– Отставить панику, пока все под контролем, – немедленно возразил Артур. – Валерия, сама того не ведая, оказала нам услугу. Фактически предупредила: будьте начеку, вас могут ограбить. Значит, наши артефакты из будущего нужно спрятать надежнее.

– А о каких добрых людях она говорила? – Я не унималась. – Кто ей помог выписаться раньше времени из психушки? Это уже не про воров и прочих уголовников, которые могут обокрасть нас, это… это про людей со связями, да?

– Узнаем, – коротко бросил Артур.

План Валерии был жесток, но зиждился на множестве «если». Если кто-то поверит ее бреду о плагиате… Если комсомольская ячейка института примет анонимку всерьез… Если воры найдут тайник… Однако и игнорировать угрозы Валерии было тоже нельзя.

Мы с Артуром просто приняли меры: соорудили новый, более хитроумный тайник под кроватью в спальне, своего рода импровизированный сейф. Туда же переложили вещи из будущего, что хранились у Бабани. Да, теперь все яйца в одной корзине, но уследить за одной квартирой проще, чем за двумя.

Кроме того, мы старались с этого момента устроить свою жизнь так, чтобы в жилище Дельмасов всегда кто-то находился. Это было довольно просто, поскольку в квартире проживало много людей, включая домработницу. На открытый грабеж при подобных обстоятельствах мало кто из преступников мог решиться: это был бы уже другой срок для них, другие риски. Если Валерия и попытается нанять кого-то для своих целей, вряд ли найдутся желающие.

Но совсем расслабляться было рано. А вдруг эти «если» все же сложатся в крепкую цепочку? «Титаник» когда-то тоже считали надежным судном, непотопляемым, но совпавших случайностей потом оказалось слишком много.

…Я шла к Галочке, чтобы отдать на перепечатку очередную новую рукопись. Вернее, ту, что нейросеть сгенерировала мне. Впрочем, я опять на свой страх и риск переделала текст от себя. То есть мы с нейросетью уже являлись соавторами.

Дома оставался Николай – и Раиса тоже, она готовила обед. Кроме того, я накануне пожаловалась старику Усольцеву, живущему напротив, что якобы видела в подъезде подозрительных людей. Усольцев обещал бдить!

Дверь мне открыла Галочка в стеганом халатике, с бигуди на голове:

– Алена, входи, дорогая! Как раз кофе сварила. Ну что за беда, не смогла вчера купить растворимый, пришлось опять турку доставать… И у меня для тебя кое-что есть. – Впустив меня в комнату, она таинственно улыбнулась и отодвинула стопку бумаг с тахты, освобождая мне место.

– Подзорова ждешь? – догадалась я. – Мне только к следующей неделе рассказ сдавать, рукопись тебе отдам, а ждать не стану.

– Ой, не торопись, Подзоров поздно придет, оставайся, поболтаем, – махнула она рукой. – У него жена ремонт затеяла… А может, он и вовсе не придет сегодня, кто знает.

Я села, Галочка протянула мне «Лолиту» Набокова. Зарубежное издание, непонятно каким образом пересекшее границу.

– Могу дать на одну ночь, – таинственным шепотом произнесла Галочка.

Я задумалась на мгновение. Конечно, я могла бы изобразить неведение, но с Галочкой эти церемонии казались лишними.

– Да я читала ее, – пожала я плечами. – Неприятные ощущения. Очень жалко девочку, героиню этой истории…

– Так ты уже читала эту книгу? – широко распахнула глаза Галочка. – Ах, ну да, ты же на острие всего нового – как я могла забыть?.. Но при чем тут девочка? Главное же в этой истории – роскошный стиль автора, еще метания героя очень тонко прописаны… Этим же и ценится литература! Может, ты и «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына читала? – Она спросила совсем уж неслышно. – Как тебе книга? Это бомба, да?

Да, я читала «Архипелаг», правда не в самиздатовском варианте в юности. Где-то в начале девяностых книги Солженицына появились в той библиотеке, где я работала.

(Здесь стоит отметить, что в будущем слово «самиздат» потеряет свой героический смысл и будет означать просто книги, изданные самими авторами – на электронных площадках.)

– Да, это атомная бомба, – содрогнувшись, честно ответила я, подавив в себе желание продолжить мысль: «И с теми же последствиями…»

– Неужто и Пастернака ты тоже читала? – изумилась Галочка.

– Про доктора Живаго? Да, – сказала я. И все-таки не выдержала, осторожно призналась: – Но чего-то не понравилось, мне больше по душе стихи Пастернака.

– Ну стихи – это несерьезно… А я прямо подвиг совершила с «Живаго»! Чуть глаза не сломала. Качество печати было отвратительным, через плохую копирку, многие буквы не читались… Но я все осилила, – с гордостью сообщила Галочка. – А ты очень критична! Хотя это правильно, писателю иначе нельзя. Ну-с, ладно… давай свою работу, – попросила она.

– Вот, – спохватившись, я протянула ей тетрадь. – Перепечатай. Как всегда, очень буду благодарна. Но это не срочно, говорю.

– Пустяки, милая! Все сделаю, мне самой только в радость. Читаю все, что через мои руки проходит. Иногда такое… – Она хихикнула.

– Как Подзоров? – спросила я для поддержания светской беседы, пока она разливала кофе по крохотным фарфоровым чашкам.

– Ох, не спрашивай! – Она тряхнула головой, и бигуди на ней закачались. – Опять жена его на дачу не пустила, бедолагу. Весь выходной промаялся с детьми у тещи. Звонил мне вчера, такой несчастный… А сегодня ремонт затеяли. Ну да ладно. Не в нем дело.

Она села напротив меня, и ее взгляд стал серьезным, деловитым. Произнесла с расстановкой:

– Ты знаешь, а я вчера в булочной Ниночку встретила.

У меня внутри все сжалось, но лицом я постаралась изобразить снисходительное любопытство:

– Слушаю тебя.

– Так вот, ты права, она действительно как будто не в себе. Встала за мной и давай рассказывать. – Галочка отхлебнула кофе и посмотрела на меня уже тревожно. – Она мне про Валерию поведала и ее ухажера, Бориса. Ну ты же помнишь…

– Никогда не забуду, – пробормотала я.

– Вот! Поэтому и рассказываю, хочу тебя предупредить. – Галочка сочувственно погладила меня по плечу. – Оказывается, Валерию досрочно выписали из дурдома – и все благодаря Бориске. Родители у него, видишь ли, очень влиятельные люди. С большими связями. – Галочка опять понизила голос до конспиративного шепота, хотя мы были одни в комнате. – Нина так и сказала: люди со связями. Надавили на главврача, и тот написал заключение, что ее «шизофренический бред» успешно купирован. И все, свободна.

Галочка сделала паузу, давая мне осознать сказанное ею. Потом продолжила:

– И самое главное, Алена… Нина прямо сияла, рассказывая, как Борис за Валерией ухаживает, какие подарки той дарит, в какие рестораны водит. В «Березку» собрался в ближайшее время вести, чтобы вещи новые ей купить, чтобы она как заграничная киноактриса выглядела, а не как оборванка. И что Валерия… – Галочка замялась, подбирая слова, – …что она ему это позволяет. Но не потому, что любит. А потому, что он ей полезен. Это Нина так и озвучила: «Лерка сказала, что теперь у нее есть свой личный рыцарь, который поможет ей уничтожить всех врагов».

Я сидела, онемев, сжимая в руках горячую чашку.

– Всех врагов… – наконец с трудом смогла я произнести. – Я из-за этой Валерии сама знаешь, что испытала, когда она меня толкнула, а я упала… Она на Никитина с ножом бросалась… Мой нерожденный ребенок – ей враг? Никитин – враг?

– Ой, Никитин наш герой, его тело до сих пор так и не нашли… – немедленно всхлипнула Галочка. – Но, дорогая моя! – Она опять погладила меня по плечу. – Я каждый день печатаю чужие тексты. Я вижу, где кончается правда и начинается вымысел. Будь осторожна. Эта девица, Валерия, теперь не одна. За ней стоит человек, который может многое. И судя по всему, она знает, как им управлять.

Я допила свой кофе и встала:

– Мне пора, спасибо.

– Уже уходишь? Жалко. Ну до встречи. А насчет твоей рукописи не волнуйся. К четвергу все будет готово. И… держись, ладно? Если что – я всегда тут.

…Борис. Ну это с самого начала было понятно, что за всем этим стоит именно он. Неужели это он наймет грабителей? А почему бы и нет: у его семьи связи… наверное, и в криминальным мире тоже. Логично. И еще кое-что: скорее всего, Нина не случайно подскочила в булочной к Галочке, она подстроила эту встречу. Нина знала, что болтливая Галочка передаст мне их разговор.

Придя домой, я незамедлительно рассказала все Артуру.

– Нетрудно было догадаться, кто за всем этим стоит… – тоже ничуть не удивился муж мой. – Конечно, Борис, кто же еще. А он мне нормальным парнем сначала показался.

– И мне тоже, – согласилась я. – Но что теперь делать?

– Я завтра утром поговорю с Борисом, – спокойно сказал Артур. – Мы ведь знаем, чем закончатся его отношения с Валерией. В девяностые она станет криминальным авторитетом, самой настоящей атаманшей – прямо как в том самом детском мультфильме… Втянет в эти дела Бориса. И его в бандитских разборках убьют. А Валерия просто сбежит в Америку доживать свой век…

– Мы пытались его предупредить, помнишь? – сказала я. А сама думала: «Опять этот мультфильм! Какое он имеет отношение к нашей истории? Неужели в его сюжете все было зашифровано? Или это просто случайное совпадение? Что там было с героями? Принцесса сбежала с Трубадуром… Но это уж точно не про нас. Не про меня и не про Павла».

Казалось, план у нас был простой и ясный: Артур поговорит с Борисом по-мужски, в очередной раз намекнет ему о той опасности, что исходит от Валерии, и на том все закончится. Есть надежда, что Борис усмирит эту фурию; как-никак она во многом зависит от него, хоть и бравирует тем, что сумела загнать ухажера под свой каблук.

Я даже позволила себе немного успокоиться, пока шла на лекции, сидела в аудитории, общалась с однокурсниками, но жизнь, однако, редко подчиняется нашим планам.

Выйдя из старинного особняка, где располагался наш институт, я надеялась провести вечер с Артуром.

…Борис поджидал меня у выхода из литинститута, прямо у крыльца. Я увидела преданного поклонника Валерии, едва выйдя из дверей, и инстинктивно замерла, прислушиваясь к голосам сзади. Но сзади была тишина. Я стала озираться в поисках спасительной толпы однокурсников или хоть кого-то из знакомых. Но и двор оказался пуст.

– Алена, – шагнул ко мне Борис. – Можно тебя на пару минут?

Поклонник Валерии до безумия напоминал актера Хавьера Бардема, сыгравшего маньяка-убийцу в фильме из будущего «Старикам тут не место». Странное массивное лицо, неподвижный взгляд… Прическа! Да, это была модная прическа этого времени.

Я вдруг вспомнила, что прическу Антона Чигуры из фильма, того самого жестокого убийцы, взяли с реального фото – фото посетителя какого-то борделя. Фото из 1979 года, кстати. После того как актеру соорудили эту прическу, Хавьер Бардем воскликнул, глядя на себя в зеркало: «О нет, теперь я на два месяца остался без секса!»

Но и без учета прически Борис выглядел старше своих лет, его неподвижный мрачный взгляд пугал.

– Мне не о чем с тобой говорить, Борис. – Я попыталась пройти мимо.

– Я знаю. И ты права. Но это важно, выслушай меня! – вдруг с отчаянием произнес он. – Прости, что без предупреждения… А как еще к тебе подступиться?

В голосе Бориса сквозила какая-то новая, несвойственная ему нотка. Усталость? Отчаяние? Я остановилась и внимательно оглядела его с ног до головы. Дорогая импортная куртка, фирменные джинсы… и помятое, невыспавшееся лицо. Убедилась еще раз, что Борис определенно выглядел старше своих лет.

– Говори, – сказала я.

– Пойдем на бульвар… – предложил он.

– Только не на бульвар, пойдем по Большой Бронной, – возразила я, не желая лишний раз столкнуться с Павлом. А вдруг и он меня поджидает сегодня?

Мы последовали на соседнюю улицу, а там сели на холодную скамейку. Борис долго молчал, глядя куда-то перед собой, будто собираясь с мыслями. Я вдруг вспомнила наш последний с ним разговор. Он тогда, несмотря на свалившиеся на него проблемы, выглядел бодрым и радостным. Он переживал за Валерию, но его также мучила совесть за ее поступок, он сказал мне вот что:

«Здоровья тебе, Алена. Его я искренне тебе желаю. И чтобы у вас с Артуром еще родились дети. Я, в общем… Я хочу вытащить Лерку из психушки. Она моя рыжуля. Я ее прям очень люблю. Я ее вытащу, и мы поженимся, и у нас тоже будут дети. И все будет хорошо, и все в этом мире тогда станут счастливыми!»

«Все будет хорошо, и все в этом мире тогда станут счастливыми!» Какими же наивными мне вдруг показались эти его слова теперь.

– Я сегодня говорил с твоим мужем. Я говорил с Артуром, – начал наконец Борис. – Он приходил ко мне. Он… он умный. Он многое мне объяснил. То, что я сам видел, но не хотел признавать. Он просил меня не искать тебя… Да, я помню, как ты тяжело переживала потерю своего нерожденного ребенка из-за Валерии… Я ее люблю, но я и не могу забыть о том, что сделала Валерия. Она ранила милиционера, толкнула тебя…

У меня перехватило дыхание.

– Зачем ты это вспоминаешь? – бесстрастно произнесла я.

– Она сделала меня своим соучастником, – сморщился Борис. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела страх и мучительную внутреннюю борьбу.

Ох, как же внешнее не совпадало у него с внутренним…

– Я не собираюсь тебя утешать. Не стану уверять тебя, что ты ни в чем не виноват, и все такое… – с трудом произнесла я.

– А еще я очень переживаю из-за своих родителей! – воскликнул Борис. – К ним нельзя привлекать внимание… Особенно внимание… определенных органов. – Он нервно провел рукой по волосам, приглаживая их. – А Валерия… Она затеяла игру, в которой проигравшей стороной будете не только вы с Артуром. Проигравшим стану и я тоже. И моя семья. А она не понимает! – всплеснул он руками. – Это мне все Артур объяснил. Он очень умный, и он прав.

Борис произнес все это буквально чуть не плача.

Да, я знала, что родители у этого парня были цеховиками – так называли в СССР подпольных предпринимателей, теневых коммерсантов, чья деятельность грозила им самим серьезными сроками, а то и смертной казнью. То есть они являлись преступниками по меркам этого времени, но знал ли сам Борис о том, чем занимаются его папа и мама? Ведь, скорее всего, они до поры до времени скрывали от сына свои махинации. Потому что Борис раньше выглядел избалованным и в то же время добродушным мальчиком, даже несмотря на свой довольно солидный для этой эпохи возраст.

Но, похоже, теперь он уже знал правду о своих родителях, поэтому и выглядел таким измученным, уставшим. Он явно боялся за них – поскольку Валерия ничьих секретов не хранила и не собиралась. Вероятно, он сам же и выболтал ей тайну своей семьи и лишь потом понял, какую совершил ошибку.

– Я люблю ее. – Голос Бориса задрожал. – Ради нее я был готов на все. Но я не готов к самоуничтожению! И не собираюсь губить своих родителей из-за Валерии. Она ведь не любит меня, ты знаешь?

– Знаю, – кивнула я. – Я тебе даже больше скажу: она тобой пользуется, так же как когда-то пользовалась Артуром. Она выбирала между вами: кто ей будет выгоднее.

– Она пользуется мной, да, да… – сокрушенно продолжил Борис. – А потом вытрет об меня ноги и уйдет.

Лицо у него искривилось, он стал еще больше похож на маньяка из фильма. Но я больше не боялась его.

– Немного не так, – осторожно поправила я его. – «Вытрет» – это мягкий вариант развития событий. Ты сам перед тем сказал, что она уничтожит тебя и твою семью.

– Ну это, допустим, мне тоже Артур сказал… – опять страдальчески скривился Борис. – Еще он мне сказал, что Валерия к вам приходила и угрожала. Я люблю ее. – Его голос внезапно сорвался, стал хриплым. – Понимаешь? Люблю. Но я ведь тоже не дурак, я вижу, что она творит. Вижу, как она сходит с ума от злости. И я не знаю, что делать.

– Я тоже не представляю, как можно ее укротить, – беспомощно пожала я плечами.

– Артур еще раньше сказал мне, что рядом с ней опасно. Что она меня погубит. – Борис горько усмехнулся. – А я ему тогда не поверил. Думал, ревнует. А он просто констатировал факт, как ученый.

– Он редко ошибается, – кивнула я, вспоминая тот разговор и пророческие слова Артура.

– Согласен. Теперь я и сам это вижу. Она звонит мне, требует помощи, денег, связей… Говорит, я обязан ей помогать во всем, раз люблю. А я боюсь, впервые по-настоящему боюсь ее. Она меня шантажирует. Родителями шантажирует! Алена, я в отчаянии!

В его взгляде читалась мольба.

– Бедный… – уронила я.

– Я сказал ей вчера, чтобы она прекратила этот террор, – продолжил Борис. – Перестал брать трубку. Так она дождалась меня у дома и прямо в глаза назвала трусом! И это после всего, что я для нее сделал, особенно после того, как я вытащил ее из психушки… Напоследок она заявила, что справится и без меня, но я еще сто раз пожалею…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила я.

– Потому что ты единственная, кто поймет! – с отчаянием произнес Борис. – Ты же видела, какой она может быть. Ты сама пострадала от нее. И ты видела, каким я был идиотом! Я же до сих пор ее люблю, но я не могу позволить ей разрушить все. Свою жизнь, жизнь моих родителей, вашу с Артуром. – Борис помолчал, затем уронил устало: – Будьте осторожны. Очень осторожны… Валерия не остановится.

Он встал со скамейки. Его движения казались вялыми, разболтанными.

– Ну так сделай что-нибудь! – в сердцах воскликнула я. – Ты же мужчина!

– Я сам не знаю, что буду делать завтра, – тихо и безнадежно ответил Борис. – Может, она позвонит, и я опять побегу ей помогать… Но сегодня я хотя бы предупредил тебя. Мне стыдно, я слабак. Прости за все.

Он повернулся и побрел прочь, сгорбившись и не оборачиваясь.

К Борису я испытывала что-то вроде сочувствия. Да, он был неплохим человеком, совестливым, я уже в который раз убедилась в этом. Наверняка, узнав правду о родителях-цеховиках, он мучился не только от страха за них, но и от мысли, что они совершают реальное зло. Преступление!

Закон в эти годы был безжалостен к цеховикам. Оглядываясь из будущего, я признавала в этом несправедливость: почему бы человеку не подзаработать? Но здесь, в настоящем, из-за их махинаций страдало само производство.

Лично с реальными цеховиками я никогда не сталкивалась, но знала о них, например по одной из серий «Следствие ведут ЗнаТоКи» – серия «Он где-то здесь» выйдет в 1982 году. И еще по детективу братьев Вайнеров «Лекарство против страха» (и книга, и фильм уже вышли, совсем недавно).

Позже будут говорить, что все плохое в СССР замалчивали. Ничего подобного: недостатки как раз вытаскивали на свет, о них писали книги и снимали кино. Оттого и складывалось впечатление, что деятелей теневой экономики – цеховиков или валютчиков – чуть не полстраны. На самом деле с теневиками боролись, и делали это публично.

Говорили и другое: мол, не преступники они были, а первые бизнесмены, просто родились не в то время. Как и фарцовщики, торговавшие из-под полы. Им давали огромные сроки. Все они мечтали выйти из тени. И когда наступила перестройка, эти люди с восторгом встретили отмену карательных статей, надеясь наконец-то легально заработать свои миллионы.

Мошенники и аферисты были всегда. Но вот какой парадокс: мало кто из тех, кто работал или спекулировал в СССР нелегально, добился успеха и богатства после распада страны. В Союзе их потолком было подпольное производство джинсов, а в эпоху приватизации их сменили те, кто мог отжать целый завод. К успеху пришла совсем другая порода людей. Прежние, подпольные при Союзе дельцы оказались для «дикого капитализма» слишком честными и добрыми. Кровь, рэкет, пытки раскаленным утюгом – все это было им чуждо. Новые олигархи презрительно говорили о тех, кто разорился в девяностые: «Стали бедными? Значит, они не вписались в рынок».

Словом, тут можно вспомнить цитату, которую обычно приписывают Чарльзу Дарвину: «Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».

Да и вообще, многие, даже самые честные, люди при наступлении капитализма думали так: ничего, не страшно, все к лучшему – вот сейчас заживем, заработаем, станем богатыми. Верили в то, что «Запад нам поможет» и «рынок все решит». Переходя на рыночные рельсы, кричали, что частник – это лучший хозяин.

О том, что они сами могут разориться и потерять крышу над головой, не думал никто.

Многие были уверены, что будут жить в сказочном городе мастеров, откроют свое дело. Или уйдут из колхозов в фермеры. Мечтали, что землю наконец отдадут крестьянам. Как хотелось получить частную собственность наконец! Все мечтающие почему-то представляли себе капитализм как теплый и справедливый мирок мелких мастеровых, трудолюбивых фермеров, лавочников с уютным семейным бизнесом, а не как господство глобальных монополий со сложными отношениями собственности, негласными сделками и непонятными схемами в финансово-банковской системе.

Люди, точнее их часть, – мечтали о единоличной выгоде. Они не представляли, что такое капитализм, они лишь предполагали, что капитализм даст некоторые возможности, но понимания, насколько это все реализуемо, у них не было.

На деле мелкий бизнес быстро поглотят крупные игроки. Фермеров потеснят гигантские агрохолдинги. Да и сама земля достанется не тем, кто на ней работает. Собственность распределят крайне неравномерно.

Эмигранты тоже окажутся не готовы к тому, что Запад будет к ним жесток. Сбежавшие ученые столкнутся с жесткой корпоративной несвободой. Писатели, метнувшиеся в зарубежье, станут не нужны ни там, ни тут. Певцы, свалившие за рубеж, превратятся в аниматоров для ностальгирующей диаспоры.

Ну а оставшиеся здесь режиссеры, так бичевавшие советскую цензуру, не смогут снять ничего равного своим старым работам.

Никаких нюансов, только крайности: если читал газету «Правда» и верил написанному – то ты тупой «совок». Если слушал зарубежные «радиоголоса» и верил им – то ты «продвинутый интеллектуал».

Лишь спустя годы проявится истинная картина. Станет ясно, что «радиоголоса» финансировались западными спецслужбами со вполне конкретными целями. Что Запад поддерживал диссидентов как инструмент в идеологической войне. И что советская пропаганда далеко не всегда врала.

Оправдания вроде «Мы же просто хотели двести сортов колбасы!» в двадцать первом веке будет уже сложно принять.

И станет ясно, что те, кто подтолкнул нашу страну к этой «сделке» на рубеже веков, требовали, чтобы им передали жизненно важные ресурсы, а вот расплачивались за них – шоколадными батончиками в пестрых обертках…

…Эти тяжелые мысли словно тянули меня на дно, лишали радости жизни. Нужно было срочно переключиться, найти что-то простое и настоящее, что хотя бы ненадолго позволило забыть о глобальных проблемах. И к счастью, такая возможность скоро представилась – пусть и в виде обычного семейного праздника.

Наступил день рождения Марии Олеговны. Мы все с головой погрузились в приятные домашние хлопоты. Поскольку недавно моя свекровь лежала с простудой, праздник решили отметить дома. Петр Дмитриевич, который очень трепетно относился к жене, боялся, что у нее может случиться рецидив. Ноябрь – холодный, сырой месяц, поэтому лучше лишний раз не выходить на улицу.

А еще у всех были свежи вспоминания о прошлой зиме, 1978–1979 годов, когда на мир обрушились небывалые холода. В Москве и области температура тогда опускалась до тридцати, а в некоторых районах и до сорока пяти градусов мороза. Стужа стояла такая, что замерзали термометры на улицах. Половина ТЭЦ остановилась, не выдержало оборудование. Лопались трубы в жилых домах. От холода спасали газовые духовки. В отдельных районах города было невозможно жить, людей эвакуировали. Из-за густого тумана и неисправной пневматики автобусы не ходили, работали только троллейбусы, в такси разрешали сажать по пять человек. Люди выходили из холодных домов и грелись у костров во дворах. Сильные морозы погубили плодовые деревья и ягодные кустарники.

Теперь все с трепетом ждали, какой будет зима 1979–1980 годов, боялись повторения холодов.

* * *

Домработница Раиса приготовила праздничный ужин и ушла.

В просторной гостиной Дельмасов стали собираться гости: архитекторы – коллеги Петра Дмитриевича, подруги Марии Олеговны. Цветы, подарки, смех…

Я старалась держаться в тени, изображала скромную невестку, бегала с кухни в гостиную с посудой и ставила на стол готовые блюда. Я не собиралась привлекать к себе внимание, поскольку окружающие, стоило им меня заметить, начинали приставать с однообразными вопросами о «творческих планах».

На мне было длинное, почти до пола, платье из плотного серо-бежевого вельвета. Мини уже выходило из моды, наступала эпоха макси.

Платье, произведенное в ГДР, было отрезным по линии талии: облегающий верх с довольно широкими плечами и воротником-стойкой – и юбка, которая расширялась от бедер книзу. Ткань была тяжелая, подол колыхался волнами при каждом шаге вокруг щиколоток – я не шла, а словно плыла над полом. Наряд мне не нравился. Он казался мне слишком дамским, старил меня, да и расцветка была унылой. Тем не менее я надела это платье на семейное торжество, поскольку этот наряд мне подарила свекровь. Мария Олеговна «достала» его еще летом в магазине «Лейпциг», последний размер. Она надеялась похудеть, но не получилось, поэтому без всякого сожаления отдала платье мне. Со словами «Мода недолговечна, надо носить».

Свекровь моя – женщина кроткая, добрая, нежадная и некорыстная до такой степени, что временами казалась мне почти святой. Хозяйкой она была никакущей, поэтому в доме негласно властвовала домработница Раиса. Кстати, Раиса и меня считала женщиной не от мира сего, тоже отстранила от домашних дел и могла мне доверить лишь перенести тарелки.

И прическу мне соорудила свекровь, и в этом я не смогла ей отказать. Мария Олеговна была под впечатлением от недавно вышедшего фильма «31 июня». Его показали лишь один раз – 31 декабря 1978 года (в те самые легендарные морозы), но буквально через полгода положили фильм на полку: в августе 1979-го во время гастролей Большого театра в Нью-Йорке танцор балета Александр Годунов (он в фильме играл придворного музыканта Лемисона) обратился к американским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. Его жена, игравшая в фильме, тоже танцовщица, отказалась там остаться, вернулась на Родину.

Подобное бегство редко было трезвым выбором. Чаще – следованием мощному течению, социальному психозу, идее, что «там будет лучше». Люди, подхваченные этой невидимой волной, устремлялись за границу.

А потом наступало прозрение. Оно подстерегало их у полки в супермаркете, где невозможно было отличить шампунь от средства для мытья посуды. Оно накатывало в съемной квартире, когда человек, которого вчера узнавали в московских ресторанах, сидел у окна и смотрел на улицы чужого города. Карьера часто не складывалась, местный рынок отвергал чужака, а между жизнью до и после зияла пустота. «Что я наделал?» – рано или поздно задавал себе вопрос каждый. Особенно те, кто потерял на родине не только быт, но и свою аудиторию, свою славу.

Да, и почему люди часто именно бежали? Да потому, что получить статус политического беженца было выгодно. Это давало серьезные льготы: социальную, медицинскую, финансовую помощь, возможность трудоустройства и получение пособия…

Так вот, о фильме «31 июня».

Зрители фильм запомнили, в этот период многие девушки старались повторить прическу принцессы Мелисенты (эту роль в фильме исполняла Наталья Трубникова).

Мария Олеговна решила сделать меня похожей на ту принцессу из фильма. Она собрала мои волосы на затылке, а сверху соорудила нечто вроде диадемы или венка…

Свекровь сказала, что эта прическа открывает мою «длинную стройную шею» и придает мне «инфернальный вид».

На шею мне свекровь еще надела свои бусы из необработанного янтаря – теплого медового оттенка.

Кого-то мой облик мог восхитить, но только не меня. Это была не я. Понравился ли мой образ Артуру – я так и не успела понять, поскольку стали приходить гости, началась предпраздничная суета в доме…

А потом явилась Лена-прошлая. Она буквально сияла, войдя в квартиру. В прихожей к ней сразу бросился Николай, помог раздеться.

И тут выяснилось, что на ней темное платье абсолютно того же силуэта, что и у меня. И практически такая же прическа – волосы, убранные на затылок и перехваченные сверху тонкой диадемой. Бусы на шее у Лены были не янтарные, а простые деревянные, но в той же стилистике…

С одной стороны, ничего удивительного – то было время, когда даже квартиры можно было перепутать, недаром же фильм «Ирония судьбы» обыгрывал это явление.

Девушки, одетые и причесанные словно по одному лекалу, тоже не являлись исключением…

Но наша с Леной похожесть оказалась опять настолько явной, что мне даже стало жутковато.

Лена-прошлая поймала мой взгляд и улыбнулась, как бы говоря: «Смотри, я тоже могу быть такой же элегантной!» Мария Олеговна заворковала над Леной-прошлой, которая выглядела полностью в ее вкусе.

«Где Ленка достала платье? – тем временем лихорадочно думала я. – Ах, Мария Олеговна, кажется, говорила, что встретила в “Лейпциге” мою маму… То есть нашу с Леной-прошлой маму! Тогда и были куплены похожие платья…»

Николай выглядел оживленным: он вился вокруг Лены-прошлой, шутил – и его восхищение ею было таким очевидным, таким чистым, что у меня защемило сердце. Он любил ее. Но кого он видел сейчас перед собой? Ее или мое отражение?

За столом мы сидели неподалеку друг от друга, я и Лена-прошлая, между нами Николай. И тут я поймала себя на мысли, что наша похожесть сегодня достигла своего апогея.

Поначалу все шло неплохо, все наперебой поздравляли Марию Олеговну, затем рассказывали о себе, кто куда ездил, чем занимался… Напряжение возникло, когда Петр Дмитриевич решил произнести очередной тост.

– За наших прекрасных девочек! – провозгласил он, поднимая бокал. Его глаза блестели. Он посмотрел на Лену, потом – задержавшись на секунду дольше, чем следовало бы – на меня. – За то, что они есть. И за то, что они такие… в ладу друг с другом.

Лена-прошлая смущенно засмеялась, покраснев. Артур налил себе минеральной воды в стакан. Молча.

– Знаешь, – вдруг повернулся Николай к Артуру, – а ведь наши Леночки как сестры-близняшки выглядят! Я иногда словно с ума схожу: которая из них моя! А ты их не путаешь?

Стало тихо. Лена-прошлая замерла с бокалом в руке, с любопытством глядя на Артура. Ей, наивной, эта игра в двойников казалась увлекательной.

Я почувствовала, как по спине у меня пробежали мурашки. Вот он – момент истины. Сейчас Артур скажет что-то не то и все рухнет.

Но он медленно поднял на брата глаза, в которых не было злости, только усталое недоумение:

– Я свою жену не путаю ни с кем, Коля. Никогда.

Я опустила лицо, чувствуя, что у меня тоже пылают щеки.

Чтобы избавиться от этого ощущения, я встала и взяла со стола пустую тарелку, коротко пояснила в пространство:

– А принесу-ка я еще хлеба…

Я вернулась в тесную прихожую, где над вешалкой висело старинное, немного потускневшее от времени зеркало. Я шагнула к нему, посмотрела на себя. И в этот момент из кухни вышла Лена-прошлая.

– Помочь тебе? – спросила она, приближаясь ко мне сзади.

И тут наши взгляды встретились в зеркале.

Два одинаковых лица, обрамленных светлыми волосами. Два одинаковых силуэта в серо-бежевом. Похожие бусы. Цвет глаз у нас с Леной-прошлой отличался, к счастью… Но все равно в остальном сходство было поразительным. Мы с ней стояли так близко, что сами могли запутаться, кто есть кто в зеркале. Я смотрела на наше отражение, и меня все сильнее охватывал мистический ужас.

– Ой, – тихо, с восторгом сказала Лена, глядя в зеркало. – А мы и правда похожи. Как настоящие сестры.

От ее слов у меня снова побежали по спине мурашки, я не могла пошевелиться.

В этот момент из гостиной вышел Артур. Он остановился рядом, посмотрел на наше с Леной отражение в зеркале – его глаза широко раскрылись. Он видел то же, что и я, – двойников.

Николай, видимо почувствовав неладное, тоже выскочил в коридор. И он встал рядом с братом и тоже уставился на нас. На Лену-прошлую. Потом опять на меня. На нее.

Я встретила в зеркале влюбленный взгляд Николая. Конечно, он предназначался не мне! Но… но.

Я первая отвела глаза, разрывая этот магический круг.

– Простите, – сдержанно произнесла я и скрылась на кухне. В гостиную потом вернулась нескоро.

Следующая часть вечера прошла в степенных разговорах, но я уже чувствовала себя очень неуютно. Артур сидел рядом со мной молча, задумчивый. Николай, напротив, весь вечер крутился вокруг Лены-прошлой, его восхищение ею било через край. А потом он взял да и опять уставился на меня точно завороженный. Лена-прошлая заметила это, нахмурилась.

Кульминация наступила, когда гости попросили хозяина дома показать его главную гордость – коллекцию старинных открыток. Все двинулись в кабинет Петра Дмитриевича. В дверном проеме, в толчее мы с Леной-прошлой оказались опять рядом.

– Ну просто как две капли воды! – оглянувшись, восхищенно ахнула пожилая дама, коллега отца Артура. – Я сначала подумала, это сестры. Артур, Николя – и правда, как же вы различаете этих прелестниц?

Кто-то из гостей засмеялся. Артур никак не отреагировал. А Николай вдруг смешался. Дурашка, кажется, только сейчас он осознал, насколько мы с Леной-прошлой похожи.

Я сделала шаг назад, уступая дорогу Лене-прошлой. А та, нервничая, вдруг обернулась ко мне и прошептала на ухо:

– Алена, а можно тебя на минутку?

Она потянула меня за руку за собой.

Мы оказались в нашей с Артуром комнате. Лена-прошлая захлопнула дверь и, тяжело дыша, выпалила:

– Я знаю, почему ты всегда задираешь нос! Ты ведь боишься, что я стану лучше тебя? Ты боишься, что все будут смотреть только на меня?

– Лена, о чем ты? – мрачно спросила я.

– Ты так стараешься быть самой необыкновенной, яркой… Ты подавляешь меня! А потом обижаешься, я же вижу… А я просто хочу быть как ты! Почему ты злишься? Почему Артур смотрит на меня сегодня как на преступницу?

В этот момент дверь открылась. На пороге стояли Артур и Николай. Они слышали последние фразы нашего разговора.

– Лена, – сказал Артур спокойно, – никто на тебя так не смотрит.

Но Николаю явно не понравились слова брата, он заявил:

– А я хочу поддержать Лену. Ты, Артур, и правда на нее сегодня недовольно поглядывал.

– Чушь, – сказал Артур.

– Да?! – всплеснула руками Лена-прошлая, обращаясь к Артуру. – А почему тогда вчера, когда я звонила Николаю, ты взял трубку и буквально промурлыкал: «Алена, ты?» Вы сами нас путаете, братцы! Вы оба!

Муж мой помрачнел еще сильнее. Николай растерянно уставился теперь уже на меня.

Я смотрела на свою копию – Лену-прошлую, на ее искаженное обидой и гневом лицо, и понимала: у меня больше нет подруги.

Я демонстративно покинула комнату и направилась по коридору в гостиную. Сзади доносились приглушенные голоса: четкая речь Артура, скороговорка Лены-прошлой, сердитый шепот Николая. Они выясняли отношения уже между собой.

Но скоро гости разошлись.

…Мы с Артуром при тусклом свете ночника молча готовились ко сну.

Я сидела на краю кровати, распутывая на пряди свою сложную прическу, когда Артур вдруг произнес с раздражением:

– Так больше продолжаться не может.

Я обернулась. Он стоял у окна спиной ко мне, его силуэт четко вырисовывался на фоне ночного неба.

– Я знаю, – тихо ответила я. – Но что мы можем сделать? Запретить Ленке носить то, что ей нравится? Запретить ей быть на меня похожей?

Он повернулся. В полумраке я видела только блеск глаз Артура. Он произнес:

– Речь не о платьях. Речь о том, что эта девочка Леночка слишком много на себя берет! А мой брат смотрит на вас обеих так, словно уже перестал отличать! – Он подошел ближе, понизил голос до шепота: – Ты слышала, что она сказала? Я – путаю ваши голоса по телефону?! А ты заметила, как Колька зыркнул на меня после этих слов? Он думает, что я… что у меня в голове не пойми что!

– Она не нарочно, Артур, – попыталась я возразить, сама не веря своим аргументам. – Она просто… не понимает.

– Не понимает? – Он усмехнулся. – Алена, да она нами всеми играет как марионетками! В ней, как и в тебе, тоже есть эта черта – манипулировать и интриговать. Сначала Ленка подстраивается под тебя, чтобы привлечь Кольку, а теперь, когда видит, что это работает слишком хорошо, ревнует и пытается нас поссорить! Она заигралась!

Он сел на кровать рядом со мной, его плечо почти касалось моего.

– Я больше не могу этого выносить, – невесело засмеялся муж мой. – Каждый день – как хождение по лезвию.

– Что ты предлагаешь? – спросила я и заметила, что мой голос прозвучал устало.

– Я не знаю! – с досадой произнес он. – Но мы должны что-то придумать. Что-то радикальное. Пока она, твоя копия, не разрушила все. Пока мы с Николаем сами все не разрушили. Я сегодня на какое-то время реально перестал вас с Леной различать. Это сводит меня с ума.

Я взяла его руку, она была холодной.

– Я никуда не делась, – прошептала я. – Я здесь.

– Это нельзя так оставлять, – раздраженно повторил Артур, убирая свою руку. – Надо положить этому конец.

– Но как?! – возразила я. – Мы же теперь навсегда связаны: вы – братья, а мы с Ленкой тоже, считай, сестры.

Мы легли в постель, повернувшись спиной друг к другу. Между мной и Артуром словно протянулась невидимая, но вполне ощутимая трещина, которую оставил после себя сегодняшний вечер. И я понимала, что если мы не найдем способа ее залатать, то скоро между нами возникнет уже самая настоящая пропасть. Остальное пространство заполняла темнота, и она тоже давила, не давала свободно дышать.

Выхода из этой ситуации я пока не видела.

Я проснулась под утро. Возможно, это было непроизвольное движение во сне, когда ладонь Артура коснулась моего плеча. Я замерла, ожидая, что он отдернет руку. Но он не отдернул. Его пальцы легонько сжали мое плечо.

– Ты не спишь, – прошептал он. Это был не вопрос – а скорее, констатация факта.

Я повернулась – в полумраке лицо моего мужа казалось слишком строгим, почти чужим. Густая тень от ресниц падала на щеки. Пряди черных длинных волос, твердый абрис губ, на которых витала мрачная усмешка… Артур вдруг показался мне таким до боли красивым, что я оцепенела. А ведь я буквально вырвала этого человека из лап смерти, я видела в будущем его надгробие в семейном склепе, с датами жизни и смерти. Эта мысль тоже ошеломляла. Интересно, о чем сейчас думал муж мой? Мы с ним лежали, просто глядя друг на друга.

Потом его рука медленно, почти нерешительно, двинулась к моему лицу. Он погладил меня по щеке.

– Я не знаю, что делать, – сказал Артур. И поцеловал меня.

Я прижалась к нему. Артур стянул с меня ночную рубашку.

В тишине комнаты слышалось только наше прерывистое дыхание и скрип кровати. Я смотрела в потолок, а Артур – куда-то в сторону, вниз, на пол. Мы двигались в каком-то судорожном, печальном ритме. Эта близость лишь подчеркивала нашу с мужем разобщенность.

«А о ком он вспоминает, кого он сейчас представляет? – внезапно задумалась я. – Меня или Лену? Да, точно, Лену!»

А ведь я сама не так давно вспоминала Павла, как раз в самые горячие минуты с Артуром. Это меня взбесило.

Надо было доиграть эту игру на равных.

И тогда я нарочно впустила в свое воображение Павла. Как призрак, рвущийся из небытия в «живую жизнь»… Я впустила его сюда нарочно. Его образ ворвался в пространство между нашими телами не для запретного наслаждения, а для того, чтобы противостоять реальности. В эти мгновения Павел был моим оружием – против образа Лены-прошлой, который туманным мороком наполнил мысли моего мужа. Артур сам признался, что весь вечер думал о Лене-прошлой, значит, и этой ночью тоже, ведь поток мыслей сложно прервать! «Хорошо, – подумала я, глядя в потолок широко открытыми глазами. – Пусть будет так. Если ты думаешь о ней, о моей копии, то и я буду думать о Павле».

Это была не «виртуальная» измена с моей стороны, а… а что? Ну да, наверное, действительно акт сопротивления: я бросала вызов всей своей жизни. Я специально вызвала призрак Павла, чтобы тот уничтожил призрак Лены-прошлой, вставшей между мной и Артуром.

…В наступившей потом тишине я почувствовала, как бьется сердце моего мужа – часто, неровно, словно у загнанного зверя. Загнанного мной. И этим мороком, которого я на него напустила.

Мы так и лежали не двигаясь. Потом Артур поднял голову и посмотрел на меня. И я встретила его взгляд с вызовом, как будто он мог прочитать на моем лице следы измены.

Эти мысли о другом человеке (при живом-то муже!) – не про любовь совсем, хотя многие, подозреваю, принимают их за влечение.

– Им надо сказать, – прошептал Артур. – Кольке и Ленке. Всю правду о нас.

Ну точно, в эти минуты он действительно думал о ней!

– Надо, но… Не надо. Это риск, – хмурясь, напомнила я. – Поговори с Колей, пусть он попросит Лену перекраситься обратно. Или хотя бы в какой-то другой цвет, чтобы наше с ней сходство не читалось столь явно!

– Он поговорит, но вот послушается ли его Лена? – с сомнением произнес Артур. – Брат полностью в ее власти, ты заметила?

Он перевернулся на спину, и я прижалась к нему, положив голову на его плечо. Его рука автоматически легла мне на волосы. Мы снова были вместе. Мы держались друг за друга, потому что больше не за что было держаться.

Да, мы не можем повлиять на Николая и Лену-прошлую, но страдать и бездействовать, зная то, что знаем мы, – преступная трата времени сейчас. Предательство по отношению к самим себе и к той миссии, что мы выбрали. Наше «держаться друг за друга» не могло ограничиться стенами спальни. Мы должны действовать в реальном мире.

Поэтому после завтрака, едва дождавшись, когда все разбегутся по своим делам и в квартире установится тишина, мы превратили нашу комнату в секретный штаб, где занялись разработкой важного плана.

Запершись на ключ, мы сидели за рабочим столом Артура. Перед нами лежал планшет – источник всех наших тайных знаний об этом мире и наших переживаний; второй экземпляр, с наиболее полным массивом информации, – наш главный архив.

Только что мы с Артуром обнаружили в хронике грядущих событий нечто важное: следующие выходные Машеров проведет в подмосковном санатории «Заря».

– …Итак, – повторил Артур, – Петр Миронович будет там с пятницы по воскресенье на конференции молодых архитекторов в качестве почетного гостя.

– А он точно туда приедет? А вдруг ошибка? – осторожно произнесла я и напомнила: – Сведения взяты из интернета будущего, иногда случаются расхождения с нашей реальной жизнью, той, что происходит прямо сейчас.

– Данные проверенные, – возразил Артур. – И потом, Машеров любил такие мероприятия – без лишнего официоза… Говорил, что там лучше чувствуется пульс времени, ну и потом, он всегда интересовался наукой, новаторскими решениями – причем не показушно, а всерьез.

Мы собрали о нем всю возможную информацию – и получили портрет человека, которому мы собирались доверить тайну будущего. ИИ в моем планшете сгенерировал такое описание:

«Петр Миронович Машеров возглавлял Белорусскую ССР. Ходили слухи о его французских корнях – будто бы от предка, участвовавшего в войне 1812 года и оставшегося здесь; сама фамилия словно намекала на это – ma chère – милочка, mon cher – “милый друг”.

Его репутация была безупречна. Герой Великой Отечественной войны, он не стремился к привилегиям, к нему не прилипали слухи о тайных богатствах и роскошном образе жизни. Вся его энергия была отдана земле, которую он поднимал из руин. Разрушенная войной Белоруссия совершила невероятный рывок – тот самый, что позже назовут “экономическим чудом”. Гомельский химический завод, Березовская ГРЭС, поля, дававшие невиданные урожаи, – все это было делом его рук и ума, мыслящего на десятилетия вперед. В борьбе за урожайность Машеров активно привлекал к делу ученых.

Он оставался эрудированным и жадным до знаний человеком, занимался самообразованием до последних дней. Обладая редким даром мгновенно схватывать суть и перерабатывать огромные объемы информации, он мог вести диалог с кем угодно – от академика до простого рабочего. Он по-настоящему любил людей, видя в них главное богатство страны, и, несмотря на высоту своего положения, оставался простым, доброжелательным и отзывчивым.

Машеров не входил ни в одну из враждующих кремлевских группировок. И похоже, Брежневу нужен был именно такой самостоятельный, безупречный и эффективный руководитель. Планировалось, что он сменит часто болеющего Косыгина на посту Председателя Совета Министров. А это был всего шаг до поста генсека – в случае ухода Брежнева. Учитывая возраст и нездоровье других претендентов, 62-летний Машеров был уже близок к вершине власти.

Его назначение должно было состояться 21 октября 1980 года. Петр Миронович уже готовился к переезду в Москву. Возможно, именно с его багажом знаний и умений смогло бы произойти долгожданное экономическое обновление, подобное тому, что позже осуществит Китай, так и оставшийся коммунистическим. Может, и наша страна вошла бы в XXI век по иному, более светлому и оптимистическому сценарию?

Однако это вероятное будущее разбилось на осколки, поскольку в промозглый осенний день 4 октября 1980 года Машеров погиб в автокатастрофе на трассе Москва – Минск, когда машина, в которой он ехал, столкнулась с грузовиком».

– Конференция молодых архитекторов, – задумчиво повторила я вслух. – Архитекторов!

– Я тебя понял. – Глаза Артура блеснули азартом. – Нам везет. Но так странно… Словно некие силы идут нам навстречу, помогают нам, тебе не кажется?

– В будущем это назовут – «мы в потоке», – засмеялась я.

Не прошло и нескольких дней, как Артур, зайдя вечером в нашу комнату, с загадочным видом достал из папки два бледно-розовых листка с четкими печатями на них и положил мне на колени. Это были путевки, которые являлись пропуском в санаторий на конференцию, в них были вписаны имена – мое и Артура.

Муж мой, любуясь произведенным на меня эффектом, торжественно заявил:

– Вот… Отец достал. Пришлось им манипулировать по твоему рецепту.

– Расскажи, – с любопытством, немного шокированно попросила я.

– Еще на той неделе зашел к отцу в Дом архитектора, якобы хотел с ним пообедать. Там потрясающий буфет, кстати! – заметил Артур. – Отец во время обеда ворчал, что молодежь сейчас не та, теорию не знает, то да се… Я ему поддакиваю: «Да, отец, ты прав. Чувствую, мне не хватает глобального видения, свежих идей». Он, конечно, насторожился: я редко с ним соглашаюсь так легко. Спрашивает: «А что, институтских лекций мало?» Ну я и разыграл из себя человека разочарованного и сомневающегося. Говорю ему: «Лекции – это сухая теория. А где живая мысль? Где дискуссия? Слышал, пап, что на слете молодых архитекторов в “Заре” как раз будут обсуждать новаторские проекты. Хотел бы послушать, зарядиться энергией будущего. Пусть я не архитектор, но идеи могут витать везде!» Смотрю на отца исподтишка, а он, судя по всему, проникся моими словами.

– И он сразу предложил достать туда путевки? – ахнула я.

– Как бы не так! – Артур рассмеялся. – Он сказал: «Туда просто так не попасть! Это же “Заря”». Тут я сделал ход конем, заявил максимально небрежно: «Алена у меня тоже интересуется происходящим, она хочет написать роман о современной молодежи. А насчет путевок… Я слышал, ты там в комиссии по отбору проектов сидишь? Может, есть возможность нам попасть туда?»

– А что Петр Дмитриевич? – спросила я.

– И вот тут он согласился наконец помочь. Ибо мы с тобой не просто отдохнуть хотим, а вроде как принести пользу обществу. Ну еще науке и искусству заодно! Утром сегодня я к нему заехал на работу и он вручил мне эти путевки. Так что…

– Едем в «Зарю»? – шепотом сказала я.

– Едем! – Артур звонко чмокнул меня в лоб.

Я смотрела на путевки, лежавшие у меня на коленях, и размышляла о том, что за понятие такое в советское время – «достать».

Ирония ситуации меня забавляла: чтобы попытаться спасти систему, которая официально отрицала привилегии, мы с Артуром воспользовались ее неофициальной привилегией – блатом. Мы использовали этот механизм для того, чтобы сломать его.

Меня, человека из будущего, где практически все можно было купить за деньги (если они имелись), эта система с «доставанием» благ в этом времени поначалу возмущала своей несправедливостью. Но потом я с горькой иронией вспомнила, что и в моем «справедливом завтрашнем дне» царили свои «блаты». Только назывались они иначе, завуалированно-мягко: «нетворкинг»[6], «связи», «рекомендации». Попробуй устроиться в крупную корпорацию без «внутренней рекомендации». Решись пробиться со стартапом без знакомства с нужным инвестором. Миром все сильнее правили не только деньги, но и семейные кланы, узкие круги, свои люди…

Так что блат в СССР, конечно, существовал, но не было в нем такого размаха, как в будущем, когда социальные лифты начали уже сильно тормозить и многое решалось только через принадлежность к определенным кругам. А еще именно в СССР с блатом, равно как и с погоней за дефицитом, велась решительная и публичная борьба. Достаточно вспомнить фильм 1976 года «Ты мне, я тебе» с Леонидом Куравлевым в главной роли. А «Блондинка за углом» (этот фильм выйдет в 1984-м)! Еще «Время желаний» с Верой Алентовой и Анатолием Папановым (этот фильм тоже выйдет позже, в 1984 году).

И в книгах, и в газетах, и в кинематографе этого периода сквозила одна мысль: стремление к блату, к потребительству – это ловушка. Не надо гнаться за вещами и благами, они не принесут счастья, жадность разрушит жизнь и погубит близких…

Пороки системы не замалчивали – их выставляли напоказ и клеймили. Перед сеансом в кинотеатре крутили сатирический киножурнал «Фитиль». На предприятиях висели стенгазеты, где могли и покритиковать, и похвалить – как руководство, так и простых рабочих и служащих. Конечно, случалось и приукрашивание действительности, но общая атмосфера допускала жесткое обсуждение, которое порой напоминало будущие интернет-баталии.

Ирония истории заключалась в том, что это самое открытое осуждение «недостатков» впоследствии, в эпоху гласности, обернулось против СССР. Стали говорить, что раз с этими негативными явлениями боролись, то значит, в СССР царили сплошной блат и тотальный дефицит всего. Парадокс!

Но на это можно возразить словами Глеба Жеглова в фильме «Место встречи изменить нельзя» (фильм вышел в ноябре этого года, совсем недавно): «Правопорядок в стране определяется не наличием воров, а умением властей их обезвреживать!»

Артур, видя мое задумчивое выражение лица, спросил:

– Ты в чем-то сомневаешься?

– Да так… Думаю, как все замысловато устроено. Ведь чтобы попытаться все изменить, нам приходится играть по тем же правилам, которые мы хотим исправить.

– Других правил здесь пока нет, – коротко ответил он.

– Ладно… Значит, все готово? Отлично… – кивнула я. – Осталось самое сложное, давай этот момент обсудим. Итак… Допустим, мы попадаем туда, в тот санаторий на конференцию. А что дальше? – Я потерла ладони, пытаясь согреть внезапно похолодевшие руки. – Мы же не можем просто подойти к Машерову и сказать: «Петр Миронович, у нас есть информация государственной важности из 2025 года». Он нас либо сочтет сумасшедшими, либо заподозрит в провокации… – Я не стала договаривать. Но муж мой понял меня.

– Заподозрит – это более вероятный вариант, – мрачно констатировал Артур. Он сел на стул напротив, резко откинулся на нем, отчего тот жалобно скрипнул. – Нужно найти естественный, ненавязчивый повод для беседы. Подсесть к Машерову в столовой? Устроить «случайное» столкновение с ним в коридоре?

– Тет-а-тет? Не получится, – возразила я. – У такого человека есть сопровождение, он всегда в окружении кого-либо…

– Согласен, он, возможно, вообще не ходит один, без охраны, – кивнул Артур.

– Что же тогда? – спросила я, почти не надеясь.

– Есть идея… – Артур уткнулся в планшет, водя пальцем по экрану. – Вот, нейросеть дает примерный распорядок дня Петра Мироновича: подъем на рассвете, завтрак с чтением свежих газет. Думаю, в санатории он его соблюдет. Так, где взять газеты? А в библиотеке. Утром свежую прессу приносят и оставляют на столе в коридоре, перед закрытым читальным залом. Помощник Машерова наверняка зайдет за ними. В «Заре» точно есть библиотека, и обширная, и туда обязаны привозить свежую прессу.

У меня учащенно забилось сердце. Похоже на шанс.

– Может, подложить нашу папку под газеты? – предположила я.

– Именно. Рано утром, пока все спят, можно незаметно проскользнуть в коридор и оставить папку в стопке газет. Помощник возьмет все это вместе и отнесет Машерову. Тот будет завтракать – поскольку столовая открывается раньше библиотеки.

Наш план был простым до гениальности, но оттого еще более пугающим. Если хоть какой-то элемент в этой цепочке событий не сойдется – то все пропало.

– Но как мы подложим папку незаметно? Наверняка перед читальным залом уже кто-то будет бродить, дожидаясь его открытия? – засомневалась я.

– Нужно выбрать самый ранний час, на рассвете, – настаивал Артур. – В это время там никого нет. Главное – чтобы никто не видел тот момент, когда мы будем подкладывать документы под газеты.

Мы замолчали, осознавая всю сложность этой, казалось бы, простой операции. Хоть камер наблюдения в 1979 году еще не существовало повсеместно, оставался человеческий фактор.

– Артур… а если помощник Машерова или даже сам Машеров не обратит внимания на нашу папку? – опять с сомнением спросила я. – Просто отложит ее в сторону?

– Это риск, да… – без обиняков признал Артур. – Но говорят, Петр Миронович – дотошный человек, любопытный. Наверняка откроет папку, и если первые страницы его зацепят, то он будет читать дальше. Должен дочитать! Если же помощник Машерова сразу отложит нашу папку в сторону от газет, то нам надо быстренько забрать ее, чтобы она не попала в чужие руки. И придумывать план Б. Кстати, папка не должна ничем выделяться, ее оформление – нейтральное, в тон газетной пачке.

Я кивнула:

– С этим ясно. Теперь главное: что именно написать в этих документах? О чем предупредить в первую очередь, о каких именно грядущих проблемах? Что выбрать, чтобы и убедить, и не навредить э-э… историческим процессам?

Мы с Артуром задумались уже над тем, что именно надо рассказать Машерову о будущем.

Хронология грядущих кризисов и провалов, списки имен – предателей, агентов влияния… Карты локальных конфликтов… Гиперинфляция, приватизация… Бесконечный поток событий, который можно было принять сейчас за бред сумасшедшего: ну кто поверит в такое будущее?! И все-таки – о чем надо рассказать в первую очередь?

– Если мы обрушим на Машерова всю эту лавину шокирующей информации, он не поверит ей. Уж слишком все фантастично выглядит, – заметила я. – Ему нужно увидеть не просто факты, а систему, цепь причин и следствий. Надо показать, как одно неизбежно тянет за собой другое, вплоть до катастрофы. Как падают костяшки домино… Показать ему грядущее как на хорошей презентации – все должно быть сразу понятно.

Артур, словно на миг споткнувшись, согласился затем:

– Презентации? А, понял… Это как на докладе – подать информацию наглядно и убедительно. Значит, нужна четкая структура. Необходимо выделить главные тезисы и подкрепить их примерами. Тремя-четырьмя, но убийственными, яркими и шокирующими.

– А вот в этом нам как раз и поможет нейросеть! – обрадовалась я. – Она подготовит интересный и информативный материал, выстроит структуру, сформулирует проблемы и угрозы, и… Ох, был бы у нас принтер, мы бы еще распределили контент по картинкам.

– Контент по картинкам? – поднял брови Артур.

– Ну мы смогли бы добавить схемы, графики, фото… – пояснила я.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты… Повезло людям будущего! – усмехнулся Артур. – Наверное, они там все гении – такие информированные и понимающие, разбираются во всем досконально с помощью искусственного интеллекта?

– Шутишь? – пожала я плечами. – Кое в чем получится обратный эффект. Некоторые разучатся самостоятельно думать. Ленивые школьники начнут делать домашку с помощью искусственного интеллекта, дипломы за иных выпускников вузов станут сочинять нейросети. Нет, нейросети не зло, они станут помощниками, они во многом облегчат жизнь, но у их использования есть и другая сторона… Впрочем, мы отвлекаемся. – Я взяла чистый лист бумаги и карандаш. – Главный тезис для Машерова должен быть таким: «Система не обречена. Она погибнет от ряда конкретных, но вполне предотвратимых ошибок в ближайшие 10–15 лет».

– А как же «светлое капиталистическое будущее»? – опять мрачно пошутил Артур. – Ты собираешься от него отказаться?

– Не путай социальный строй и технический прогресс. Как будто в СССР не смогут рано или поздно появиться сотовые телефоны! Не исключено, что даже раньше появятся, чем в моей реальности, если удастся изменить девяностые, ведь они сильно все затормозили.

– Да я шучу…

– Не смешно, – буркнула я. – Мы сейчас – сила, причем вместе с другими социалистическими странами. Развалимся мы – развалится и вся эта система, и мир станет однополярным. И все последующие глобальные кризисы будут отсюда родом. Вот это и нужно положить в основу доклада. А корень проблем – в предательстве части нашей элиты, которой пообещают место в том самом «цивилизованном мире».

Артур нахмурился:

– Господи, как сложно… Значит, оформляем все как строгий аналитический прогноз.

– Именно! Никаких намеков на попаданцев, – подняла я палец. – Только сухой, фактологический прогноз… Служебная записка от неизвестных аналитиков, которые видят тревожные тенденции!

– А Машеров нам поверит? – засомневался Артур.

– Нет, конечно, – с досадой произнесла я. – Но… мы в нашем докладе сделаем клиффхэнгер.

– Чего сделаем? – переспросил Артур. – Нет, в принципе понятно… Ты про некий цепляющий крючок?

– Да! – кивнула я. – Мы предскажем события, которые произойдут буквально на днях. Что-то такое, чего нельзя угадать или спланировать… Неочевидное, но проверяемое! Попросим нейросеть найти в архивах подходящие факты. Если наш «прогноз» сбудется в ближайшие дни, то это заставит Машерова отнестись серьезно и к остальным нашим тезисам, которые касаются уже грядущих десятилетий.

– Отличная мысль! – согласился Артур. – Мы приедем в пятницу, подбросим папку в субботу утром. Значит, нужно предсказать что-то на субботу-воскресенье. События, о которых он сможет узнать лично или из сводок.

Мысли наконец стали выстраиваться в четкий план. Опыт работы с информацией – пусть и в другой жизни, связанный с долгими годами работы библиотекарем – давал о себе знать: я знала, как анализировать, структурировать и подавать информацию.

– Значит, делаем что-то вроде исторического прогноза. Такой документ, подтвержденный реальными фактами из ближайших дней, уже не покажется Машерову чьим-то фантастическим вымыслом, – подвела я итог.

– Так ты согласилась отправиться в будущее, чтобы спасти меня от гибели? – вдруг отвлекся Артур, хитро прищурился. – А что, если у тебя совершенно другая миссия?

– Какая? Хотя понимаю, о чем ты. Мне вспомнился один анекдот – а может, притча… Неважно. Послушай. Умирает человек, попадает в рай. Его встречает апостол Петр, и человек спрашивает: «В чем был смысл моей жизни?» Апостол отвечает: «Помните, вы в далеком году ехали в поезде, пошли в вагон-ресторан, а там за соседним столиком сидела женщина. Она попросила вас передать соль. И вы передали. Вот в этом и был смысл».

– Это к чему? – удивился Артур.

– Может, ты и прав. А смысл моей жизни теперь – передать папку с документами тому, кто может что-то изменить, – засмеялась я.

* * *

Санаторий «Заря» не был закрытым заведением для избранных. Это был просто хороший ведомственный санаторий – с высоким уровнем обслуживания, отличной кухней, уютными номерами и огромным киноконцертным залом.

Именно здесь и решили провести конференцию молодых архитекторов. Но кроме них сюда съехались чиновники, журналисты, деятели искусств. Так что мы с Артуром не чувствовали себя тут чужаками.

Недавно построенный санаторий напоминал летающую тарелку. Здание из стекла и бетона словно парило в воздухе – этому впечатлению способствовала его конструкция на опорных балках. Вокруг высился сосновый бор.

Снег еще не выпал, и царило то самое странное, неопределенное, словно застывшее время, которое называется предзимьем.

Мы заехали в пятницу вечером и буквально в первые же минуты увидели Машерова. Его ни с кем нельзя было спутать: очень высокий, статный, с открытым доброжелательным лицом и умными, живыми глазами. Он улыбался, разговаривая с сопровождавшими его людьми.

И нам с Артуром сразу стало ясно: план с подброшенной папкой – единственно верный. Оказаться с Машеровым наедине было абсолютно невозможно.

Позже в санатории состоялся банкет с неформальными речами, с танцами в конце вечера – люди знакомились, обсуждали общие проблемы и новации в архитектуре.

Мы с Артуром оказались за одним столом с группой молодых архитекторов, приехавших из Сибири. Они ничуть не удивились тому, что я студентка литинститута, а у Артура совсем другая, не архитектурная специализация. В эти времена еще не было такой кастовой разобщенности, многие темы казались общими и важными для всех.

Хотя в какой-то момент я все-таки вспомнила фильм «Мимино», который совсем недавно вышел на экраны, – тот момент, где герои поселились в гостинице по блату, под видом врачей во время международного конгресса эндокринологов.

Я почти не волновалась, оживленно беседовала с новыми знакомыми. Оказалось, многие читали мою повесть в «Юности» и считали, что писатели должны быть в курсе тех задач, что стоят сейчас перед архитекторами.

И лишь ближе к ночи, когда все стихло, накатила тревога. Я ворочалась, не могла заснуть. Задремала, кажется, только под самое утро.

Проснулась оттого, что замок в двери щелкнул.

– А?! – подскочила я на кровати. В комнате царила полутьма, я увидела у двери силуэт Артура. – Ой, проспали!

– Тс-с, тише, – прошептал он. – Не проспали. Я сейчас был у библиотеки, это недалеко от конференц-зала, подложил папку в газеты. Там рядом лестница и что-то вроде бельэтажа сверху, я оттуда наблюдал… Надеюсь, никто меня не заметил. Приходил помощник Машерова, ты его видела – такой суровый курносый крепыш. Забрал газеты не глядя и убежал.

– Вместе с папкой? Все, теперь деваться некуда, – констатировала я с отчаянием. – Если начнут разбираться, кто подбросил папку, наверняка найдут нас.

– Возможно, – сказал Артур. Голос его звучал размеренно и деловито. – Но без риска в этом деле не обойтись.

– Если нас вычислят, то я скажу, что это была моя идея – придумать этот безумный текст в духе антиутопии и подбросить руководству страны, – сказала я. – Я писательница. А у творческих людей всегда проблемы с головой…

– Не выйдет, – возразил Артур. – В нашем послании реальные факты, которые должны сбыться в самое ближайшее время… Если нас поймают, то я скажу, что данный текст является результатом моих личных вычислений и анализа данных. Но, Алена, давай не хоронить себя заранее.

– Не хоронить? Метафорично! – нервно засмеялась я.

– Ну с кем поведешься… – засмеялся и Артур.

Спать уже не хотелось. Я быстро умылась, оделась, и мы с мужем направились в столовую. На часах – десять минут седьмого, столовая была открыта, хотя завтрак начинался с семи тридцати.

За некоторыми столиками уже сидели гости, ожидая завтрака (за каждым участником был закреплен определенный столик). Мы с Артуром сели за свой. Наши вчерашние друзья-архитекторы еще не подошли.

А на другом конце большого зала, где было что-то вроде отдельного, но открытого кабинета, сделанного в виде плетеной беседки, сидел Машеров. Он был совершенно один.

Петр Миронович пил чай и сосредоточенно просматривал газеты.

– Улыбайся, – прошептал Артур, положив руку поверх моей. – Ты очень бледная. И говори что-нибудь.

– Что говорить? – растерянно спросила я.

– Что говорить, когда нечего говорить?.. Декламируй стихи, например. Видишь, нейросеть не соврала, Машеров всегда читает прессу за завтраком, – сказал Артур. – И как же есть хочется!

– А у меня от страха совсем нет аппетита, – призналась я.

В этот момент к нам подошла официантка в белом фартуке поверх длинного темного платья, подкатила столик с завтраком:

– Доброе утро, гости дорогие, что будем: кашу или омлет?

Я выбрала омлет, а Артур кашу. Помимо этих блюд, подали тарелку с бутербродами, свежие булочки, а еще фрукты – яблоки и виноград. Отдельно – масло в масленке. Затем официантка водрузила в центр стола кофейник, чайник, молочник.

– Налей мне кофе, пожалуйста, с молоком и кусочком сахара, – попросила я Артура, когда официантка ушла. – У меня руки дрожат…

Артур принялся наливать, а я наблюдала, как Машеров развернул очередную газету из стопки, лежавшей перед ним на столе.

Тонкая бумажная папка белого цвета выскользнула ему на колени. Он нахмурился, оглядел зал – но никто на него не смотрел. Открыл папку, пробежался глазами по первой странице, затем перелистнул страницу, еще… А затем на несколько мгновений замер. Закрыл папку и с минуту просто держал ее в руках. Потом, не меняясь в лице, сунул ее в портфель, что стоял рядом с ним на стуле. После этого он спокойно продолжил завтракать, но к газетам больше не притрагивался, лишь задумчиво смотрел в окно на сосны.

Минут через пять к нему подошли помощник и еще несколько человек. Они сели рядом, официантка прикатила завтрак, а курносый крепыш унес стопку газет.

О чем они говорили – было не разобрать. Но, кажется, говорили в основном спутники Машерова. Сам Петр Миронович молчал, лишь иногда кивал и на его лице появлялась отстраненная задумчивая улыбка.

…На первой странице подброшенной папки крупным шрифтом было выведено: «Василий Пилюгин пытается вас предупредить!» Именно эта фраза должна была приковать внимание Петра Мироновича, заставить его отнестись к документу всерьез.

В чем тут было дело. Василий Пилюгин – один из тех партизан, что был во время войны в отряде Машерова. Пилюгин погиб во время неудачной диверсии против фашистов, и так получилось, что Машеров стал вспоминать его в последние годы своей жизни – как пример неотвратимой, но горькой ошибки. Летом 1980 года Машеров признался своей родственнице в личной беседе, что Пилюгин уже больше года время от времени снится ему, словно хочет его предупредить о чем-то. Родственница рассказала об этом в интервью много позже, после гибели Петра Мироновича.

Этой информацией, не известной никому в настоящий момент, мы и пытались привлечь его внимание. Мы говорили с ним о его снах, на языке его личных тревог.

Далее на первой странице доклада кратко излагались события, которые должны были произойти в ближайшие сутки:

«Сегодня в 13:15 произойдет обрушение породы в одной из шахт Англии, станет известно о гибели семнадцати шахтеров. Причина – нарушение техники безопасности при проходе туннеля и сокрытие трещин в укреплениях свода. В связи с этим событием Маргарет Тэтчер в 15:00 в прямом эфире заявит: “У нас много врагов за пределами страны. Но у нас есть враги и внутри страны, с которыми труднее бороться и которые представляют большую опасность для свободы”.

Еще сегодня в 16:00 по местному времени объявят результат футбольного матча в Барселоне – какая команда и с каким счетом выиграет.

А еще сегодня, но это уже совсем скоро, станут известны результаты лотереи «5 из 36», которую проведут в прямом эфире Центрального телевидения».

Вот что я знала об истории «Спортлото» советского периода.

Лотереи были очень популярны в советское время, причем те, кто в них не выиграл, не особо и переживали, поскольку считалось, что деньги все равно вернутся – в виде других благ, например построят спорткомплекс, где можно будет заниматься спортом, или площадку в ДОСААФ, где желающие получают автомобильные права. А еще примерно четверть бюджета Олимпиады-80 состояла именно из лотерейных денег.

Значительная часть средств, полученных от проведения розыгрышей, шла на развитие спорта, а половина этих денег оставалась в регионе, где были проданы билеты. На новых или реконструированных объектах можно было увидеть табличку «Построено на деньги от “Спортлото”».

«Главное ведь не выигрыш, а то, что я за 60 копеек покупаю надежду!» – говорилось в известном фильме «Спортлото-82».

…Словом, мы предоставили Машерову факты, которые должны подтвердиться в самые ближайшие часы. И именно те факты, на которые невозможно повлиять, если только не подозревать во всем этом какой-то всемирный, невероятный, фантасмагорический заговор всего и всех.

А за этим следовала основная часть доклада – анализ грядущих девяностых. С именами, датами и прочим. Мы описали стремительное социальное расслоение, разгул коррупции и рэкета, падение уровня жизни населения, рост безработицы, ухудшение здоровья нации. Расширение внешней торговли приведет не только к притоку импорта, но и к разорению отечественных производителей. Обесценятся сбережения граждан, экономику будут сотрясать кризисы, гиперинфляция и обвал валютного курса.

В конце доклада мы коротко сообщили о причинах гибели Петра Мироновича Машерова, расписали хронику событий того рокового дня, до которого осталось уже чуть меньше года. И добавили настоятельную просьбу не раскрывать пока эту информацию, но главное – постараться спасти будущее страны и предотвратить геополитическую катастрофу, что случится в девяностые годы.

…День тянулся мучительно медленно. После завтрака начались рабочие заседания конференции. Мы с Артуром отправились послушать докладчиков, усевшись в задних рядах огромного зала.

Но я почти ничего не слышала. Я вглядывалась в президиум, где среди других гостей сидел Машеров. Он был сосредоточен, временами что-то помечал в блокноте; выражение его лица казалось каким-то отрешенным, встревоженным. В его позе, в том, как он иногда потирал переносицу, угадывалось, что он напряженно размышляет над чем-то.

«О чем он думает? – мучилась я. – Он поверил той информации, что мы ему дали? Некоторые сообщения уже должны быть подтверждены – результаты лотереи, например. Или он подозревает, что эту папку ему подбросили сумасшедшие? Или вовсе какие-то провокаторы? А может, он уже дал распоряжение найти авторов этого “бреда”»?

Артур, напротив, старался выглядеть невозмутимым. Он даже задал какой-то вопрос одному из архитекторов во время перерыва – о применении новых материалов в условиях Крайнего Севера. Молодой архитектор, польщенный вниманием, принялся с жаром объяснять особенности своих разработок. Я смотрела на мужа и ловила себя на мысли, что все-таки он человек удивительной выдержки (но только если дело не касалось личных проблем). Или Артур был полностью уверен в нашем плане?

На Артуре, кстати, был шикарный костюм, сшитый в ателье у известной в Москве портнихи; я тоже щеголяла в наряде, который в будущем назвали бы офисным, – строгая длинная юбка и пиджак зелено-голубого цвета.

После обеда, который прошел весело и шумно, мы с Артуром решили прогуляться по территории вокруг санатория. Хотелось отрешиться от происходящего, хоть немного «выдохнуть».

Мы вышли из здания; по длинной, фантастического вида лестнице спустились сразу вглубь парка. Воздух был холодным, сухим, слегка щипал щеки.

Мы свернули с асфальтированной дорожки и углубились в сосновый бор.

– Холодно? – спросил меня Артур.

– Нет, – ответила я, мысленно отметив, как странно и глухо звучат наши голоса в лесу, звуки словно тают в воздухе.

Стояло предзимье – когда уже не осень, но еще и не зима, природа словно замерла в раздумьях. Бледное солнце пробивалось сквозь облака… Под ногами мягко шуршала коричневая подстилка – сотканная из иголок и шишек, похрустывали ветки. Как в Новый год – пахло хвоей и еще прелой листвой. Где-то высоко скрипели стволы деревьев на ветру да изредка доносились крики птиц.

Мы шли молча, и меня вдруг посетила странная мысль. Я остановилась и оглянулась. Сквозь стволы деревьев на фоне неба вырисовывалось здание санатория, так напоминающее НЛО.

«Гм, а что, если бы к нам прилетели инопланетяне? – подумала я. – Приземлились бы здесь, в этом сосновом лесу под Москвой, вот в это самое время, в конце семидесятых?»

И мысль эта захватила меня. Фантастика была сейчас безумно популярна и у нас, и во всем мире, сюжеты с прибытием инопланетян на Землю и космические путешествия обыгрывались в кино и книгах с разных ракурсов то как драма, то как комедия.

Недавно в СССР вышел фильм «Отель “У погибшего альпиниста”». В Америке только что появилась первая часть франшизы о Чужом с Сигурни Уивер в главной роли. В 1973 году у нас выпустили комедийный мюзикл на тему прибытия инопланетян – «Эта веселая планета» с Савелием Крамаровым, Леонидом Куравлевым и Екатериной Васильевой.

В это время творили Кир Булычев и Стругацкие.

И мне вдруг тоже захотелось написать что-то подобное. Самостоятельно – без нейросети, без готовых референсов, самой. Прочувствовать каждое слово, выстроить сюжет, прожить перипетии вместе с героями. Создать свой мир, населить его живыми людьми с их характерами и судьбами.

Я обернулась к Артуру, который внимательно наблюдал за мной.

– О чем ты думаешь? – спросил он. – У тебя такой отрешенный взгляд…

– Я хочу написать роман. Фантастический. Сама! – выпалила я.

– Да? – удивился, обрадовался муж мой. – О чем же он будет?

– Никаких предсказаний будущего, чистая фантастика об инопланетянах… Про то, как они прилетели сюда, в этот лес, в 1979 год. Вот что меня вдохновило. – Я указала на санаторий, видневшийся сквозь деревья.

Артур кивнул:

– Значит, здание навеяло.

– Да. И этот лес! И ощущение тайны! Мне кажется, я знаю, как писать и о чем. Я всю жизнь читала книги, пропустила сквозь себя тысячи самых разных историй. Я наблюдала, как творит нейросеть… И я так смогу, наверное. А еще Николай, отправляя меня в прошлое в капсуле времени, обещал мне, что я стану умнее. – Я не выдержала и рассмеялась, отчего напугала какую-то птицу, она сорвалась с ветки над нашими головами и, хлопая крыльями, улетела.

– Тогда пиши, – спокойно произнес Артур. – Тебе это нужно, хотя бы для того, чтобы отвлечься.

Когда мы вернулись в санаторий, в холле было пусто: все снова собрались в конференц-зале. Мы тихонько пробрались туда, прослушали еще несколько докладов.

Вечером в буфете работал телевизор. В девятичасовых новостях по первому каналу (в программе «Время») объявили об обрушении шахты в Англии и прокомментировали речь Маргарет Тэтчер, посвященную этому событию. Потом, позже, когда рассказывали о спорте, объявили результаты матча в Барселоне… Упомянули и о розыгрыше «Спортлото».

Совпадение с той информацией, что мы подбросили Машерову, было стопроцентным.

Я вдруг почувствовала облегчение. Получается, уже никто не мог назвать нашу информацию бредом. А значит, возрастал шанс, что Петр Миронович серьезно отнесется и к основной части нашего доклада, той, что касалась будущего.

– Все, – тихо сказал Артур, он думал о том же. – Теперь все. Мы сделали все, что могли.

– Точно все? – с сомнением произнесла я. – А мне кажется, что этого мало.

– Ничего себе мало! – фыркнул муж мой. – Мы рассказали о будущем Машерову, чего же еще надо?!

– Не знаю чего, но надо еще что-то придумать! – нетерпеливо произнесла я.

– Но что именно? Мы даже предупредили Петра Мироновича о его возможной гибели в автокатастрофе!

– И все равно этого недостаточно, – упрямо буркнула я.

Больше Машерова мы не видели. Он уехал? Он дал знать «кому надо» – о той информации, что получил от нас? Но ничего пока не происходило, нас с Артуром никто и не думал арестовывать. Вообще, обстановка оставалась спокойной, все шло своим чередом, участники конференции откровенно веселились в минуты отдыха.

В воскресенье вечером состоялось торжественное закрытие мероприятия. Конференц-зал был полон. На сцене один за другим выступали участники – молодые архитекторы с горящими глазами говорили о городах-садах будущего, о новых микрорайонах, наполненных светом и воздухом, о победе разума и технологий над хаосом старого быта.

Это был привычный, отлаженный ритуал советской культуры докладов. И он создавал странный контраст с теми сведениями, что мы изложили в своем послании Машерову. Тут подъем и эйфория, там – этапы разрушения…

И вот в конце всех выступлений на сцену неожиданно поднялся Петр Миронович. Он подошел к трибуне неспешно – высокий, чуть сутулясь, поправил микрофон. Зал затих.

Машеров заговорил о важности строительства не просто зданий, а всей городской среды в целом, о будущем, которое начинается сегодня. И затем его голос, глубокий и уверенный, неожиданно приобрел новые, металлические нотки.

– Товарищи, – сказал он и медленно оглядел зал, – мы часто говорим о планах на пятилетку. Это правильно. Но мы должны смотреть и дальше. Должны не только видеть схемы чертежей, но и угадывать, предвидеть те трещины в фундаменте, что могут проявиться гораздо позже – из-за наших возможных просчетов сейчас.

Он сделал паузу.

– Намекает? – прошептал мне на ухо Артур. – Нам намекает?!

– Тс-с, – прошептала я.

– Недавно ко мне попали некоторые материалы, – продолжил Машеров, и я почувствовала, как рука Артура судорожно сжимает мою под столом. – Не стану говорить об их источнике… Но они заставили меня задуматься. Серьезно задуматься! В них говорилось о цене ошибок. О том, что одно неверное решение, одна проявленная слабость или недальновидность сегодня могут обрушить самое прочное, казалось бы, здание завтра.

В зале стояла абсолютная тишина. Никто не ожидал такой откровенности и такой суровой интонации.

– Так вот. – Машеров снова обвел зал взглядом, и мне даже показалось, что его глаза на долю секунды встретились с моими. – Что я хочу сказать. Мы должны чувствовать свою ответственность и относиться к своим делам всерьез. Мы должны работать со всей тщательностью, чтобы то, что мы строим, – стояло еще очень долго, стояло века. Чтобы никакие бури не смогли разрушить ни наши дела, ни наши мечты.

– Он прочитал наш доклад! Он поверил ему! – ликующе прошептал Артур мне на ухо.

Машеров откашлялся, и в его голосе зазвучали оптимистичные, решительные интонации:

– Так что, товарищи молодые архитекторы, стройте новое! Стройте на совесть, чтобы вашим потомкам не пришлось разгребать завалы наших ошибок. Чтобы здание нашего общего будущего было нерушимым. Спасибо.

Он сошел с трибуны под гром аплодисментов: зал почувствовал в его словах неподдельную страсть и тревогу – и это нашло отклик.

Мы с Артуром сидели не двигаясь, потрясенные. Машеров действительно дал понять, что услышал нас?!

– Он… он сейчас обращался именно к нам, – прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. – К тебе и ко мне! Он сказал, что получил послание.

Артур кивнул. Его лицо было бледным, а глаза горели:

– Да. Он не просто поверил, он принял эстафету. Теперь все должно измениться. И он останется жив.

В тот же день мы с Артуром собрали вещи и уехали из санатория. Из окна автобуса, развозившего гостей конференции, я в последний раз видела аккуратные дорожки «Зари», уходящие в глубь парка, и фантастический силуэт летающей тарелки, терявшийся в серой дымке предзимья. Мы сделали все, что могли, нам удалось вручить одному из авторитетных людей страны ключ к спасению будущего.

Теперь все зависело от Машерова. Сможет ли он, прагматичный хозяйственник, предотвратить этот кошмарный сценарий из будущего? Хватит ли у этого чиновника смелости и влияния, чтобы начать действовать против системы, частью которой он сам, в сущности, и является?

Автобус тронулся, и я почувствовала, как Артур взял мою руку в свои ладони.

Мы стали сейчас не просто мужем и женой, а еще и соратниками.

Лишь теперь перед нами забрезжила надежда, что у будущего есть шанс измениться. Осталось ждать, получится ли, или те, чьи имена были вписаны в нашей папке под грифом «агенты влияния»[7], не позволят избежать катастрофы.

Я повернула голову и встретилась с Артуром взглядом. Он улыбнулся и обнял меня.

Что бы ни ждало нас с Артуром впереди, мы встретим это вместе.

Возвращение в московские будни после наших с Артуром приключений в санатории подействовало на меня отрезвляюще, сбило эйфорию.

Серое ноябрьское небо, серые дома в ранних сумерках, дымный воздух… Как сейчас не хватало разноцветной и яркой подсветки, что украсит столицу через несколько десятков лет!

Я вышла из института, кутаясь в шерстяную шаль, накинутую поверх пальто. Свернула привычно на Большую Бронную.

– Алена! – услышала я сзади знакомый голос.

За мной торопливо шагал Павел. Он был одет в кожаную куртку, старые джинсы клеш чуть не мели тротуар, вокруг шеи небрежно намотан яркий шарф. Его длинные светлые волосы, кажется, отросли еще сильнее.

– Павел, здравствуй, – кивнула я, стараясь быть вежливой, но не более того.

– Ты перестала заглядывать на бульвар, вероятность нашей случайной встречи, я высчитал, равняется нулю… – печально пробормотал он. А потом вдруг перешел в наступление: – Слушай, сегодня у меня скромные посиделки по поводу дня рождения. Дома, без предков, они ушли. Приходи, будет весело.

– Спасибо за приглашение, но я не уверена… – засомневалась я. – Да, поздравляю с днем рождения!

– Спасибо. – Павел деловито улыбнулся. – Тебе Артур разве не сказал ничего? Собственно, он сам меня и попросил заскочить за тобой.

«Врет», – подумала я, а вслух произнесла:

– Да как-то неудобно… Вот если бы ты заранее предупредил… И подарка у меня, то есть у нас, нет. Прости!

– Подарков не надо, – простодушно захлопал светлыми ресницами Павел. – Твой приход – лучший подарок. Честно.

В его взгляде читалось неподдельное нагловатое обожание, которое он даже и не пытался скрыть.

– Вот поэтому и не хочу к тебе идти, – не выдержав, улыбнулась и я. – Не собираюсь становиться для тебя подарком.

– Я знаю, – вздохнул он, опять сменив тактику. – Но я обещал Артуру, что приведу тебя, он велел передать, что немного задержится.

И тут я вспомнила, что дядя Павла – тот самый Забуцкий. Человек, от которого зависела карьера моего мужа. И это важно – поддерживать хорошие отношения с Павлом, ведь, как я поняла, он довольно тесно общался со своим дядей. Одно дело – отказываться от тайных встреч с Павлом на бульваре, другое – не прийти на день рождения, куда мы с мужем приглашены.

– Хорошо, – сдалась я. – Пойдем. Это далеко?

– Ура! – просиял Павел. – Это недалеко, пешком дойдем, на Арбате.

«На Старом или Новом?» – хотела уточнить я, но вовремя прикусила язык. Новый Арбат сейчас назывался Калининским проспектом, я еще иногда путалась в топографии этой эпохи.

Мы быстро минули бульвары и пересекли перекресток, свернув на Арбат.

Сейчас Арбат был самой обычной центральной улицей, по ней ездил транспорт. Хотя нет, не совсем обычной, ее уже давно романтизировали – достаточно вспомнить стихи и песни Окуджавы, пьесу Арбузова 1970 года. Фильм по ней – «Сказки старого Арбата», – правда, снимут чуть позже, в начале восьмидесятых…

В 1982 году этот район начнут реконструировать: снимут троллейбусное движение, откопают первые этажи зданий, почти вросших в землю, облицуют обнажившиеся цоколи камнем, замостят улицу плиткой, установят новые фонари, раскрасят фасады домов в яркие цвета, отреставрируют особняки. К 1986 году закончат работу и Арбат превратится в пешеходную улицу, которая станет любимым местом прогулок для москвичей и гостей столицы. И одновременно адски усложнит жизнь тем, кто здесь живет, – нескончаемыми толпами, музыкой до утра, пьяными криками под окнами, постоянным присутствием чужаков в подъездах, которые будут их использовать как туалеты, распивочные и места, где можно погреться в холод.

Но все это будет еще впереди.

…В одном из старых арбатских переулков мы с Павлом оказались у его дома – старинного обшарпанного особняка с темным, пахнущим кошками парадным входом, поднялись по лестнице с чугунными перилами на верхний этаж.

Дверь в квартиру была почему-то не закрыта на замок, мы спокойно зашли внутрь, затем Павел провел меня по длинному коридору в свою комнату. Она была очень большой – с высоким потолком, огромными окнами и старой мебелью. Все стены в полках для книг. Павел щелкнул выключателем, в углу замерцал неярким светом торшер с оранжевым пышным абажуром.

– Ты, наверное, отвыкла от коммуналок, – смущенно улыбнулся Павел, помогая мне снять пальто. – Но у меня дружные соседи.

– Почему отвыкла? – пожала я плечами. – Я до замужества только по коммуналкам и жила… А где гости?

– Да вот… Чего-то опаздывают, – вздохнул он.

– Ну это нехорошо, – с досадой произнесла я. – Я, замужняя дама, вынуждена проводить с тобой время наедине… А я, между прочим, забочусь о своей репутации.

– Прости… – смущенно произнес Павел. – Я не рассчитал время, думал, ты выйдешь из института позже.

– Да, у нас заболел преподаватель, последнюю пару отменили, – нехотя подтвердила я.

Я не испытывала страха: двери в этой квартире не запирались, были слышны приглушенные голоса соседей, кто-то играл на скрипке за стеной, доносился чей-то отдаленный спор, гремели кастрюли – кто-то мыл посуду на кухне… Но мне происходящее почему-то не нравилось.

– Я пойду, пожалуй, – подумав, сказала я. – Подожду Артура внизу, во дворе, у подъезда.

– Там холодно, – устало, смущенно произнес Павел, и его голос вдруг дрогнул.

– Эй, ты чего? – удивилась я.

– Помнишь, в начале осени… – Он опустил глаза. – Я пришел к вам без приглашения, подарил томик Булгакова… Мы с Артуром говорили о его работе. И что у меня дядя…

– Да, помню. Научная карьера Артура во многом зависит от твоего дяди, всесильного академика Забуцкого, – рассеянно произнесла я, и тут на меня словно озарение какое-то нашло: – Погоди, так ты что, хочешь, чтобы я стала к тебе благосклоннее, да? И ты тогда повлияешь на дядю?

– Ты чего?! – перепугался Павел. – Да меня за такое Артур просто убьет! Я про другое хотел сказать… Чтобы ты повлияла на Артура и он не заносился бы так перед дядей!

Я молчала.

Павел стоял напротив, глядя на меня с ужасом, его глаза блестели, словно от слез. «Ох, я, кажется, слишком испорчена будущим, в двадцать первом веке уже никто никому не верит, везде мерещатся мошенники и прохиндеи! Ну и харассмент этот дурацкий…» – мелькнуло у меня в голове.

Неожиданно Павел отступил назад, взял в руки гитару и сел на подоконник, принялся перебирать струны – сначала тихо, неуверенно, потом все сильнее отдаваясь мелодии.

Он играл хорошо – мягко, проникновенно, глядя то на струны, то прямо на меня. В полумраке комнаты, в мягком сиянии, идущем от торшера, Павел выглядел эффектно: сосредоточенный, одухотворенный, весь ушедший в музыку… С этими длинными светлыми волосами, вызывающе острыми уголками воротника у батника. Но его образ уже уходил в прошлое, устаревал.

– Ты ведь чувствуешь? – Голос Павла сливался с мелодией. – Эта музыка, знаешь, – она сейчас говорит о том, о чем я не смею сказать тебе.

– Ты уже много чего успел мне наговорить, – вздохнула я. – И что я из будущего, и чего-то там про витрувианского человека, и про то, что ты разобрал мою повесть с помощью ЭВМ…

Он перестал играть, последняя нота замерла в воздухе, и тишина, наступившая вслед за музыкой, показалась мне какой-то пустой, прозрачной. Павел не убрал гитару в сторону, он просто положил руку на струны, приглушив все звуки, и его взгляд встретился с моим. Он удерживал мое внимание: все-таки в Павле заключалась какая-то необъяснимая сила. Хотя он всем своим видом пытался показать свою слабость. Он сказал:

– Алена, разве ты не замечаешь? Я полностью в твоей власти. Ты правда не чувствуешь того, что происходит между нами? Ты умная женщина, не притворяйся, что не видишь этого, что не хочешь понять…

– Я вижу лишь то, что муж мой опаздывает. – Я взглянула на наручные часы.

– Ты такая правильная. Интересно, Артур ценит эту твою… бдительность? Или для него это просто удобно? – Павел усмехнулся.

Я лишь сейчас наконец поняла, что Павел каким-то образом все-таки сумел втянуть меня в свою игру. Я в ловушке.

– Прости… – пробормотала я и решительно шагнула к вешалке, сняла с нее пальто. Павел выхватил его у меня из рук – я подумала, что он хочет помочь. Но едва я всунула руки в рукава пальто, как Павел обнял меня, обхватив вместе с широкими полами пальто, словно запечатав в кокон.

И в этот момент дверь в комнату бесшумно отворилась.

Она и правда была не до конца закрыта. Только теперь это казалось не случайностью, а частью расчета…

На пороге стоял Артур. Он просто вошел и замер, его лицо окаменело.

Павел выпустил меня из объятий, отшатнулся.

– Алена, нам пора, – произнес Артур ровным, безжизненным тоном.

– Артур, он сказал, что ты задерживаешься… – начала я.

– Знаю, что он сказал, – перебил меня Артур. – Это потом. Идем.

Павел молчал.

Артур взял меня за руку, вывел из комнаты. Мы прошли с ним по длинному коридору, оказались в темном подъезде, спустились по лестнице вниз, и вот мы уже на темной улице, повсюду снует толпа.

До того времени, когда Старый Арбат станет пешеходной зоной, заполнится музыкантами, гадалками, художниками, попрошайками и появится стена Цоя, оставалось ждать еще несколько лет. Кто-то из местных жителей уедет сам – подальше от этой суеты, а кого-то выдавят новые русские в девяностые годы, расселяя коммуналки и скупая дома в престижном уголке Москвы… Старый Арбат еще долго будет популярен, но ближе к концу первой четверти двадцать первого века толпы туристов схлынут отсюда и переместятся в другие модные локации Москвы. Нет, Арбат еще будут любить приезжие, выискивая матрешек в сувенирных лавках, но прежнего безумного драйва, разлитого по всей длине этой пешеходной улицы, уже не найти.

…Мимо ехал троллейбус, остановился неподалеку. Артур буквально втянул меня в него. Мы ехали в душной тесноте, прижавшись друг к другу и глядя в разные стороны.

Муж мой все видел. Видел, как Павел обнимает меня.

Мы с Артуром наконец зашли в нашу квартиру, которая сейчас показалась мне чужой. Артур закрыл дверь, медленно повернулся ко мне. Его лицо напоминало маску. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, делая все это с обманчивым спокойствием.

– Артур, я… – начала я, но мой голос сорвался.

– Раздевайся, замерзла же, – бесстрастно произнес он, не глядя на меня, и прошел в нашу комнату.

Я послушно скинула пальто и шаль и задержалась на кухне. А когда вошла в нашу комнату, Артур уже сидел за столом, разбирал какие-то бумаги. Спина у него была очень прямая. Он даже не посмотрел на меня.

– Артур… – Я не выдержала и сделала шаг к нему. – То, что там произошло… понимаешь, этот Павел…

Артур резко поднял руку, останавливая меня.

– Не сейчас, – сказал он. – Ни слова больше, Алена. Иначе я за себя не ручаюсь.

Он повернулся и снова уткнулся в свои записи.

Я не знала, что мне делать, что говорить.

Я вдруг остро и ясно осознала, что, возможно, раздражаю Артура. Своей порывистостью, своими сомнениями, которые я выдаю за решимость. То меня одолевают страхи и неуверенность, то я фонтанирую невероятными идеями и втягиваю в них мужа…

Артур долго терпел меня. Увещевал, успокаивал во время моих срывов. Терпел то, что не должен терпеть мужчина, муж. Одна история с Никитиным чего стоила! И благородство Артура заключается еще и в том, что он никогда не припоминал мне мои выходки. Он меня только об одном просил – не давать ему повода для ревности.

«Если ты дашь мне еще один повод ревновать тебя, это будет точка невозврата. Мы расстанемся. Изменить ты имеешь право, я пойму. Но если я узнаю, выяснять ничего не буду – просто уйду. Ты свободна в своих решениях, но и я свободен выбирать».

Артур терпел многое ради нашего общего дела, ради того, чтобы сказать в конце: «Я сделал для спасения будущего все, что мог».

Его благородство имело свою цену и свой срок. И этот срок, судя по всему, сегодня закончился.

В один из неожиданно теплых дней конца ноября меня подозвали старушки, сидевшие на лавочке во дворе.

– Здравствуйте, – подойдя к ним, поздоровалась я, перечислив их поименно.

– Откуда, Аленушка, идешь? – с простодушным видом спросила меня Мария Сергеевна.

– Из института, – сказала я.

– Ну как там учеба-то? Какие творческие планы? – бойко поинтересовалась Клара Рафаиловна, поправляя на голове пуховый платок серо-голубого цвета.

– Обсуждали, что такое положительный герой, – сообщила я и принялась честно и обстоятельно, как они любили, рассказывать о том, как прошел творческий семинар, какие задачи разбирали на нем молодые писатели. Старушки выслушали меня с величайшим интересом, словно проблема положительного героя в советской литературе касалась их напрямую.

– А по телевизору вчера Леонида Ильича показывали, – как бы между прочим вставила Надежда Петровна. – Награждал он там космонавтов…

– Награждал, награждал, – тут же подхватила Мария Сергеевна, качнув головой. – Дело хорошее. Только голос у него… слабый очень, с трудом говорит. Совсем неразборчиво. И так сердце за него заходится…

– Он же у нас трудяга! – с внезапной горячностью произнесла Клара Рафаиловна. – Не щадит себя! Для страны живет. Ему бы, может, отдохнуть, силы подкопить…

– А кому сейчас легко? – вздохнула Надежда Петровна. – Всем трудно. Но с ним-то как-то спокойней. Знаешь, что завтра будет такой же день, как и вчера.

– Это верно, – подтвердила Мария Сергеевна. – Стабильность – это главное. Вон за бугром что творится… А у нас – порядок. Он хоть и немолод, хоть и нездоров, а авторитет. Его уважают.

– И любят! – с чувством добавила Клара Рафаиловна. – Любят люди Леонида Ильича. Он же наш, родной. С ним вся страна через столько прошла. Он как отец, хотя по возрасту нам ровесник.

Они говорили, а я слушала, и сердце у меня сжималось. В их словах не было ни капли лицемерия – одна искренняя, почти дочерняя тревога, смешанная с преданностью.

– Но ведь подумать нужно, – тише сказала Надежда Петровна, оглядываясь, хотя вокруг никого не было. – О будущем. Вокруг него умные люди, верные, никто не спорит. Но он один такой – незаменимый.

– Говорят, он и сам думает о том, кто его сменит на посту, – шепотом включилась Мария Сергеевна. – Чтобы достойный был человек, чтобы дело его жило.

– Только чтобы не какой-нибудь выскочка! – сразу насторожилась Клара Рафаиловна. – Чтобы душа у того человека была на месте, как у нашего Леонида Ильича, чтобы народ он тоже понимал.

– Леонид Ильич уж выберет кого надо, – с надеждой произнесла Надежда Петровна. – Он-то знает, кому доверить нашу страну, он нас не подведет.

Они замолчали, уставившись в одну точку. И вдруг все они, сидевшие на лавочке, словно по команде дружно достали из карманов платки и утерли слезы.

Я стояла оцепенев. Их страх был таким живым, таким настоящим. Они не боялись власти, они боялись, что опора исчезнет. Они боялись остаться без своего очень больного, но такого надежного покровителя. И больше всего на свете я хотела в тот момент сказать им: «Все будет хорошо. Я все устрою». Но я могла лишь молчать, сжав кулаки от собственного бессилия, глядя на их морщинистые, полные печальной нежности лица.

* * *

Потянулись холодные, словно выцветшие дни: небо всегда низкое и серое, ни единого лучика солнца, с утра до ночи моросил то ли снег, то ли дождь. Промозгло, знобко… Голые деревья, черная земля на клумбах.

Однажды я выглянула в окно и увидела Нину – она гуляла в нашем дворе с Гердой.

Двойные рамы были давно заклеены полосками бумаги – так в эту эпоху боролись со сквозняками. Но форточка была приоткрыта, и я слышала резкий голос Нины, она бросала палку собаке и командовала: «Ко мне! Герда! Ко мне!»

Герда – мощная, сильная овчарка – с азартом носилась по двору, пробегая по клумбе и разбрасывая во все стороны комья земли, подпрыгивала, хватая палку, и отвечала на команды Нины гулким раскатистым лаем, от которого периодически разлетались вороны, сидевшие на голых ветках деревьев. Жильцы боязливо обходили двор по периметру, все боялись Герду, понимая, что увещевать Нину бесполезно.

Раньше Нину мог приструнить участковый Никитин. Он бесстрашно делал ей замечания, требуя гулять с собакой на специальной площадке за домом. Нина злилась, но слушалась участкового.

Но Никитин исчез, его тело так и не нашли. Все были уверены, что он героически погиб в схватке с преступником, который сбросил его в реку Яузу. Только я и Артур знали, что Никитин не утонул, а был отправлен в 2025 год.

Никитин мечтал попасть в будущее, вернув себе при этом молодость.

Артур помог ему в этом, конечно не из великого гуманизма, а из ревности.

И теперь, глядя на беснующуюся во дворе Нину с Гердой, я понимала: Нина дразнит окружающих, прекрасно зная, что к ней никто не решится подойти сейчас с замечанием.

Нина вдруг подняла голову. Ее взгляд, скользнувший по нашему окну, – быстрый, оценивающий, почти торжествующий – заставил меня невольно отпрянуть.

Лавочка во дворе, раньше с утра до вечера занятая старушками-соседками, была сейчас пуста. Холодно, сыро, промозгло…

Я сразу вспомнила о том, что мы с Артуром почти не разговаривали. Он уходил в свой институт, а я в свой. По вечерам мы с ним разбредались по разным углам, каждый занимался своим делом. Утром он здоровался со мной, а вечером спрашивал дежурным голосом, как дела. Я отвечала дежурными словами.

Потом мы ложились в одну постель, под одно одеяло, но даже ночь не могла нас примирить. Трещина между нами окончательно превратилась в пропасть.

При этом никаких сцен, никаких упреков… Никто из домашних пока не догадался, что наша с Артуром супружеская жизнь рухнула. Иногда я ловила на себе взгляд Артура – отрешенный, рассеянный. Муж мой смотрел словно сквозь меня.

…Вы думаете, успокоилась ли я после того, как мы с Артуром передали всю информацию о будущем Машерову?

Как бы не так. Я чувствовала, что этого мало. Ведь основная власть принадлежала другому человеку – Брежневу – и, конечно, его окружению. При всем при том, что я с большой теплотой относилась к генеральному секретарю и вообще к этой эпохе, которую позже, с середины восьмидесятых (когда началось целенаправленное развенчание прошлого) почему-то назовут застоем.

Почему этот период называли эпохой застоя? В моем будущем это выражение стало историческим термином. Интересно, попал ли он уже в учебники? Во всяком случае, молодежь двадцать первого века твердо знала: годы правления Леонида Ильича – это и есть эпоха застоя.

Сам термин «застой» был впервые публично произнесен Михаилом Горбачевым в 1986 году на очередном съезде КПСС.

Так застой или стабильность? Тут можно поспорить… Но начавшиеся после того съезда «перемены» привели потом к тяжелым последствиям для миллионов.

Именно поэтому я и хотела изменить будущее – чтобы не начался тот период всеобщего развенчания и очернения прошлого, который приблизил страну к разрухе девяностых, чтобы не были произнесены с высокой трибуны слова про застой.

Нужно предпринять еще какой-то шаг, самый важный. Добиться, чтобы у руля власти как можно скорее оказался Машеров – ведь тогда, с его знанием будущего, и получится что-то предотвратить.

В то, что решение может подсказать нейросеть, я не верила. Искусственный разум помогал в каких-то конкретных ситуациях, и очень хорошо это делал, основываясь на уже имеющемся опыте. А опыта для переделки времен и эпох у нейросети не было. Да, нейросеть могла подсказать какие-то алгоритмы, основываясь на историческом опыте, анализируя прошлые события – почему и отчего происходили некоторые события или что повлияло на те или иные решения правителей. Но эти построения были зыбкими и субъективными: они зависели от историков, которые зачастую трактовали одни и те же события с прямо противоположных точек зрения.

И что я сделала? Я принялась вспоминать все те книги в жанре фэнтези о попаданцах, которые читала перед тем, как отправиться в прошлое.

Герои этих книг, попав в прошлое, принимались усердно интриговать и колдовать при условном «дворе». Отчего и мне не воспользоваться сказочным сюжетом?

Ну ладно, не сказочным, а основанном уже на экстрасенсорике, любви к непознанному, парапсихологии и мистике…

Я живу сейчас в то время, когда популярна Ванга. А о ясновидящем Вольфе Мессинге до сих пор ходят легенды (стоит вспомнить одну из новелл в фильме «Операция “Ы” и другие приключения Шурика», где героиня приводит в пример этого популярного телепата).

Это был тот момент в истории мира, когда жизнь стала слишком простой и слишком сложной одновременно. Наука уже объяснила многие явления, но не объяснила, что такое душа и как достичь счастья.

Экстрасенсы виделись людям проводниками в непознанное.

Вера в экстрасенса – это вера в то, что кто-то видит дальше тебя, видит всю картинку целиком.

Многие верят экстрасенсам еще и потому, что это дает им иллюзию контроля над жизнью. Экстрасенс подбрасывает подсказки, и с ними идти вперед вроде как легче, чем брести в тумане.

Нет, люди не глупы, доверяясь непознанному: они просто боятся ошибиться.

И даже сильные мира сего, те, кто вершит судьбы целых народов, ничем не отличаются от всех остальных. Просто там, сверху, и ставки выше.

И вот тут появляется тот, кто «видит» истину, – экстрасенс, маг, ясновидящий…

Но есть нечто, что волнует всех, – собственное здоровье и жизнь близких, детей. Наследников!

Перед лицом болезни, неподвластной лучшим врачам, любой властитель становится беспомощным.

Взять того же Распутина. Был ли он реально чудотворцем или же ловким манипулятором, сыгравшим на болезни наследника и отчаянном, животном страхе царственных родителей за своего ребенка?

Врачи с их наукой стояли в бессилии у кровати мальчика, а этот мужик с горящими глазами приходил и останавливал кровотечения у наследника.

Это высшая форма манипуляции – через здоровье и страх его потерять.

Подобные волны интереса к непознанному случались регулярно в смутные времена, когда люди пытались найти хоть какую-то точку опоры. В начале двадцатого века в моду вошли спиритические сеансы, теософия, медиумы. Стало признаком хорошего тона говорить на языке «нервных флюидов» и «астральных токов».

И главный парадокс – будущее. Двадцать первый век, конец его первой четверти. Век искусственного интеллекта, квантовых компьютеров и расшифрованного генома. Казалось бы, магии больше не осталось места? А нет. Она все так же процветала, сменив лишь форму. В 2025 году ряд работодателей принимал кадровые и другие важные решения, прибегая к консультациям с картами таро. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: бизнес всегда связан с риском и необходимостью действовать в условиях неопределенности, что иногда и толкает к поиску советов у «высших сил».

Почему? Потому что технологии, при всей своей мощи, лишь усугубили главную человеческую тревогу – тревогу выбора. Мир двадцать первого века – это океан данных. Человек окружен экранами, показывающими бесконечные графики, прогнозы, модели. А ИИ выдает десять вероятностных сценариев, каждый из которых может рухнуть из-за одного поста в блоге или внезапной мутации вируса. Это усложненная, гипертрофированная неопределенность.

И тогда человек ищет подсказки не в данных, а за их пределами. Экстрасенс, медиум, астролог – это уже не бормочущая заклинания мошенница с золотыми зубами, а человек, говорящий на языке «энергий», «кармических программ» и «нейросетевого прогнозирования судьбы». Он предлагает тревожному клиенту не логику, а озарение: «Не лети этим рейсом, я почувствовал темную энергию», «Заключи сделку в этот день, звезды благоприятствуют».

Эти поиски ответа у ясновидящих – не глупость, а отчаянная попытка найти тропинку в хаосе.

Так вот, именно сейчас, на моих глазах, и зарождалась эпоха, когда магия начинала сращиваться с наукой. Экстрасенсов стали изучать научные институты – как ту же Нинель Кулагину![8] Люди пытались доказать чудо с помощью формул.

Наука описала мир с помощью законов. Но человеку это не понравилось, он захотел вернуть себе магию, прикрыв ее научной терминологией.

Я никак не могла повлиять на Брежнева сейчас, даже с помощью той информации, которую дала Машерову. Но только магия давала мне шанс изменить будущее.

Ну а с другой стороны, я и магией не могла воспользоваться, поскольку я в нее не верила, это раз, и другой момент: а кто мне позволил бы приблизиться к Брежневу с какими-то «пророчествами»?

В один из вечеров я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. За стеной разговаривали и смеялись родители Артура, доносился приглушенный голос диктора из телевизора.

Я гоняла по кругу в голове одну и ту же мысль, что наша семейная жизнь с Артуром, в сущности, уже закончилась.

Я зашла в нашу комнату. Артур работал – сидел за столом, склонившись над чертежами, и его профиль в свете настольной лампы казался нереально красивым… Профиль высеченного из мрамора древнего бога.

– Чай будешь? – спросила я.

Артур повернулся, медленно поднял на меня глаза – не сразу, будто возвращаясь из забытья.

– Нет, – мягко ответил он. – Спасибо, ничего не надо.

Я ждала. Может быть, он скажет что-то еще. Спросит, о чем я пишу сейчас, как дела с моей фантастической повестью об инопланетянах. Вспомнит, как мы ликовали совсем недавно, когда удалось передать Машерову важную информацию о будущем. Но Артур вновь уткнулся в свои чертежи.

Спать не хотелось. Я изнутри заперла дверь на щеколду (привычная предосторожность!), достала из тайника планшет и забралась с ногами в большое кресло, стоявшее в комнате, за спиной Артура.

Я листала бесконечные архивы. Экономические сводки, отчеты, стенограммы. Я искала хоть что-то, еще одну ниточку, еще одну зацепку, которая помогла бы все изменить.

Мы дали Машерову все необходимые сведения, но этого было мало. Нужно было найти тот самый рычаг, который мог бы перевести ход истории на другие рельсы.

…Артур закончил со своими делами, выключил настольную лампу и молча лег спать. Кажется, сразу же заснул. Или сделал вид, что спит?

А я не могла остановиться. Чувство вины перед будущим гнало меня вперед. Я вводила запросы в нейросеть снова и снова, пытаясь найти хоть какой-то ключ, позволяющий изменить саму ткань жизни.

Нейросеть послушно выдавала мне информацию. Но все не то, не то… И вот уже почти в отчаянии я изменила параметры поиска, значительно сузив их. Надо искать не в политике, не в экономике, а в личных событиях. В случайных происшествиях!

И я нашла это. Не сводку, не отчет, а короткую заметку, которую сохранила история, – о том, как немолодой Брежнев, человек старой закалки, заядлый автомобилист и к тому же не любивший излишней опеки, сел за руль сам, оторвался от сопровождения и на скользкой дороге съехал в овраг. Машина не пострадала, он тоже. Но выбраться без помощи было нелегко.

Брежнев провел почти час в одиночестве, бродя по заснеженной поляне, пока его не нашла служба сопровождения. Этот случай сочли незначительным и постарались забыть. Но много позже эта история всплыла в мемуарах людей из его ближнего круга.

Сердце у меня сжалось. Вот он, наш шанс. Час, когда можно было приблизиться к генеральному секретарю. Час его одиночества в лесу.

– Артур… – позвала я.

В тишине скрипнула пружина матраца.

– Что такое? – повернувшись, недовольно отозвался мой муж.

– Артур, – прошептала я, присаживаясь на край кровати. – Выслушай. Послезавтра, в пятницу, Брежнева повезут на дачу. А в субботу, когда надо будет возвращаться, он сядет за руль машины сам, оторвется от охраны и на развилке потеряет управление: дорога очень скользкая. Ничего серьезного, машина просто съедет в кювет, вылетит на поляну в лесу. Но Брежнев проведет там, на поляне, целый час в одиночестве, пока все его будут искать, причем в другом направлении… Не сразу сообразят, где он может находиться.

– И что потом? – спросил Артур.

Я перевела дух и продолжила:

– Это наш шанс. Мы должны сделать так, чтобы в тот час он принял нужное нам решение.

Артур медленно перевернулся. В синем свете ночника его лицо казалось изможденным, под глазами – глубокие тени. Он тихо произнес:

– Какое еще решение? Алена, хватит, мы уже сделали все возможное. Передали информацию Машерову. Предупредили его о дате собственной гибели. Он не умрет, и его, как и собирались в верхах, назначат на соответствующую должность. Что произойдет дальше – уже не наша задача.

– Но этого мало! – шепотом закричала я. – Нужно, чтобы Машеров как можно раньше встал э-э… у руля власти!

– И как ты это представляешь? – спросил Артур. – Мы подойдем к Брежневу в лесу и вежливо попросим его продвигать Машерова?

– Возможно… – согласилась я. – Или тоже подбросим Брежневу чего-нибудь… какой-то документ?

Артур тяжело вздохнул. Он снова откинулся на подушку, закрыв глаза ладонью.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и нашим приглушенным дыханием.

– Надо использовать какой-то другой прием, – внезапно произнес Артур.

– Согласна, и я склоняюсь к мистике, но каким боком ее сюда привязать… – пробормотала я.

Я снова уткнулась в планшет, листая опции ИИ-помощника. Можно, например, использовать в нашей ситуации функцию «Голос с небес»… Но чей голос должен услышать Брежнев, кому он может поверить? Голосу Ленина? Слишком пафосно, слишком похоже на мистификацию. Голосу условного «народа»? Бесплотно и размыто. Голосу целительницы Джуны? Но она, если я не путаю, появится в Москве в восьмидесятом году, и сам факт ее допуска к Брежневу – это, скорее, слухи, точных данных нет.

Или пусть нейросеть создаст голос матери Брежнева? Его жены? Если в базе данных хранятся соответствующие аудиозаписи, то нейросеть сгенерирует любой монолог и от чьего угодно лица, даже давно умершего.

И тут меня осенило. Брежнев не поверит никому, кроме самого себя. Вернее, он может поверить только тому голосу, что звучит в его собственной голове в моменты тишины и сомнений. Своему внутреннему голосу.

Нужно заставить Леонида Ильича услышать его собственные, еще не произнесенные мысли. Мысли о будущем, о преемнике, о стране, которую он оставляет после себя…

Мои пальцы заскользили по экрану. Я открыла базу данных с расшифровками выступлений генсека, редких неформальных бесед, сохранившихся записей. Я загрузила их в нейросеть, создавая голосовую модель.

– Задача, – прошептала я нейросети, вводя параметры, – синтезировать внутренний монолог субъекта. Тон – глубоко личный, задумчивый, немного усталый. Тембр – его собственный, но без ораторских интонаций, каким он мог бы звучать в тишине своего кабинета или на прогулке. Или даже немного испуганный – поскольку человек находится в стрессе после того, как не справился с управлением автомобиля. Содержание монолога – размышления о необходимости как можно раньше найти себе сильного, современного преемника, способного провести реформы, единственного, которому можно доверить будущее. Сформулировать это не как приказ, а как внезапное горькое прозрение после аварии – что нужно как можно скорее назначить Машерова на должность своего заместителя.

ИИ работал несколько минут. На экране появилась звуковая диаграмма. Я подключила наушники, воткнула их в уши и нажала «воспроизвести аудиофайл».

В наушниках раздался голос Брежнева. Но не тот, что звучал с трибун, а другой – приглушенный, с хрипотцой, с паузами, словно человек устало размышляет вслух, невидящим взглядом глядя перед собой: «Да, годы, мои годы, и силы уже не те. А что же страна? Сейчас нужен человек с ясной головой и чистыми руками. А почему не Машеров? Батька Петр слишком самостоятелен, многие его боятся, но именно такой и нужен стране. Время мягких людей прошло. Косыгин не справляется, хотя замыслы его правильные… И почему я только сейчас это так ясно понял?!»

Сердце бешено колотилось в груди. Это было жутко – словно мне удалось подслушать чужие мысли. Но это было и убедительно. Мистика – и в то же время никакой мистики! Только его собственный, Брежнева, выстраданный вывод, рожденный в час вынужденного одиночества после автомобильного происшествия и пережитого испуга.

Остальное было делом техники. Планшет с его мощными динамиками и функцией усиления звука мог транслировать этот монолог на небольшой поляне. Ночной режим камеры и зум помогли бы нам вести наблюдение за реакцией генсека, спрятавшись неподалеку в лесу.

Я опять бесцеремонно разбудила Артура и дала ему прослушать запись.

Выслушав, Артур вытащил наушники и долго молчал, явно потрясенный. Потом медленно сел, опершись спиной об изголовье. В свете луны, пробивавшемся сквозь занавеску, его лицо опять показалось мне словно высеченным из мрамора, пугающе усталым и бесконечно прекрасным.

– Это рискованно до безумия, – произнес наконец Артур. – Но сама по себе идея с его же голосом – она сильная, признаю. Брежнева не удивит и не испугает собственная манера речи.

– Значит, ты одобряешь мой замысел? – не смогла я скрыть радости.

Муж мой ненадолго замолчал, уставившись в темноту перед собой, и лишь затем продолжил:

– Но одного голоса и общих размышлений может быть мало. Нужно добавить чего-то… личного. Того, что никто, кроме него, знать не может. Чтобы генсек на сто процентов поверил, что это его внутренний монолог.

Я смотрела на него, не понимая.

– Например? Откуда мы возьмем личную информацию? – насторожилась я.

Артур повернул ко мне лицо:

– Элементарно! Используем те же приемы, что и в ситуации с Машеровым.

– Ты же против повторения приемов?

– Не всех подряд, – возразил он. – Ты вроде говорила, что Леонид Ильич оставил после себя личные заметки?

– Точно! – спохватилась я. – После Брежнева остались какие-то рабочие записи. Это не совсем дневники. Но… Я тебя поняла! В них наверняка попадаются такие моменты, сокровенные; те самые неозвученные мысли, сомнения… Надеюсь, они есть в планшете. Если найдем их, то встроим эти фрагменты в монолог. Пусть Брежнев услышит как бы от самого себя нужные нам решения. – Я некоторое время думала, а потом воскликнула: – Мало того, в этом случае произойдет не просто внушение, а как будто материализация собственных мыслей человека.

– Да. Все так, – согласился Артур. – Значит, создадим монолог от лица Брежнева, используя его же личные записи.

* * *

Мы выехали из Москвы на стареньких «Жигулях» затемно.

В салоне ощутимо пахло бензином. Машину Артур взял напрокат у знакомого, человека пьющего: тот автомобилем почти не пользовался, зато охотно сдавал его за деньги всем желающим.

Я сидела рядом с Артуром на переднем сиденье, а на заднем, под лыжами и ботинками, лежал наш планшет, спрятанный в книгу и для надежности еще завернутый в плед.

Права у Артура были: оказывается, он получил их еще в школе, на курсах при УПК. В СССР существовали так называемые учебно-производственные комбинаты, где старшеклассников обучали профессиям, в том числе и вождению. Там можно было получить права категории A (мотоцикл) или C (грузовик). Но Артур ухитрился сдать на категорию В (легковой автомобиль).

– Быть может, тебе стоит купить машину? – спросила я, но больше для поддержания разговора.

– А деньги откуда? – усмехнулся он, не отрывая глаз от дороги.

– Вскроем какой-нибудь очередной клад… В планшете много сведений о них! – предложила я. – Давай купим машину: чего деньги в тайниках пропадают?! – воскликнула я уже нетерпеливо.

– И как мы объясним окружающим, откуда у нас деньги? – возразил Артур. – Ты забыла, сейчас другое время, не твой безалаберный двадцать первый век… Общественный контроль бдит! Цены в этом году подняли на автомобили, кстати: «Запорожец» пять восемьсот уже стоит, новенькая «Волга» – уже больше девяти тысяч… – заметил он. – Но проблема еще в чем: даже просто так машину не купишь – сначала надо написать соответствующее заявление и через профсоюз встать в очередь на машину, постоянно отмечаться, ждать, пока дадут талон на ее приобретение. С очередью как повезет: иногда долго ждать приходится, несколько лет, иногда быстро – все зависит от квоты у предприятия, на котором работаешь. Кстати, есть магазин «Автомобили» на Бакунинской, неподалеку от нас…

– А совсем без очереди никак? – с любопытством спросила я.

– Если ты ветеран труда и участник ВОВ, то можно и без очереди, – кивнул Артур. – Или вот еще способ: отец свое авто по сертификатам Внешпосылторга покупал…

– Ну ладно, тогда давай выиграем авто в лотерею, – с легкостью предложила я новое решение. – Мы же можем воспользоваться и этой информацией из будущего, Николай и ее оставил нам. Лотерейный билетик – всего-то шестьдесят копеек.

– Я не хочу обманывать государство. Это нечестно, – глядя на дорогу, бросил Артур. – Нет, даже не так, переформулирую свою мысль: я не хочу обманывать судьбу.

– Или вот еще вариант – купить подержанное авто, – опять предложила я, вспомнив фильм «Берегись автомобиля»: в нем как раз шла речь о перепродаже автомобилей.

– Можно, через комиссионку… – нехотя согласился Артур.

– Вот, и не придется ждать очереди! Купишь какой-нибудь дряхлый «Запорожец» и переделаешь его потом у мастера… – не унималась я. – Николай и эти контакты оставил! И ты будешь, как у Ремарка в «Трех товарищах», на своем «Карле» ездить. Автомобиле с виду ужасном, но прекрасном внутри… Получится тюнинг!

– Не знаю, что такое этот ваш тюнинг, но проблема в том, что подержанные авто сейчас – не дешевле, чем новые, – возразил Артур.

– Вот засада! – фыркнула я. – А если взять кредит на авто?

– Какой кредит? – пожал плечами Артур. – Рассрочку дают только с талоном, а талон – только с очередью.

– Как все сложно… – с досадой пробормотала я. Помолчав, добавила уже мечтательно: – Да, а ты в курсе, что в будущем у машин автоматическая коробка передач станет обычным делом? А еще изобретут навигаторы… И откроют платные парковки! Станет обязательным пристегиваться!

Артур только фыркнул в ответ, крутя руль на очередном повороте.

Наверное, я слишком нервничала, потому и болтала так много. Но Артур не сердился, отвечал рассеянно и неохотно… Должно быть, и его грызла тревога из-за нашего замысла.

Мы затеяли невероятное – собирались подобраться так близко к первому лицу страны…

Наконец я угомонилась и замолчала, глядя сквозь заиндевевшее стекло. С высоты моего времени было легко критиковать эти очереди и талоны – как признак отсталости технологий. Но здесь, в 1979 году, господствовала иная логика.

«Люди из моего будущего, – размышляла я, – станут судить советский автопром по одним лишь критериям удобства. “Жигули” или “Москвичи” из прошлого покажутся им барахлом: некомфортно, неудобно, много возни с ремонтом… Да и выбор авто небольшой. Нет той легкости приобретения, что появится в будущем, когда мечта становится доступной сразу после взятия кредита… А какие битвы за обладание гаражом (тут стоит вспомнить фильм “Гараж”, он вот-вот выйдет на экраны). В какой-то момент будущего города наполнят прекрасные, удобные, относительно доступные авто. Гараж-“ракушку” можно будет купить за приемлемые деньги и поставить в удобном месте. Счастье же! Только вот спустя время начнется странное: эти самые доступные авто переполнят улицы и дворы, “ракушки” потребуют снести – и начнутся точно такие же, как и в прошлом, битвы между автомобилистами, только теперь за парковку. А движение встанет в пробках. Кредиты в одном случае разорят людей, в другом – надежду на лучшую жизнь убьет сама невозможность их получить. Комфорт обернется источником стресса и вечной тревоги, а содержание железного коня будет влетать в копеечку… Нигде и никогда нет идеала – везде, в каждой эпохе свои плюсы и минусы».

Я вздохнула, мысли потекли дальше: «И в конце концов выбор стоит лишь между одним: поддерживать свое производство или чужое. Думать только о личном удобстве или о работе отрасли в целом. Но каким бы стал наш автопром, если бы система не начала разваливаться в середине восьмидесятых и не рухнула окончательно в девяностые? Возможно, все сложилось бы иначе, чем в том будущем, которое я покинула».

– Нас могут убить? – вдруг вырвалось у меня.

– Да запросто, – сдержанно произнес Артур. – Не прямо сейчас, конечно. А там, куда мы прибудем. Если увидят нас рядом с генеральным секретарем и решат, что мы представляем опасность. Нас убьют на опережение, что, в общем, логично…

– А зачем тогда ты на эту авантюру согласился? – не унималась я. – Если такой риск?

– Зачем?.. – задумался муж мой. Молчал он долго, а потом ответил, когда я уже совсем не ждала: – Я хочу спасти страну и людей, хочу предотвратить эти ужасные девяностые годы.

– А вдруг еще хуже станет? – опять спросила я. – Сказано же: «Путь в ад выстлан благими намерениями».

– Возможно. Все возможно, – мрачно ответил Артур. – Но меня успокаивает только одно: по большому счету мы ничего не меняем. Мы лишь даем свершиться тому, что и должно было свершиться… Не ты ли мне сама приводила в пример чью-то цитату, что «суть ностальгии по СССР заключается в том, что это тоска не по прошлому, а по несбывшемуся будущему»?.. Так, и куда теперь? – Он вгляделся в темноту.

У меня на коленях лежала карта с карандашным маршрутом, указывающим путь к лыжной турбазе в Подмосковье. Это была обманка, мы этой картой и не собирались пользоваться. В случае чего именно она вместе с лыжным снаряжением и запасом еды должна была стать нашим алиби. Водителю, у которого мы взяли машину, мы тоже сказали, что едем кататься на лыжах.

Настоящий маршрут, тот, который должен привести нас к месту аварии автомобиля Брежнева, мы выучили наизусть заранее. И все же сбились. Никаких указателей не попадалось, дорогу основательно припорошило снегом, а вокруг расстилалось чистое белое пространство под холодным темно-синим небом. Как тут ориентироваться?

– Если мы тут сейчас застрянем, то опоздаем на дружескую встречу с генеральным секретарем, – с мрачной иронией произнес Артур. – Так что включай планшет, придется искать путь по звездам. Хоть их сейчас видно!

– А сигнал от планшета не поймают? – робко спросила я.

– Он ничего не транслирует в эфир. Ни того, что вы в будущем называете вайфаем, ни сотовой связи тут нет и в помине. Планшет для этого времени – просто кусок пластика и металла. Он не излучает никаких опознавательных сигналов.

– А вдруг КГБ уже научился ловить то, чего не должно существовать в природе? – не унималась я. – А вдруг у них есть приборы, которые, э-э… могут просто почувствовать сам факт, что тут поблизости есть такая техника? Она же не из этого времени!

Артур нахмурился, обдумывая мои слова.

– Помехи? От самой электроники? – переспросил он. – Теоретически да, любая схема создает фоновый шум. Но чтобы его поймать, нужно знать, что именно искать и где. Это не прослушка телефона. Это как пытаться услышать шепот на стадионе во время футбольного матча. Наша военная техника, ее радары и локаторы… их собственное излучение в миллионы раз мощнее. Риск не в том, что нас запеленгуют, а в том, что случайный луч от такой установки может просто сжечь нежную начинку планшета, как удар молнии. Но здесь, в глухом лесу, эта угроза почти нулевая.

Он замолчал, вглядываясь в темноту за окном.

– Значит, безопасно? – прошептала я.

– Относительно. Совместимость с нашими сетями или частотами – тоже нулевая. Риск, что кто-то перехватит это слабое поле? Маловероятен до абсурдности. Хотя… – пробормотал Артур, словно не слыша меня, нервно провел рукой по волосам. – Ладно, делать нечего. По карте, я помню, где-то здесь должен быть съезд, а потом тропинка в лес. Включай планшет, иначе мы тут до утра будем кружить.

Я взяла с заднего сиденья планшет, вышла из машины, включила его. Лишь бы свет экрана не выдал нас случайному прохожему… Я подняла планшет камерой вверх, медленно повернулась.

Камера устройства, работая в панорамном режиме, считывала окружающий пейзаж, расположение звезд на небе. Алгоритм постепенно рисовал на экране схему местности. Я сравнивала рельеф – вот тот заметный холм, вот вроде бы изгиб речки, еще не целиком покрытой льдом, блеснул вдали. Это была навигация вслепую, еще без возможности подключиться к глобальной спутниковой системе – только по звездам, рельефу местности и с использованием заранее загруженных детальных сканов топографических карт района в этом времени.

Прошло несколько минут, прежде чем нейросеть сориентировалась и на экране был проложен маршрут. Я села обратно в машину, Артур тронулся с места. Он вел авто, а я, как штурман, давала указания.

– Остановись здесь, – тихо сказала я, когда мы приблизились к нужному квадрату. – Дальше пешком.

Я на время погасила экран, и мы углубились в лес. Я шла впереди, с планшетом наготове. Мы подбирались к условленному месту, что называется, с тыла, с совершенно другой стороны леса.

Набежало облако на луну, и наступила непроглядная тьма. Пришлось включить ночной режим у камеры в планшете – черно-белое изображение на экране было подернуто легкой зернистостью, но зато выхватывало из тьмы каждую кочку, каждую низко свисающую ветку. Мы двигались по лесу, глядя на экран. Было странно: я видела мир через камеру, а не своими глазами. Забавно… Иногда Артур настороженно смотрел по сторонам, прислушивался к ночным звукам.

Вот она – поляна, та самая, на которую влетит правительственный автомобиль. А за ней трасса, по которой он должен ехать. Я остановилась там, где кончался лес, и включила зум. Изображение на экране поплыло, а затем резко сфокусировалось. Словно мы стояли не в ста метрах от дороги, а в двух шагах от нее. Я видела каждый камень на обочине, глубокую колею от грузовиков, нависающие над дорогой черные ветви дерева, растущего на другой стороне.

– Здесь, – показала я экран Артуру. – Мы успели. Смотри: машина съедет вот в этот пологий кювет, потом проскочит между этими деревьями и выкатится на поляну. Она не перевернется, просто застрянет. Брежнев выйдет, и… – Я не договорила, мне почему-то стало трудно дышать.

Артур молча кивнул, его лицо в призрачном свете экрана выглядело серьезным и опять нереально красивым. Он обернулся, окинул взглядом неприметный просвет между стволами:

– Понятно. Свита пронесется мимо, даже не заметив, куда он исчез. Искать будут долго.

– Идем назад, – сказала я.

– Да, пора, – согласился он. По дороге сказал: – Надеюсь, силы динамиков хватит…

– Ты же проверял! – напомнила я.

– Ветер может помешать. Дай-ка я еще раз проверю настройки, выставлю направленность звука. – Артур повернул экран к себе. – Смотри: если мы встанем вот за этими елями, то звук пойдет точно на поляну. Это должно создать эффект внутреннего голоса. Брежневу покажется, будто так звучат его мысли в голове.

Мы заняли нужную позицию. Простояли еще несколько минут, изучая через камеру поляну и просвет, ведущий в сторону трассы. Я запоминала каждую деталь, каждый ориентир. Здесь, в лесу 1979 года, с устройством из иного времени, мы чувствовали себя и всесильными, и беззащитными одновременно. Мы собирались «нашептать» внушение человеку, занимавшему высшую руководящую должность в стране, генеральному секретарю ЦК КПСС. И от того, услышит ли он этот шепот, зависело все. И наша судьба, и судьба будущего.

Мы с Артуром замерли за плотной стеной елей, словно слились с ними. Воздух был холодным, но не ледяным еще, и почему-то каждый вдох давался мне с усилием. Я прильнула к экрану планшета, он замечательно работал в ночном режиме. Зум показывал пустующую дорогу, залитую бледным светом одинокого фонаря. В тишине, нарушаемой лишь моим собственным сердцебиением, я услышала, как Артур начал отсчет тихим монотонным голосом:

– Три… два… один…

И ровно в ту же секунду в кадре, словно актер, вышедший на сцену по режиссерской команде, появился автомобиль «Чайка» на слишком большой для этой дороги скорости. Именно «Чайка», а не представительский бронированный ЗиЛ, сделанный по спецпроекту, как я предполагала раньше. Что ж, логично: для едущего по загородной трассе инкогнито «Чайка» подходит больше.

Автомобиль пронесся, подпрыгнул на кочке, и вдруг его заднюю ось повело. Послышался глухой скрежет. Пробив снежный наст и зарывшись в мерзлую землю, шины бессильно забуксовали в декабрьской каше, и автомобиль, развернувшись, плавно и почти небрежно съехал в предсказанный кювет, затем, подпрыгивая, – дальше, между деревьями, и выскочил на поляну, мягко упершись передней частью в холм, чуть припорошенный снегом. Прямо перед деревьями, за которыми стояли мы с Артуром.

Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки. Сейчас начнется… Я быстрым движением убавила яркость у экрана, Артур прошептал мне на ухо:

– Старайся не поворачивать экран в сторону автомобиля.

– Да знаю… – огрызнулась я.

Сначала ничего не происходило. Потом дверь со стороны водителя со скрипом открылась, и из-за руля, кряхтя и со стонами, выбрался сам Брежнев. Не слишком высокая, чуть сгорбленная фигура в короткой куртке-авиаторе, без головного убора. В лунном свете мелькнуло знакомое лицо, широкие брови.

И Леонид Ильич был действительно один! Рассказы о его привычке садиться за руль, лихачить, пугая свиту, подтвердились. Он, заядлый автомобилист, не упускавший случая порулить, и сегодня, видимо, решил прокатиться с ветерком, без лишних глаз, бесшабашно оторвавшись от охраны. И не рассчитал своих сил, не справился с управлением…

Брежнев отряхнулся, с нескрываемым раздражением посмотрел на застрявший автомобиль, сделал несколько шагов по обочине, а затем, тяжело дыша, побрел обратно на поляну. Прислонился к капоту, с трудом взмахнул рукой.

Он был один. Совершенно один, без свиты и без сил. Сведения, взятые из интернета будущего, подтвердились.

Его лицо, крупное, с тяжелыми чертами, плавающее в зуме планшета, показалось мне маской. Затем Брежнев закурил (получилось у него это не с первого раза: руки дрожали, он пошатывался), и вот он уже застыл, сгорбившись, отчего казалось, будто какой-то груз давил ему на плечи.

– Пора, – едва слышно выдохнул Артур. Его дыхание обожгло мне ухо. – Жми.

Палец похолодел и будто онемел. Но я буквально заставила себя ткнуть на иконку «воспроизведение аудиофайла».

Сначала Брежнев ничего не услышал. Потом его плечи напряглись. Он замер с сигаретой на полпути к губам, вслушиваясь.

Он услышал свой голос. Не нынешний, хриплый и заплетающийся, а тот, который был раньше, – ясный, твердый, из глубин собственной памяти. Он доносился будто отовсюду и вместе с тем ниоткуда. Этот голос вещал:

– Ну что, Ленька, допрыгался… Да, годы не обманешь, уже реакция не та… Чуть всмятку сейчас не разбился.

Почему мы постарались сделать голос Брежнева молодым, без искажений и невнятной дикции, которые наложила на него болезнь? Во-первых, Леонид Ильич мог не разобрать свою собственную речь, во-вторых – это же его мысли, а уж в мыслях человек произносит слова свободно, без запинок…

– Помнишь, Леня, ты Гале часы хотел подарить, золотые? А денег с собой тогда не оказалось. Пришлось у помощника занять. Никто не поверит, наверное, что генсек – и деньги занимает? Но я потом вернул. Обязательно надо держать слово. И в дневнике том самом отметил: надо вернуть… И жил-то я не в роскоши. Ох, совсем не в роскоши…

Брежнев медленно выдохнул струйку дыма, его взгляд стал расфокусированным, устремленным вглубь себя. Темнота звучала:

– Кадры… Кадры решают все. Это верно, но кто же останется? Кто подхватит? Назвать надо имя, успеть назвать. Потому что времени, получается, нет.

Брежнев опять бессильно махнул рукой, словно отгоняя навязчивую муху, но «голос в голове» продолжал звучать неумолимо, уверенно, в такт его собственным, самым сокровенным тревогам.

– И хлеб… Скоро весна. Потом лето, опять уборка. Не забыть звонить в обкомы, спрашивать, какое у хлеборобов настроение… Хотя какую правду мне скажут? Врут, наверное. А спросить надо… надо держать на контроле.

Брежнев потер виски, лицо его скривилось от внезапной боли – то ли физической, то ли душевной.

– И это здоровье… – продолжал вещать голос. – Ничего не помогает. В дневнике своем все процедуры фиксирую, а толку? Записываю все таблетки, которые надо принимать… А они уже не помогают. Челюсть вот, опять челюсть не слушается. А скоро Новый год, речь мне людям говорить… Полчаса выстоять не могу, начинает заплетаться язык. Поди, смеются уже надо мной? Ох, тяжко, тяжко и стыдно…

И тут голос затронул самое больное, заставив Брежнева заметно поежиться:

– И этот Косыгин… Нет, чтоб ему… Помнишь, из Англии звонил: «Королева меня принимает, замок специально открыли!» Хвастается, позер. Я ему: «Алексей Николаевич, приедешь – расскажешь». И трубку бросил. Вот так и работаем… Политик!

Брежнев с силой швырнул окурок в снег и сгорбился еще сильнее, будто под тяжестью всех этих мыслей, которые он так старательно гнал от себя.

– А ведь Косыгин в этом году сильно болел. Второй инфаркт у него случился в октябре! Беда! Реформы хорошие он задумал, но надо их продолжать. А работать уже не может. Кого на его место выбрать, какую кандидатуру? Тихонова? А кто вообще после тебя, Леня, будет? Кто продолжит дело, ты об этом думал? Надо сейчас решать! Щербицкий? Романов? – Голос перечислил фамилии известных лиц, упоминая их недостатки, припоминая просчеты. – Андропов, Громыко? Они заладили: Бабрак Кармаль, Бабрак Кармаль, – ох, чую, следует посовещаться еще раз насчет Афганистана! Не надо их слушать, горячку пороть. Подумаем, посоветуемся, проблема есть, кто спорит, и надо ее решать, но тоньше надо все сделать. Ежели кандидата заместо себя найду, то пусть он эту проблему на себя возьмет. Так кого выбрать-то? – Голос вдруг стал громче, энергичнее, в нем зазвучала надежда: – Погоди, а вот Машеров еще? Да, Петр Миронович упрям, но честен. Ты ж о нем уже думал, его и надо выбрать. А остальные все шепчутся, интригуют. Нужно решение, смелое… Пока еще есть силы настоять на своем!

Брежнев выронил из рук сигарету, медленно повернул голову – его глаза, широко раскрытые, вглядывались в ночь, не видя нас. Мы же смотрели на его лицо через камеру на планшете. В глазах Брежнева таилась глубокая горечь. Он словно слышал свои самые сокровенные мысли. Они звучали то ли в его голове, то ли наяву… Эффект получился невероятный. Брежнев поднял руку и провел ею по лицу, словно стирая что-то.

Голос напоминал о его тяжелых болезнях, в последние годы мешающих полностью отдаваться работе, позволяющих некоторым людям из окружения интриговать и искать только свою выгоду, забывая об интересах масс. Собственно, голос этот повторял то, о чем генеральный секретарь беседовал со своими близкими, никакого особого «внушения» в этих речах не было. Только просьба проявить больше решительности и воли.

– Пора, – тихо сказал Артур, прикоснувшись к моему локтю. – Вот-вот приедут сопровождающие. Сейчас начнется.

Я выключила планшет. Лес опять погрузился в тишину.

Мы бросились бежать не оглядываясь. Продирались сквозь мокрый подлесок, спотыкались о корни. И уже издалека, сквозь стук крови в висках, я услышала – сначала отдаленный, а потом нарастающий – гул автомобильных моторов и резкие тревожные сигналы. Голоса людей. Сопровождающие. Они нашли генерального секретаря. Ну и хорошо…

Мы добрались до конца леса, до своей машины, запрыгнули в салон. Артур, не включая фары, резко тронулся с места и погнал по темным проселочным дорогам прочь от этого места. Мы молчали.

* * *

В понедельник утром я собиралась в институт. Телефонный звонок прозвучал внезапно, когда я уже выходила из дома, и вызвал у меня что-то вроде судороги, охватившей все тело. Я схватила трубку дрожащей рукой и с трудом заставила себя произнести:

– Алло?

В ответ донеслось тяжелое прерывистое дыхание, а потом я услышала голос, который узнала бы из тысячи.

– Ты еще тут? – прошипела Валерия. – Думала, что я о вас с Артиком забыла, да?

Вот только ее сейчас не хватало!

– Валерия, что ты хочешь? – постаралась я произнести как можно спокойнее.

– Что хочу? Я хочу, чтобы вас тут не было! – Ее голос сорвался на визг, и по спине у меня пробежали мурашки. – Уматывайте! Вы думали, я шутки шучу?

– Ты говорила, что даешь нам время до Нового года! – вырвалось у меня.

– Слишком жирно для вас! – тяжело дыша, закричала Валерия. – Я передумала! Вы там совсем не чешетесь, добрые люди донесли про вас… Думаете, я забуду о своем обещании? Не-ет, если вы немедленно не исчезнете из города с Артиком, я вам устрою взбучку, всем о вас расскажу…

– Тебе не поверят, – сказала я. И подумала: как хорошо, что дома сейчас никого нет, – что было бы, если бы к телефону подошел кто-то из домашних?..

– Я все время думаю о вас. И мне плохо от этих мыслей. Они не дают мне покоя! – Она снова почти кричала. – Я завтра же начинаю войну против вас… Если ты со своим муженьком не уберешься сегодня вечером отсюда – вам конец! Всем про вас расскажу, во все инстанции письма напишу!

– Тебе не поверят, – осторожно повторила я.

– Но сомнения в головы людей я заронить-то смогу! – захохотала она. – За вами следить начнут, проверять…

Я вспомнила недавнюю ночь в лесу, и мне стало физически плохо. Я, продолжая держать телефонную трубку возле уха, прислонилась лбом к холодной стене в прихожей.

– Новый год в другом месте встретите, – продолжила Валерия уже торжествующим шепотом, но от этого мне стало еще страшнее. – Вы уедете. Завтра! Возьмете свои чемоданы, свои тетрадочки и исчезнете. Слышишь? Завтра к вечеру я проверю. У меня есть свои люди рядом с вами… Я не знаю, что сделаю, но вам это точно не понравится.

– Мы не успеем так быстро уехать, – желая выгадать время, попыталась я возразить.

– Успеете! – снова завопила Валерия, заставив меня инстинктивно отдернуть от уха трубку.

Я оцепенела на некоторое время, продолжая держать трубку в руке. До меня уже доносились короткие гудки, но я была не в силах пошевелиться. Валерия вышла из-под контроля. И это меня пугало сейчас больше всего на свете.

Что делать? Наверное, надо немедленно найти Артура, поговорить с ним, рассказать о новых требованиях Валерии. Объяснить ему, что она стала совсем неуправляемой! Но едва эта мысль возникла у меня, как я тут же напомнила себе, что может мне на это ответить Артур.

Скорее всего, он опять начнет меня успокаивать, что Валерии никто не поверит, что на ее доносы никто не обратит внимания: как будто делать серьезным людям нечего, только сумасшедших выслушивать…

Все так. Все так, Артур прав, я не должна нервничать из-за Валерии и чуть что начинать выплескивать на него свои страхи… Наверное, муж уже устал от меня, ему надоело постоянно увещевать меня и утешать.

Мы с Артуром стали чужими. Что ж, закономерно: он просил не давать повода для ревности, умолял о доверии, а я нарушила обещание, промолчала о том, что его однокурсник долгое время преследует меня, и, словно в плохом кино, угодила в глупую ситуацию – оказалась дома у Павла. Да еще и позволила Павлу себя обнять.

Я мельком взглянула на себя в зеркало в прихожей – бледное лицо, растерянные, испуганные глаза… Бр-р, какая я противная.

Я дрожащими пальцами застегнула пуговицы на пальто и вышла из дома. Поехала в институт, как и собиралась.

В метро я чуть не пропустила свою остановку; в аудитории сидела, тупо уставившись в конспект, а буквы расплывались передо мной. Весь день прошел как в тумане. Лекции, разговоры однокурсников – все происходящее доносилось словно сквозь вату, не достигая сознания. Что страшнее – угрозы мстительной Валерии или молчание любимого человека? Ответа я не находила, и с каждым часом мне становилось только тяжелее. Неизвестность давила на меня, в голову лезли дурные предчувствия. Самое печальное заключалось в том, что я теперь не могла искать утешения у Артура.

Когда после последней пары я, совсем разбитая, вышла из института, передо мной опять возник Борис.

Он ждал меня на улице, у самого входа, и с первого взгляда было ясно: случилось что-то из ряда вон выходящее. Он стоял, понуро ковыряя ботинком асфальт, руки засунул в карманы дорогой, но помятой дубленки. Приблизившись, я разглядела его лицо – не просто уставшее, а какое-то измученное.

– Алена, привет. – Его голос был низким, безжизненным, лишенным всяких эмоций. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Я слушаю, – остановилась я, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

– С Валерией покончено. – Он произнес это так, будто констатировал смерть. – Окончательно. Она больше не будет за мной бегать, не будет мне звонить. И вообще никому не позвонит.

– Что? – растерялась я. Промелькнула дикая мысль: неужели он ее действительно убил?

Борис поднял на меня тяжелый взгляд:

– Вчера встретил ее, попытался с ней поговорить. Но она была невменяема. Требовала, чтобы я «наказал» вас. Тебя и Артура. Угрожала, что пойдет и расскажет «кому следует» – все свои бредовые подозрения о тебе. – Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. – Она перешла все границы. Для нее больше не существует никаких правил.

Я молчала, застыв, боясь пропустить хоть слово. Внутри меня все сжалось.

– Я понял, что слова и уговоры бесполезны. Что она не остановится ни перед чем. – Борис опять выдержал паузу, и в его взгляде внезапно появилась непривычная твердость. – Поэтому я этим утром пошел к главврачу той самой больницы, где она уже лежала. У моего отца с ним, с доктором, ну… есть определенные договоренности. Я все объяснил главврачу, рассказал о поведении Валерии, об угрозах, о том потоке бреда, что от нее исходит… О том, что она опасна для себя и для окружающих. Особенно после того случая, когда она уже ранила милиционера. А сейчас у нее вроде как опять обострение, я так понял.

В голосе Бориса определенно звучали какие-то новые нотки. Металлические?

– И что же? – растерянно спросила я.

– Главврач все понял. Сейчас Валерию забрали на скорой. На этот раз надолго. Очень надолго.

Я невольно передернула плечами:

– Ты отправил ее в психушку?

– Я защитил нас всех! – исступленно воскликнул Борис. – Себя, своих родителей. Вас с Артуром! Другого выхода не было. Она сама мне его не оставила. Она реально сошла с ума.

– Она тебя не простит, – зачем-то сказала я.

– Да и наплевать. Зато там ей помогут. А вдруг она опять попытается кого-то зарезать? Так ее хотя бы изолируют от людей. Это лучше, чем если она окажется в тюрьме. – Он посмотрел на меня тяжелым, но ликующим взглядом. – Скажи Артуру, что он был прав. На все сто. И что я понял его!

Он развернулся, чтобы уйти.

– Борис, – окликнула я его. – А ведь она выйдет когда-нибудь.

Он повернулся.

– К тому моменту, – произнес он тихо, но очень четко, – я уже и думать о ней забуду.

За короткое время он словно превратился из влюбленного мальчика в жесткого, прагматичного мужчину.

Я стояла и думала о том, что моя война с Валерией, возможно, на этом закончилась. Но какой ценой?

В памяти вдруг всплыли строчки из песни Владимира Высоцкого о буднях Канатчиковой дачи (она же психиатрическая больница им. Кащенко): «Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, вся Канатчикова дача к телевизору рвалась…» Минутку… В советской психушке семидесятых годов имелся телевизор? А та забавная и совсем не страшная больница, куда попал Шурик из «Кавказской пленницы»? А то серьезное заведение, где обстоятельно и вполне благожелательно лечили Ивана Бездомного в «Мастере и Маргарите»?

Была ли так жестока советская психиатрия на самом деле или ее специально стали демонизировать во времена перестройки (когда было принято яростно обличать все свое)? Можно ли назвать советскую медицину карательной или проблема заключалась в том, что раньше вообще не было принято нянчиться с пациентами, и не только у нас, судя по зарубежным лентам тех лет, что, конечно, большой минус?

Медицина во всем мире прошла долгий путь, прежде чем к пациенту стали относиться с нежностью.

Но что касается именно психиатрии прошлого, то, например, за рубежом много лет была распространена процедура лоботомии. И ее тягостные последствия были как раз показаны в фильме «Пролетая над гнездом кукушки».

Так вот, в СССР эта операция была запрещена как бесчеловечная.

Спустя десятилетия маятник качнется в другую сторону, психически больных людей уже никто не сможет принудить к лечению.

Я вспомнила сводки новостей из двадцать первого века: «Психически неуравновешенный мужчина устроил стрельбу в торговом центре»; «Женщина с шизофренией выбросила детей из окна».

В моем будущем опасные больные станут практически неприкосновенными до тех пор, пока не случится трагедия.

…Я отправлялась в прошлое, чтобы исправить сделанные когда-то ошибки, а в результате запускала совершенно новую последовательность событий. Я меняла будущее.

Я спасла соседку, ту девчонку, Милу Баранову, от смерти на пожаре, ее мать Полину – от черного отчаяния, вызванного гибелью дочери. Я не дала угнать самолет, и пассажиры с экипажем, включая отважную стюардессу Надю, остались живы. Маньяка Землекопа и похитителя икон Раскольникова поймали тоже благодаря мне.

А сейчас я, получается, спасла и Бориса от гибели.

Ведь что я знала о его будущем.

Они с Валерией поженятся. Он сделает неплохую карьеру во время перестройки, у него внезапно найдутся деньги на открытие своего дела. Борис станет изготовлять джинсы-варенки и продавать их, превратившись в начале девяностых в довольно крупного предпринимателя.

В те темные времена криминал станет видимым, он перестанет прятаться, как те жуки под камнем. Бандиты вылезут на поверхность и начнут искать, чем бы поживиться, они перестанут бояться солнца. Борис будет вынужден платить дань рэкетирам, что приведет в ярость Валерию. Не желая расставаться с деньгами, она затеет с рэкетирами войну, и в ходе бандитских разборок Бориса убьют.

В девяностые годы Валерия сама станет криминальным авторитетом, настоящей атаманшей – как в том самом детском мультфильме… Превратившись в бандитку, она ловко впишется в новую реальность. Сумеет кого-то разорить, а кого-то, судя по всему, она просто уберет со своего пути, не гнушаясь даже убийством. Нахапает денег и, выбрав удобный момент, сбежит из страны. Под старость прекрасно устроится где-то в районе Майами в собственном уютном особняке.

Отправляясь в прошлое, я полагала, что моя цель – спасти Артура, не дав Борису убить его. Я и не подозревала, что на самом деле нож в сердце Артуру воткнет Валерия. Борис был ни при чем. Но, вмешавшись, я своим присутствием изменила не только ход времени, но и самих людей.

И вот главный парадокс: спасая Артура, я невольно спасла и Бориса. Освобожденный от токсичного влияния Валерии (как сказали бы в моем времени), Борис, этот маменькин сынок, легко попадающий под чужое влияние, сейчас внезапно обрел то, чего у него никогда не было, – собственную волю.

Получается, я не только переписала дату его смерти, но и изменила его характер – ведь Борис оказался способен на поступок. А это еще какой поступок – спасая себя и окружающих, отправить свою возлюбленную в сумасшедший дом.

Но что еще я изменила в прошлом?

Только теперь стало понятным, что я изменила и Валерию. Раньше Валерия была… Ну кем она была? Фам фаталь. Ее жестокость была импульсивной, почти животной: этакая рыжая бестия, которая колотится в роковых страстях, а ее оружие – интриги и наглость. Она убила Артура в прежней жизни случайно.

Но когда она в очередной раз выйдет из психушки, может еще сильнее озлобиться и превратиться в настоящего головореза. Она же потом, в девяностые, начнет не просто грабить и убивать ради денег, она… Даже страшно представить, на что она станет тогда способна. И какова будет сила ее ненависти ко мне!

Возможно, я породила новую версию Валерии, чьи жертвы будут куда многочисленнее и чьи методы – куда изощреннее? Она с подобным бэкграундом в девяностые превратится в настоящее чудовище.

Если не получится «отменить» девяностые – то мне придется что-то делать с Валерией. Ведь из-за нее у меня случилось горе… А когда она окажется на свободе, опасность будет грозить всей моей семье – и мне в первую очередь. И что тогда? Самой на время превратиться в монстра, чтобы уничтожить Валерию уже окончательно?

Нет, моя война с Валерией не закончилась. Она только началась.

Если мое противостояние с Валерией было временно поставлено на паузу (затишье перед бурей!), то в случае с Ниной дела обстояли иначе.

Между нами уже давно тянулась самая настоящая холодная война, скрытая от посторонних глаз.

Нина вела себя со мной вызывающе и вместе с тем хитро, она не нарушала правил просто так, на глазах у всех. Нет, ее тактика была, что называется, точечной, рассчитанной исключительно на меня. И применяла ее она в те моменты, когда я появлялась во дворе без сопровождения, одна.

Нина гуляла с Гердой на поводке, вежливо кивая соседям, хотя Герду опасались: молодые матери с колясками объезжали их парочку подальше, а дети боязливо сторонились, когда Нина проходила мимо с гордым видом цирковой дрессировщицы.

Раньше Нине делали замечания старушки, сидевшие на лавочке во дворе, – когда овчарка бегала по клумбе с цветами, – но с наступлением холодов Нина совсем расслабилась: цветы исчезли, старушки сидели по домам.

Нина откровенно пыталась меня напугать. Стоило мне только появиться в поле ее зрения, как происходило «чудо»: поводок будто случайно выскальзывал из ее руки – или же она с притворной рассеянностью отпускала его, чтобы «поправить шарфик». И в тот же миг Герда, будто понимая все с полуслова, делала рывок в мою сторону – не с целью напасть, а чтобы преградить дорогу и заставить меня замереть. Признаюсь, было жутко ощущать на себе тяжелый умный взгляд овчарки и слышать низкое предупреждающее рычание при малейшей попытке пошевелиться.

Я была вынуждена довольно долго находиться в такой замершей позиции, поскольку Нина не спешила прийти мне на помощь. Лишь спустя какое-то время она «спохватывалась».

– Ой, прости, Алена! – кричала тогда Нина извиняющимся тоном, нарочито медленно приближаясь. – Совсем от рук отбилась Гердочка, не удержишь! Умная очень, все команды выполняет, но вот энергию ей куда девать?

Нина знала, что я не стану кричать и устраивать сцен, не побегу жаловаться Артуру или участковому – тем более что Никитин исчез, а нового представителя власти пока никто не видел.

Ей нравилось изводить меня, вызывая во мне молчаливое внутреннее напряжение. И она добилась своего…

Я ловила себя на том, что перед выходом из дома подолгу стою у окна, высматривая, не крадется ли по двору моя недоброжелательница с тенью-овчаркой. Мои перемещения по двору превратились в сложный квест с единственной целью – избежать встречи с Ниной и Гердой. И самое ужасное было в том, что со стороны ситуация выглядела вполне невинной.

Соседи, если бы заметили это противостояние, разве что пожали бы плечами: «Ну бывает, сорвалась собака, Нина же ловит». Они не видели застывшего в глазах моей бывшей одноклассницы злорадного торжества, того удовольствия, которое она получала, наблюдая за моим страхом. Нина проецировала на меня свою ненависть и агрессию через Герду, используя собаку как орудие, чтобы иметь возможность совершать то, что нельзя делать открыто.

И вот как я могла противостоять Нине? Пожаловаться Артуру? Попросить его сопровождать меня, встречать постоянно? Нет, ни за что… Гордость не позволяла мне сделать это. Кроме того, Артур выходил из дома раньше меня, а возвращался позже.

В очередной раз собираясь на лекции, я по привычке выглянула в окно. Двор был пуст: ни Нины, ни собаки.

Нина работала горничной в гостинице «Ленинградская», график – сутки через двое. Значит, сегодня ее смена. Решив, что опасность миновала, я спокойно вышла из дома и направилась прямиком через двор к метро. И тут же услышала за спиной резкий отрывистый окрик:

– Лови, Герда!

Я обернулась. Из-за угла вылетел мяч, а за ним мощным мускулистым снарядом ринулась овчарка. Нина шла следом – не спеша, с довольной улыбкой наблюдая за броском своей питомицы.

И вдруг на пути Герды возник мой сосед, старик Усольцев. Откуда он тут взялся, я не поняла. Наверное, до этого сидел на лавочке, скрытый деревом, отдыхал. Каждый день, опираясь на палку, он совершал свой торопливый моцион вдоль дома и во дворе. Услышав голос Нины, старик внезапно и суетливо поднялся.

Герда, несясь за мячом на полной скорости, просто не успела заметить его. Она, пробегая мимо, боком задела старика. Совершенно случайно, просто он слишком резко вскочил и оказался у нее на пути. Усольцев вскрикнул, его палка выскользнула из рук, и он тяжело рухнул на утоптанную землю.

Хорошо еще, что не на асфальт, промелькнула у меня мысль, иначе последствия были бы печальнее.

Я бросилась к нему, забыв и про собаку, и про Нину.

– Дим Димыч! – присела я перед ним. Он лежал на боку, испуганно хватая ртом воздух, его глаза были мутными от шока и испуга. Я знала, как он боится овчарки.

Нина занервничала, торопливо засеменила к нам.

– Ну что вы, Дмитрий Дмитриевич, так неосторожно! – подходя, раздосадованно, плачущим голосом произнесла она. – Надо смотреть по сторонам. Герда, сидеть!

Овчарка послушно села неподалеку, не сводя с хозяйки преданного взгляда.

– Алена, помоги… – Усольцев протянул мне руку.

Я стала помогать ему подняться, но он все заваливался на бок.

– Тихо, тихо, все хорошо, – бормотала я, поддерживая его под локоть и чувствуя, как быстро и громко бьется его сердце под драповым пальто. – Вы ушиблись?

– Ничего… – Он закашлялся. – Ногу, кажется, подвернул… А, нет, вроде цела, могу на нее наступать.

В этот момент из-за угла появился милиционер – невысокий, полноватый, с широкими губами, с папкой под мышкой. Он направлялся прямо к нам. Должно быть, он видел все: как я поднимаю старика, испуг Нины и собаку рядом.

Милиционер быстро подошел, помог мне окончательно поставить Усольцева на ноги; его хватка при этом была уверенной и бережной.

– Все в порядке, гражданин? Можете стоять? – Голос милиционера был спокоен и строг.

– Кажется, да… – пробормотал Усольцев, опираясь на нас обоих, и посмотрел на свою упавшую палку.

Милиционер поднял ее и вложил в дрожащую руку Усольцева. Потом повернулся к Нине. Его лицо было абсолютно непроницаемым, когда он представился:

– Капитан милиции Голышев, участковый. Ваша собака?

– Она не виновата! – тут же выпалила Нина. – Он сам ей под ноги бросился, у стариков ведь реакция замедленная…

– Стоп, так это из-за вас дедушка упал? – холодно заключил Голышев. – Гражданочка, а правила выгула в населенном пункте вам знакомы? Почему не в специально отведенном месте? А где поводок, намордник? Где они?

– Я же только что вышла! Еще не успела до площадки дойти! – Голос Нины зазвучал пронзительно.

– Площадка находится в противоположном направлении – как вы могли оказаться здесь, во дворе? Фамилия ваша? – быстро спросил участковый.

Нина назвала – с неприязнью, неохотно.

– А у меня на вас жалоба как раз. – Голышев потряс папкой.

– Ты? Это ты на меня донесла?! – Нина посмотрела на меня блестящими от слез глазами.

– Не я. Но ты на меня специально Герду натравливаешь, – вспыхнула я.

– Специально? – переспросил Голышев, и его взгляд стал еще острее. – Приму к сведению. А вообще, гражданочка, – повернулся он к Нине, – это общественное место, где находятся дети и пожилые люди. – Затем капитан Голышев смерил Герду оценивающим профессиональным взглядом. Собака под этим взглядом насторожилась, но не зарычала, словно чувствуя его несомненный авторитет. – И жаль наблюдать такое… Перед нами немецкая овчарка, серьезная служебная порода… Видно же: животное умное, преданное, с отличными данными! Такие собаки должны не по дворам шляться, пугая стариков, а служить в милиции – искать следы преступников, помогать их обезвреживать, спасать людей. А здесь, – он уже с явным отвращением смотрел на Нину, – животное используется как орудие для запугивания соседей.

– Люди врут, – возмущенно произнесла Нина.

Участковый достал из папки ручку, какой-то бланк и принялся заполнять его.

– Итак… На основании систематических нарушений и произошедшего только что инцидента я составляю протокол и заявляю о необходимости изъять животное. Вы, гражданочка, должны доставить собаку вот по этому адресу… Доставить самостоятельно, в течение двадцати четырех часов, или к вам будут применены меры принуждения.

– Чего? – дрожащими губами пролепетала Нина. – Это что… Вы хотите отнять у меня Герду? Вы не имеете права!

– Имею, – хладнокровно произнес Голышев.

– Не имеете! Я не позволю! – заорала Нина, отчего Герда вскочила и зарычала на Голышева, собираясь броситься на него. – Сидеть! – взвизгнула Нина, схватив Герду за ошейник. Она с трудом удерживала собаку.

Хлопнула подъездная дверь, во двор выбежала Полина Баранова в накинутом на плечи пальто, с бигуди на голове.

– Эдуард Петрович, это я вас вызвала… – тяжело дыша, сказала она. – Смотрю в окно – опять Нинка круги по двору наматывает… Сказали же ей: гуляй на собачьей площадке, тут дети…

– Нет тут никаких детей, – нервно возразила Нина.

– Вот потому и нет, что боятся выходить! Я все видела, между прочим, – как твоя Герда сейчас Усольцева с ног свалила… И это счастье, что он не переломался. А если бы шейку бедра сломал, а?

– Так это вы на меня кляузу написали? – кисло спросила Нина.

– Я, кто ж… Я и написала жалобу! – подбоченилась Полина Баранова.

– Из-за вас у меня Герду отнимают, слышали? – насупилась Нина.

Но Полина Баранова ничуть не смутилась:

– А и пусть отнимают, это хорошо – ты с ней управиться не можешь, на днях Ластикова она облаяла, чуть не покусала его, он алкаш, да, но он злой и дурак, собаку отравить грозился… Хорошо ли? Да мы твою Герду сейчас спасаем, дуреха! Спасаем от тебя самой!

Меня вдруг пронзило воспоминание уже из того будущего, которое я покинула. Нечто подобное случилось в соседнем доме во времена пандемии ковида. Один из соседей содержал змей, причем он испытывал страсть к экзотическим и ядовитым змеям: кобрам, эфам, гадюкам… И так бы и держал их, пока одна кобра не выползла в подъезд. Вот тогда жильцы и написали на него коллективную жалобу. Помню, как он стоял во дворе, недовольный и злой, а сотрудники в спецкостюмах аккуратно выносили из его квартиры террариумы. Эпохи меняются, а безответственных хозяев почему-то всегда наказывают одинаково.

– Распишитесь. – Тем временем Голышев сунул Нине под нос лист. Она дрожащей рукой, не глядя, вывела там закорючку. Голышев отделил второй экземпляр, что лежал под копиркой, и отдал его Нине.

– Это произвол… – плачущим голосом прошептала Нина. – Я буду жаловаться!

– Жалуйтесь. А Герда будет служить людям, а не соседей пугать, гражданочка, – сухо произнес Голышев, обращаясь к Нине. – Давайте я вас до квартиры провожу, дедушка, – предложил участковый уже Усольцеву, взял старика под руку. Кивнул мне и Барановой на прощание и удалился вместе со стариком.

Баранова, смерив Нину строгим взглядом, тоже немедленно ушла.

Мы с Ниной, все еще вцепившейся в ошейник Герды, остались одни во дворе.

Лицо Нины было искажено гримасой такой неприкрытой ненависти, что я невольно похолодела.

– Довольна? – Ее голос был низким, сиплым от ярости. Она топнула ногой. – Добилась своего? Герду заберут! Теперь радуешься?

Герда зарычала на меня. Она все понимала! Ей опять передалась ненависть Нины ко мне.

– Нина, здесь не место и не время для выяснения отношений, – тихо, но твердо сказала я, стараясь не выдать своего испуга.

– А когда место? А когда время? – Она неестественно рассмеялась. – Ведь ты исподтишка, по-крысиному продолжаешь гадить мне. Ты всю мою жизнь испоганила! Сначала Лену у меня пыталась отнять, настраивала ее против меня! Мы с ней дружили с первого класса, а ты своими сплетнями и интригами чуть нашу дружбу не разрушила! А теперь и вовсе Герду отняла!

– Так ты признаешься, что ты нарочно меня пугала? – не выдержала я.

– Нет! – Она резко выдохнула, вращая глазами. – Это ты во всем виновата! Ты всем рассказываешь, какая я плохая, а сама… Я знаю, что ты про меня говоришь! А у меня сердце пошаливает, мне покой нужен, а не какие-то стрессы! А ты сознательно, назло, создаешь мне эти стрессы! Мне нельзя нервничать! Ты понимаешь? Мне нельзя!

– Никто тебе не мешает жить спокойно, – сказала я, чувствуя, как нарастает усталость. – Если бы ты просто гуляла с собакой на поводке, как все, на специальной площадке за домом, ничего бы не случилось.

– Ах, вот как? То есть это я во всем виновата? – Ее глаза широко раскрылись от изумления. – Меня лишили единственной защиты, отняли мою бедную Герду, я теперь одна, больная, осталась против всего мира, а ты еще и утверждаешь, что я во всем виновата? Да ты просто…

Она сделала шаг ближе, так, что я почувствовала запах ее духов – тяжелых и сладких, явно импортных. Ее голос вдруг снизился до шепота, предназначенного только для моих ушей:

– Я, например, прекрасно помню одну странную ночь. Которую лично наблюдала не так давно на кладбище… Темно, ни души. И вижу интересную картину… Как вы затеяли что-то. Ты с твоим гениальным мужем и нашим бывшим участковым, Никитиным. А тот веселый такой, будто на курорт в Сочи собрался. И потом… он просто исчез. Испарился из склепа! Один китель остался. И все теперь думают, что его в Яузе утопили, но я-то знаю правду… Как вы с Артуром меня потом запугивали на мосту, а?!

Кровь отхлынула от моего лица.

Нина, видя мой ужас, сладострастно улыбнулась:

– Вы, Дельмасы, шантажисты. Что ты, что муженек твой. Но вас и без меня скоро разоблачат. – Она отступила на шаг, наслаждаясь произведенным эффектом. – Тебе еще отольются мои слезы!

С этими словами она резко развернулась и быстрыми, нервными шагами направилась к своему подъезду, грубо таща за собой Герду.

Я замерла посреди двора, прижимая руки к груди. Кажется, я не только Валерию, но еще и Нину умудрилась превратить в чудовище? Смертельно опасное, знающее обо мне слишком много…

* * *

До Нового года оставалось совсем немного. Мы с Артуром уже давно жили как соседи по коммуналке, которых объединяла лишь общая жилплощадь. Мы не ссорились открыто, изредка даже говорили друг с другом.

Без дела сидеть было невыносимо, и я, спасаясь от тягостных мыслей, писала повесть о прибытии инопланетян на землю – самозабвенно, быстро и даже не особо задумываясь, словно под чью-то диктовку. Писала без помощи нейросетей, в тетрадь, от руки, устроившись в любимом кресле. Артур тоже не отрывался от своих расчетов, сидя за своим столом.

Иногда я ловила на себе отстраненный взгляд Артура и понимала: прежних отношений нам уже не вернуть. Но однажды я не выдержала:

– Артур…

Артур немедленно повернулся и поднял на меня вопрошающий взгляд.

– Мне любопытно: сколько это будет продолжаться? – нетерпеливо спросила я.

– Что – это? – спросил он.

– Ну вот это, это… – Я помахала пальцами в воздухе, пытаясь обозначить возникший между нами холод.

– Тебя что-то не устраивает? – Артур склонил голову, и на его виске забилась голубая жилка.

– Да, – решительно произнесла я. – Операцию по изменению времени и хода событий мы с тобой уже успешно провернули. Значит, нас больше ничего не связывает, давай разводиться теперь. Останемся друзьями, само собой: у нас есть то, что мы не сможем поделить. Я о планшете… планшетах. Хотя почему нет, поделим их – мне тот, что попроще, тебе последнюю модель, – тут же оговорилась я. – Разведемся и все поделим, да. Мне тяжело с тобой рядом.

– Ты серьезно? – Голос его дрогнул. – Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я наслаждаюсь тем, что каждую ночь лежу и смотрю в потолок, представляя, как он к тебе прикасается?

– Он – это Павел? Или Никитин?

Артур сжал губы, отвернулся. Потом, видимо, преодолев себя, посмотрел на меня холодно и заговорил:

– Я нормальный человек, я не собираюсь всю жизнь тебя казнить за Никитина. Я о Павле сейчас.

– Но ты же знаешь, что между нами ничего не было, что он обычный провокатор! – разозлилась я. – Он подставил меня.

– Как могла ты, такая умная, такая проницательная, повестись на эту дешевую уловку?! Даже на секунду допустить, что я могу использовать тебя, свою жену, как разменную монету в карьерной игре! – Муж мой помолчал, его ноздри раздувались.

– Стоп… – ошалело произнесла я. – Так ты решил, будто я думаю, что это ты специально отправил меня к Павлу?! Что через мою… э-э… благосклонность разрешится ситуация с твоим проектом? Что если я буду ласкова с Павлом, он повлияет на своего дядю, академика Забуцкого?!

Артур дернулся, словно от удара током, и произнес мрачно:

– Так… Давай поговорим откровенно. Что тогда произошло?

– Хорошо, давай поговорим, – согласилась я. – Павел в тот день подкараулил меня после занятий и сказал, что это ты попросил его встретить меня. Чтобы мы вместе с ним пошли к нему и отметили его день рождения. Он убедил меня, что ты будешь там.

– И ты ему поверила? – прищурился Артур.

– Нет, – ответила я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. – Я и не собиралась с ним куда-то идти. Но потом вспомнила, что у него дядя и твоя работа…

– Алена! – шепотом заорал Артур, схватившись за голову. – Ты себя сейчас слышишь?! Ты пошла к этому прохвосту Павлику, надеясь через него повлиять на его дядю?

– Да, я понимаю, как дико это теперь звучит, – нехотя согласилась я. – Но как там оказался ты?

Артур ответил:

– Павел подошел ко мне в институте в обед, пригласил нас с тобой в гости. Я ответил: не получится. А вечером, когда ты не пришла домой… у меня в голове будто щелкнуло. Я поймал такси, рванул на Арбат. Дверь в его квартиру была приоткрыта. Словно для меня. Ну так и вышло: ты оказалась там. С ним, с Павликом. – Артур усмехнулся, помолчал. – Я видел, как он обнимает тебя. Видел, как ты отстранялась. Я знаю, что ты не хотела этого. Но то, что ты пошла туда, – это… это просто убивает меня. Почему ты пошла с ним?

– Я же говорю: я подумала о Забуцком, о том, что нельзя ссориться с Павлом, пока его дядя решает судьбу твоего проекта. Я испугалась за тебя, за твою работу, – с тоской пробормотала я.

– Алена, я не собираюсь спасать работу ценой семьи. – Артур тяжело вздохнул.

– Павел сказал, что любит меня, – выдохнула я.

– Возможно. Для таких, как он, любовь – самая опасная и разрушительная игра. И потому – самая притягательная. – Артур энергично кивнул, будто подтверждая собственную мысль.

– А еще Павел ждал меня каждый день на Тверском бульваре, – не выдержала, опять призналась я. – Я к нему не подходила… Но все время думала, что он меня ждет там.

Артур вздрогнул, у него даже рот приоткрылся от неожиданности. Потом спросил:

– Ты скрывала это от меня? И сколько времени это тянулось?

– Не помню… – пожала я плечами. – С октября, наверное.

– С октября?! – Артур резко вскочил, словно его подбросило, и рванулся к двери.

– Стой! – Я в ту же секунду вцепилась в его рукав. – Ты куда?

– Куда? К Павлу, куда. Надо же с ним наконец объясниться, – сквозь зубы произнес Артур.

– Не надо! Выясняй отношения со мной, это я во всем виновата!

– Ты его так отчаянно защищаешь… – Артур вдруг беззвучно засмеялся. Оттолкнул мою руку, тяжело опустился на кровать.

– Мне плевать на него, – решительно произнесла я. – Я просто не хотела тебя тревожить. Не хотела ваших мужских разборок. Знаешь, там, в моем времени, не принято все проблемы перекладывать на мужа. Женщины привыкли решать свои вопросы самостоятельно.

– А мы не в будущем, мы все еще торчим в 1979 году, – усмехнулся Артур. – Алена… Вообще-то, мы с тобой меняем ход истории. Мы рискуем всем каждый день. Нас могут вычислить и просто стереть из времени, за которое мы так бьемся… А ты испугалась «мужских разборок»? Ты – единственный человек, которому я доверял безраздельно, и ты пошла на поводу у проходимца и скрыла это от меня. Ты мне не доверилась!

– И что? Ты собираешься набить морду Павлу? Ничем хорошим такое не закончится… Тебя могут посадить. И вообще, у него дядя – всесильный Забуцкий! – ехидно напомнила я. – Я хотела помочь тебе! Он говорил про дядю, про твой проект… Я думала о нас!

Артур медленно покачал головой:

– Нет. Думая о «нас», ты пришла бы ко мне. И мы бы вместе придумали, как поставить этого пустозвона на место. Ты же решила, что справишься одна. И проиграла. А наши с тобой «общие» интересы оказались разменной монетой в твоей тайной игре с ним.

Он встал, подошел к окну. Спина его была прямая, плечи расправлены.

– Прости! – взмолилась я.

Но Артур покачал головой:

– Но я не стану бить ему морду, хотя очень хочется. Я не дам ему разрушить мою жизнь дальше, я не позволю ему загубить миссию, ради которой мы все это затеяли.

– Прости, прости, прости… – застонала я.

Артур словно не слышал меня, он нахмурился, потом произнес удивленно:

– А ведь Павел тот еще хитрец… Ты читала Чехова? Рассказ «Удав и кролик»? Там соблазнитель поджидает чужую жену на бульваре. О, ну и интриган… Мне кажется, Павел решил придумать нечто подобное…

Я вспомнила этот рассказ классика. Да, а ведь похожая ситуация!

– Возможно, – растерянно согласилась я. Потом добавила: – Павел действительно очень мощный манипулятор. Он играл нами обоими. Есть такие личности… из них обычно получаются блестящие аферисты. Знаешь, когда я покидала 2025 год, был просто бум мошенничеств, на уловки преступников попадались даже очень умные люди… Это сродни магии, такой дар. Или гипнозу.

– Ну давай, давай, возвеличивай нашего Павлушу, делай из него гения, Вольфа Мессинга… – фыркнул муж мой. Затем он сел за стол и как ни в чем не бывало вновь углубился в свои расчеты: листал книги, что-то записывал в тетрадь.

– Я тебя люблю, – сказала я.

– И я тебя люблю, – не оглядываясь, бросил Артур. Потом добавил: – Но что-то сломалось. Безвозвратно.

– Ты имеешь в виду наши отношения? Они окончательно сломались, по-твоему? – растерялась я.

– Окончательно, – сухо ответил муж мой.

Некоторое время я обдумывала сложившуюся ситуацию. Я злилась. Ну какая нелепая ссора! Или мы с Артуром изначально не были парой?

– Если так, то нам надо развестись, – мрачно заявила я.

– Давай разведемся, – не оглядываясь, кивнул он. – Только не станем портить родителям Новый год, ладно? В начале января подадим заявление.

– Ладно, – холодно ответила я. И от этой легкости, с которой Артур согласился, внутри меня все оборвалось.

* * *

В комнате Галочки на этот раз пахло чем-то новым, непривычно горьковатым и одновременно приторно-сладким. Сама она, без бигуди, с аккуратно уложенными волосами, сияла.

– Аленка, заходи, заходи! – Она буквально втянула меня в прихожую, волнуясь и суетливо кружась вокруг меня. – Ты только представь, я вчера получила в нашей конторе продуктовый набор, а там – вот, нюхай! – Она поднесла к моему носу жестяную банку с коричневым порошком. – Настоящий растворимый кофе! Напиток будущего! Я с утра уже две чашки выпила. Сейчас и тебе сделаю!

Я улыбнулась. Ее детская радость была заразительна. Пока машинистка хлопотала у стола, я заметила на вешалке мужскую кепку. «Значит, Подзоров стал чувствовать себя здесь совсем как дома», – мелькнуло у меня в голове.

– Подзоров был, – тут же подтвердила Галочка, ловя мой взгляд. – Принес роман «У последней черты» Валентина Пикуля… Публикации из «Нашего современника». Подзоров сделал из журналов подшивку, переплел – как настоящая книга получилась! Все с ума сходят из-за этого романа, да и из-за самого Пикуля… Подзоров говорит, у них на работе чуть не подрались, споря: гений тот или графоман. А еще я слышала… – Галочка привычно понизила голос, – что Пикуля после этой публикации избили. Ему угрожают теперь постоянно. Некоторые до сих пор за царя жизнь готовы отдать… Так что писатель пострадал за искусство! – произнесла она дрожащим голосом и для убедительности подняла указательный палец.

Я вспомнила: да, был такой скандальный роман Пикуля «Нечистая сила», о Распутине и царской семье[9]. Сейчас, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, среди советских читателей гуляет только урезанная цензурой версия романа – та, что называется «У последней черты».

Помнится, в этот период на похожую тему режиссер Элем Климов снял фильм «Агония». Но «Агония» еще лежит на полке, ждет своего часа, в широкий прокат этот фильм выйдет только в середине восьмидесятых.

Это было время, когда всех будоражила царская тема, хотя, наверное, она никогда и не переставала волновать людей. В моем времени бурно обсуждали фильм о романе балерины Матильды Кшесинской и последнего царя, а в соцсетях шли битвы о значении его фигуры в истории страны.

– Работу принесла? – спросила Галочка, вручая мне чашку с кофе. – Ой, только не говори, что ничего нет! Мне твоя предыдущая повесть так понравилась, я до сих пор под впечатлением!

Я протянула ей тетрадь. Галочка, не дожидаясь, пока я устроюсь с чашкой за столом, уткнулась в первую страницу. Углубилась в чтение, листая рукопись, забыв и про меня, и про кофе. Не сразу оторвалась, едва сдерживая эмоции.

– Нет, Алена, ты не понимаешь! Это же гениально в своей простоте! – Галочка отложила рукопись, сняла очки и уставилась на меня горящими глазами, словно видя во мне не просто знакомую, а посланца из иного мира. – Эти твои пришельцы с другой планеты… Что это, аллегория? Или прямолинейная сатира на «загнивающий Запад»? Нет! Ты ведь о другом! Ты о самой природе разума!

Она вскочила и принялась беспокойно расхаживать по комнате, жестикулируя и цитируя наизусть отрывки из моей повести.

– Ты пишешь, что их принцип таков: «Душа – непрактичная субстанция, атавизм». Но это ведь не просто про деньги! Это диагноз! Это тупиковая ветвь эволюции, где любая эмоция, любая этика – лишь помеха на пути к эффективности. Пришельцы не злые, они слишком рациональные. Горе от ума! И в этом их чудовищность! Прямо как у Стругацких в «Улитке на склоне» – та же бесчеловечная логика, которая уничтожает все живое!

Она резко остановилась напротив, опершись руками о стол.

– А наш строй… Ой, не смейся, но у меня аж мурашки по коже. Ты ведь не про наш конкретный социализм пишешь, правда? Ты пишешь про идею! Про гипотезу! Что только в обществе, где человек не продается и не покупается, возможен тот самый «чистый» контакт. Контакт без условий, без корысти, на котором и должны держаться связи внеземных цивилизаций! Ты показываешь, что наш гуманизм – это не слабость, а следующий эволюционный шаг. Та самая «пассионарность», о которой говорят! Они, пришельцы, с их мертвым расчетом, просто не дотягивают до этой ступени. Они прошлое цивилизации, пусть и обладают блестящими технологиями.

Галочка снова села, понизив голос до доверительного шепота:

– Знаешь, о чем я подумала? Ты словно Прогрессор[10]. Только не в диком мире, а здесь, среди нас. Ты смотришь на нас со стороны и через свои тексты намекаешь нам на существование высоких истин. Заставляешь задуматься, кто мы и куда идем. Эта твоя повесть – она ведь не про инопланетян, она про нас, да? Про ту развилку на нашей дороге жизни, у которой мы стоим, думая, куда нам идти дальше? Ты знаешь, когда я тебя перепечатываю, у меня каждый раз чувство, будто я причастна к чему-то очень важному. Словно я вот так, стуча по клавишам пишущей машинки, помогаю передать некое послание человечеству.

Она умолкла, смотря на меня с немым вопросом, с восхищением, с почтительным страхом.

Я лишь сдержанно кивнула, отпив из чашки. Вкус растворимого кофе неожиданно напомнил о спорах в моем будущем. Некоторые граждане в двадцать первом веке свято верили, будто в СССР настоящий кофе было не купить. Считали его жутким дефицитом.

Не совсем верное утверждение.

У мамы (теперь мамы Лены-прошлой) была ручная кофемолка, тяжелая, деревянная, с резной ручкой. Для мамы, вечно боровшейся с низким давлением, это был не предмет роскоши, а жизненная необходимость. Зерна обычно продавались в бакалейном отделе магазина – маслянистые, пахнущие дальними странами, чужим солнцем. Зерна мололи там же, где и продавали на развес.

Но мама сама с энтузиазмом крутила ручку кофемолки, и комната наполнялась волшебным ароматом свежемолотого кофе. Считалось, что от такого ручного помола он особенно вкусен.

А еще мы с однокурсниками недавно заходили в гастроном на Лубянке, там был отдел быстрого питания – кафе-автомат: в стенке за стеклом ездили «лифты» с кофе и бутербродами – с докторской колбасой, еще с сыром… Бросишь монетку, и «лифт» опустит порцию – бутербродик лежит на блюдечке, рядом кружка, в которой кофе с молоком. Это было чудо, словно явившееся из фантастического будущего.

Словом, в эти времена кофе в зернах не являлся особым дефицитом, впрочем как и молотый, его продавали в коробках красного или зеленого цвета.

А вот растворимый кофе – да, являлся еще каким дефицитом. Его было не найти. Иногда его «выбрасывали» на прилавки магазинов (и стремительно сметали с них), но чаще растворимый кофе «доставали». Или выдавали на предприятиях в продуктовых заказах.

Кстати, у этого растворимого кофе имелся вкус. И запах – настоящий, горьковатый, с едва уловимым оттенком корицы, без привкуса жженой пластмассы. Его делали из настоящих кофейных зерен, пусть и не самого высшего сорта, а не из отходов производства, как в будущем. Парадокс, над которым я могла бы смеяться, если бы не было так грустно: даже суррогат из семидесятых был честнее и вкуснее, чем то, что продавалось в моем «продвинутом» будущем.

Мне вспомнились язвительные комментарии из моего времени, где люди спорили о СССР: «Зачем они помогали Африке, если в стране даже кофе не было?» А ведь именно из той самой Африки и Азии еще, которым СССР помогал, и везли эти самые зерна. Бартер, товарооборот. Все логично и разумно.

Еще одно мое наблюдение: в СССР не было повсеместного культа кофе. Это в будущем, где каждый бариста считал себя творцом, а полки супермаркетов ломились от десятков сортов кофе, одинаково дорогих, – люди не могли жить без этого «имиджевого» напитка, они толпами слонялись по улицам со стаканчиками кофе в руках.

Здесь же, сейчас, в семидесятых, обычно пили чай, какао, напитки на основе цикория и ячменя (мой респект будущим адептам ЗОЖ), а настоящий кофе не являлся фетишем для многих и был любим лишь в узких кругах, как говорится, и то в основном в больших городах.

Кстати, молотый кофе стоил дешевле, чем растворимый.

А еще в эти времена продавался кофе и какао в банках – наподобие сгущенного молока…

Классическая сгущенка – густая, тягучая, плотная – фасовалась в жестяные консервные банки с голубыми бумажными этикетками. Этот продукт превратится в узнаваемый символ для многих поколений.

Было еще концентрированное молоко, которое тоже продавали в жестяных банках… В фильме «Курьер» (его снимут позже) есть эпизод о таком молоке, которое можно выпить через пробитую в банке дырочку.

Я смотрела на сияющую Галочку, смаковавшую свой «напиток будущего», и думала о том, как история обрастает мифами. Как легко потом, спустя десятилетия, вырвать факт из контекста и на его основе строить обвинения. «Не было кофе в СССР!» – будут убежденно твердить фанаты рафа, латте и правильного произношения слова «эспрессо».

А кофе был. И его аромат, густой и настоящий, даже из банки с растворимым порошком, навсегда останется для меня запахом этой эпохи – сложной, противоречивой, но живой и, как ни странно, в чем-то более честной, чем мое будущее, пропитанное химическими ароматизаторами.

Галочка тем временем не унималась, усердно расхваливая мою повесть.

Мне было одновременно смешно и горько: я писала почти что пародию на западные ценности, а Галочка нашла в ней шедевр философской мысли. Что ж, такова эта эпоха – с ее вечным поиском «месседжа» даже в очевидном…

– У меня уже уши горят от твоих похвал… А я ведь просто попыталась поразмышлять о том, что делает человека человеком, – сказала я, пряча улыбку.

– Именно! И получилось блестяще! – Галочка отхлебнула кофе и вдруг помрачнела, переключившись на новую тему. – В отличие от некоторых, у кого в голове одни черные мысли… Я Нину вчера видела.

Она посмотрела на меня поверх очков, оценивая реакцию. Я сделала равнодушное лицо.

– Ходит злая. Жалуется, что на работе ее затирают, что подружки подвели и что жизнь ее не удалась. – Галочка снисходительно вздохнула. – А на ней, смотрю, новая импортная кофточка. Парижский шик! Не от хорошей жизни, я понимаю, такие обновки? – с иронией усмехнулась машинистка.

Помолчав, она перешла к новой сплетне, понизив голос до конспиративного шепота.

– А про Валерию новость знаешь? – Галочка, отставив свою чашку с драгоценным напитком, опять наклонилась ко мне с видом заговорщика. – Ее, милая моя, в психушку упекли. Официально! И не просто так. В первый раз ее упекли, когда она на участкового нашего, Никитина, с ножом кинулась! Кричала тогда что-то бессвязное про «шпионку из будущего» и что она «всех разоблачит». Вроде ее подлечили, выпустили. И снова-здорово! Опять у нее сознание сместилось. Но в этот раз в психушку ее отправил Борис, ее ухажер! Видно, допекла она его своими выходками. Оформил все как положено – врачи осмотрели Валерию и написали: «Опасна для общества». Так что твоя недоброжелательница теперь за решеткой, но не тюремной, а больничной.

Я почувствовала холод. И как где-то глубоко внутри, в том самом месте, в животе, где когда-то зарождалась новая жизнь, а потом осталась пустота, что-то дрогнуло… Мое дитя, мое потерянное дитя…

– Так ей и надо, этой Валерии, – тихо и очень четко сказала я. В горле у меня стоял ком.

– Еще бы! – Галочка, видимо ожидавшая моих возражений, с облегчением выдохнула. – Я всегда говорила: она ненормальная. Про какую-то «шпионку из будущего» несла… Бред же! Кому такое в голову придет? А уж как она тебя тогда на землю швырнула… – Она запнулась, скользнув по мне быстрым, полным сочувствия взглядом. – Так что нечего даже думать о ней. Теперь она опять там, где ей самое место.

Я кивнула, глядя в темную жидкость на дне своей чашки. Вот ирония судьбы: попытки Валерии разоблачить меня обернулись против нее самой.

Галочка допила кофе, отставила чашку, и лицо ее посветлело:

– А у меня, Алена, скоро жизнь наладится. Представляешь, Подзоров… – она кокетливо потупилась, поправляя складки на своем халате, – прямо вот сказал: «После Нового года все окончательно решится. Уйду к тебе». Жена, говорит, все поняла, отпускает его, им осталось только формальности уладить.

Я посмотрела на ее сияющее лицо, а затем мой взгляд сам собой скользнул дальше. У стены на стуле аккуратно висели мужские брюки, тщательно отглаженные и аккуратно сложенные.

– Пуговицу ему на брюки пришила, – снова заметила мой взгляд Галочка. – Женушка его слишком занята большими делами, ремонтом… О муже забыла, Подзоров в рваных штанах ходил.

Я в очередной раз вспомнила о фильме «Осенний марафон», который уже совсем скоро выйдет на экраны.

И промолчала. В конце концов, эти брюки на стуле были для Галочки весомым доказательством привязанности Подзорова к ней. Она зашила ему штаны – значит, он почти муж ей. Значит, он вернется к ней. И после Нового года у них действительно начнется «долгая счастливая жизнь». Только в том кино, которое она еще не видела, герой, Бузыкин, так никуда и не уйдет, а просто продолжит свой бег по замкнутому кругу.

– Я за тебя очень рада, Галочка, – сказала я, и в моих словах заключалась не только вежливость. Я вместе с машинисткой радовалась и банке кофе, и обещаниям женатого любовника… И тоже наивно верила в то, что фантастическая повесть об инопланетянах может изменить мир к лучшему.

– Вот и прекрасно! – Она звонко щелкнула рычагом на своей «Ятрани», заправляя в нее свежий лист, перед тем как начать печатать. – И не переживай ни о чем. – Она многозначительно подмигнула мне. – Справедливость восторжествует, в твоих книгах именно об этом и написано.

Приближался Новый год. Николай принес в родительский дом елочку – настоящую, живую, пушистую, пахнущую лесом и хвоей… Мы дружно принялись украшать ее игрушками, которые хранились в семье Дельмасов еще с довоенных времен.

Петру Дмитриевичу выдали на работе продуктовый набор – для меня это были настоящие деликатесы, о которых я уже и не мечтала в своем времени.

Лена-прошлая, помогавшая вешать шары на елку, похвасталась, что и ее (моей!) маме выдали набор, правда попроще – без икры и мандаринов. Я лишь согласно кивнула: я-то уже понимала, что тут все зависело от места работы.

В престижных, «богатых» учреждениях полагались и соответствующие продукты… Также предоставлялись дома отдыха, пионерские лагеря, детские сады для сотрудников. Существовали и ведомственные поликлиники, и прочие социальные блага. А в «бедных» организациях царил принцип «то густо, то пусто»: подарки часто перепадали по разнарядке от других контор, которые были обязаны делиться. Помню, подруга мамы, работавшая в такой организации, сетовала, что каждый год не знает, куда ее ребенка отправят летом – то ли в роскошный пионерлагерь от нефтяников, то ли в весьма скромный от какой-нибудь проектной конторы. Поэтому многие стремились попасть в «богатую» организацию.

Как относиться к советской системе распределения продуктовых наборов и прочих социальных благ? В моем будущем люди тоже стремились попасть в компанию, где работнику предоставляли хороший соцпакет.

…Когда елка была украшена, я закрыла крышку старой картонной коробки и отряхнула ладони от серебристой пыли с игрушек. Эта пыль была как привет из другой, давно ушедшей эпохи. А я жила сейчас в каком-то межсезонье, застряв между прошлым и будущим. Но был у меня здесь один-единственный, самый важный человек, который ждал не новогоднего заказа от профкома, а именно меня.

Я накинула на плечи пальто и, не застегиваясь, подхватила сумки и вышла из дома на морозный декабрьский воздух. Идти было недалеко – в соседний подъезд.

Нагруженная свертками, я с трудом позвонила в дверь квартиры, где когда-то жила. Послышались шаркающие шаги, дверь открылась, мои ноздри уловили знакомый, родной запах свежеиспеченных пирогов.

– Бабаня, а вот и я! – бодро воскликнула я.

– Аленка! Родненькая! – воскликнула Бабаня.

«Настоящее чудо, – подумала я, глядя на нее, – это вовсе не возможность раздобыть деликатесы. А когда тебя ждут не потому, что ты принесешь икру, а просто потому, что ты – это ты».

Бабаня вытерла руки о фартук, и лицо ее, изборожденное морщинами, озарилось такой радостной улыбкой, что у меня чуть не навернулись слезы на глаза. Она обняла меня невесомыми руками, застучала ладонями по спине:

– Наконец-то! Я уж думала: придешь ли, вдруг забыла деточка моя?.. А тут ты, как снег на голову! Счастье мое!

– Я же обещала, что приду! – шутливо возмутилась я. – Это тебе.

Она тут же принялась распаковывать гостинцы, ахая и одобрительно причмокивая. Я подарила ей простое и строгое платье, банку дорогого растворимого кофе, который она любила, но никогда не покупала себе, и красивый шерстяной платок. И целый мешок хороших конфет из настоящего шоколада: она обычно пила чай вприкуску с самыми дешевыми сладостями.

– Зачем ты так-то, деточка? Тратишься сильно! – причитала Бабаня, но глаза ее сияли. Она тут же надела платок, подошла покрутиться перед зеркалом в дверце шкафа. – Ой, красота-то какая… Старухи во дворе обзавидуются.

– Это тебе от нас с Артуром, – кивнула я.

Потом мы сидели в комнате, пили чай с ее пирогом – и она не сводила с меня глаз, словно боялась, что я вот-вот исчезну.

– Знаешь, Аленка, – тихо сказала Бабаня, и голос ее дрогнул. – Я ведь Бога каждый день благодарю. На старости лет, без Володи, сыночка своего, я осталась… И тут ты, как подарок мне. Мне тебя сам Господь послал. Это чудо.

Я взяла ее шершавую, с переплетенными венами и согнутыми пальцами руку в свои. Ком в горле опять мешал говорить. Она и не подозревала, насколько близки были эти слова к правде. Мое появление у нее – это ведь действительно чудо, пусть и созданное благодаря науке…

– Я тоже счастлива, что ты у меня есть, Бабаня, – серьезно сказала я.

В этот момент на стене щелкнули стрелки часов, подползая к девяти, и Бабаня встрепенулась:

– Ой, да мы же новости пропустим! Чичас телевизор включу.

Зазвучала знакомая мелодия «Время, вперед!» Георгия Свиридова, на экране возникла заставка программы «Время».

Диктор торжественно объявил: «Дорогие товарищи! К советскому народу обращается Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев!»

Мне стало не по себе, когда на экране возникло знакомое лицо с густыми бровями.

– Здравствуйте, дорогие товарищи…

Брежнев говорил медленнее, чем в прошлые годы, с трудом. Его голос звучал глуховато, с характерной шепелявостью. Я поймала себя на том, что ищу в его уставших, измученных глазах хотя бы искру – отблеск той самой аккуратно внушенной нами (мной и Артуром через нейросеть) мысли.

– Леонид Ильич-то наш как постарел… – вздохнула Бабаня, поправляя гребень в волосах. – Поди разбери, что говорит… Но старается, сердешный.

Брежнев тем временем поведал об успехах страны, о сложном мире, о грядущей Олимпиаде.

– Жизнь не стоит на месте, мы обязаны реагировать на вызовы времени, – после долгой паузы с трудом произнес Брежнев, и его интонации вдруг стали жестче. – И партия, ее руководство должны чутко реагировать на эти требования. Мы должны смотреть в будущее смело и ответственно. Видеть те пути, которые ведут нашу великую Родину к новым свершениям.

Я замерла, затаив дыхание.

– Время требует свежих сил, – продолжал Брежнев. – Мудрость руководства заключается и в умении вовремя передать эстафету достойным. Я говорю об этом с полной ответственностью. – Он прокашлялся и снова сделал паузу, давая осознать всю весомость сказанного. – По состоянию здоровья, – голос Леонида Ильича стал чуть тише, но не потерял силы, – просит освободить его от обязанностей Председателя Совета Министров СССР наш уважаемый Алексей Николаевич Косыгин. Политбюро удовлетворило его просьбу.

– Ой, бедолага Косыгин, – покачала головой Бабаня. – Говорят, мужик он хороший, дело свое знает. Но, видно, здоровье совсем подвело, коли уходит.

– Жизненно важно продолжить реформы, начатые товарищем Косыгиным. – Голос Брежнева вновь зазвучал в комнате. – Необходимо придать новый импульс развитию экономики, повысить плановую дисциплину, эффективность производства. Неуклонно работать над качеством товаров и способс… и способствовать росту производительности труда за счет внедрения современных технологий и новых методов планирования…

Бабаня старательно внимала Брежневу, подперев щеку ладонью. Я же чувствовала, как сердце у меня в груди быстро колотится.

– А кого вместо Косыгина назначат, интересно? – вдруг спросила Бабаня, повернувшись и подмигнув мне. – Тоже небось старичок какой, из политбюровских? Чтоб все по-старому было… Ну оно и правильно!

– Вот и я хочу знать… – вырвалось у меня.

– И, учитывая необходимость укрепления руководства, – Брежнев посмотрел куда-то в сторону, и в его взгляде, мне показалось, мелькнуло нечто похожее на облегчение, – Политбюро ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета считают целесообразным выдвинуть на этот пост человека, чья энергия, преданность делу партии и выдаюш… выдающиеся организаторские способности служат гарантом дальнейшего развития нашей экономики и благополучия народа. – Брежнев пожевал губами и снова посмотрел в объектив, и губы его растянулись в едва заметной, но одобрительной улыбке. – …Я представляю вам нового Председателя Совета Министров СССР – товарища Петра Мироновича Машерова.

На экране появился Машеров крупным планом. У меня снова перехватило дыхание: «Получилось… Интересно, Артур уже видел?»

– Ой, мать честная! – ахнула Бабаня. – Машеров? Да он же молодой совсем! И лицо умное, строгое… Партизаном, что ль, в войну был?

– Возглавляет сейчас Белоруссию, – автоматически пояснила я. – И в партизанах действительно был.

– Ну слава богу, – перекрестилась Бабаня. – Значит, порядок в хозяйстве наведет. Партизаны – они все сообразительные.

Машеров кивнул в камеру, его лицо было серьезным, почти суровым. Он сказал:

– Спасибо за доверие, Леонид Ильич. Дорогие товарищи! Прежде всего хочу отметить, что Советский Союз всегда выполнял и будет выполнять свои обязательства. Мы уважаем дух и букву договоров о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. Однако теперь мы обязаны искать новые пути в этом направлении, осознавая возросшую ответственность за судьбы нашего народа.

Я пристально впилась в экран, пытаясь прочитать между строк: «О чем это он? Что конкретно имеет в виду?»

– Мы не позволим никому отвлечь нас от созидательных задач. – Голос Машерова звучал ровно и спокойно. Он сделал короткую паузу, давая осознать сказанное. – Реформы, начатые Алексеем Николаевичем Косыгиным, мы продолжим. Многое уже сделано, и сделанное сильно повлияло на жизнь страны. У предприятий появились собственные фонды, они получили возможность мотивировать сотрудников премиями, тринадцатыми зарплатами, прогрессивной шкалой…

– Тринадцатую, слышь, Аленка? – толкнула меня Бабаня локтем в бок. – Это ж хорошо. Может, теперь и пенсию нам, старикам, добавят, а? Или цены в магазинах поубавят… Вон, колбаса два двадцать стоит уже – уму непостижимо!

Машеров продолжил:

– Но этого недостаточно. Необходимо начать новый, масштабный этап преобразований. Четко определить роль сдельной оплаты, широко внедрить бригадный подряд в строительстве, усилить госприемку. Мы живем не в казарме. Советский человек, желающий повысить свое благосостояние, должен иметь для этого все возможности…

Машеров сделал паузу, а потом его голос зазвучал с подчеркнутой твердостью:

– Однако одной экономикой будущее не построить. Будущее рождается в научных лабораториях и конструкторских бюро. Партия и правительство намерены коренным образом пересмотреть нашу научно-техническую политику. Мы будем направлять усилия не только на развитие космоса и обороны, но и на поддержку фундаментальной науки, перспективных гражданских технологий. Наша страна – родина гениальных ученых, инженеров, изобретателей. Мы должны дать им возможность творить, а их разработкам обеспечить «зеленую улицу». Это вопрос нашего технологического суверенитета и конкурентоспособности. Уже отдано распоряжение провести полную ревизию архивов ведущих НИИ и КБ. Мы обязаны найти и дать жизнь тем перспективным проектам, которые по разным, порой бюрократическим причинам годами пылятся без движения! Немедленно и без сомнений – отстранить от управления тех, кто препятствовал уникальным разработкам! Мы должны наверстать упущенное и смотреть в завтрашний день смело и уверенно.

Я застыла, ощущая, как леденеют кончики пальцев. Он говорит о том, о чем мы с Артуром писали в том анонимном аналитическом докладе, который подбросили ему в санатории. Значит… зерно упало в благодатную почву? Наш план сработал?

– Ученым-то нашим, значица, тоже жить станет легче, – с глубокомысленным одобрением изрекла Бабаня. – Это правильно. Умным людям и помогать надо, они ж нам всем жизнь облегчают.

Машеров сказал еще много чего. Но ни единого слова – про Афганистан. Лишь тот самый, едва уловимый намек прозвучал в начале его речи, когда он говорил о выполнении договорных обязательств. Значит, они что-то придумали. Ищут другой путь, чтобы решить ту проблему и достичь нужных целей…

…Сидя перед телевизором, я отрешилась на время, и в голове, будто на старой кинопленке, замелькали обрывки того, чем запомнился 1979-й – прощальный год семидесятых.

Год, который ООН нарекла Годом ребенка. Для тех, кто родился между шестидесятыми и восьмидесятыми, позже придумают название – поколение Икс.

1979-й начался с чуда, пусть телевизионного, но вполне настоящего. В новогодние дни прошлой зимы, то есть год назад, показали «Обыкновенное чудо» Марка Захарова с Симоновой и Абдуловым. Это был подарок, сказка, в которую хотелось верить. Казалось, год начался с волшебства. А где-то там, за океаном, в это же время заканчивали монтировать «Калигулу» Тинто Брасса – эпический кинофильм о нравах времен правления древнеримского императора Калигулы, вошедшего в историю беспримерной жестокостью, коварством и пороками.

Потом наступила череда катастроф.

В марте на АЭС «Три-Майл-Айленд» в Америке из-за человеческой ошибки и сбоя клапана едва не случился ядерный кошмар: произошла крупнейшая авария в истории американской атомной энергетики. Человеческая ошибка привела к тому, что призрак ядерного кошмара стал явью.

В мае в Америке произошла самая страшная на тот момент катастрофа по числу погибших. Авиалайнер, летевший из Чикаго в Лос-Анджелес, разбился спустя всего минуту после взлета, в результате чего погиб 271 человек. Вместе с ними погибли еще два человека, находившихся на земле.

Летом в Индийский океан, рассыпаясь на куски, упала отработавшая свое американская станция «Скайлэб».

Но были и другие, мирные свершения. Впервые успешно стартовала европейская ракета «Ариан». Наш «Союз-34» отправился к «Салюту-6».

Менялась и политическая карта мира: в конце весны 1979-го в Великобритании к власти пришла «железная леди» Маргарет Тэтчер, уже успевшая прослыть «похитительницей молока» за отмену бесплатных школьных завтраков. А в США Конгресс с ожесточением отвергал попытки Картера ввести карточки на бензин.

А в Москве к лету выросла, сверкая стеклом и бетоном, громада гостиницы «Космос» – символ грядущей Олимпиады-80.

В Китае введена «политика одного ребенка», призванная ограничить резкий рост населения страны.

И произошло еще одно незаметное, никому не известное событие…

В апреле успешно прошла испытания капсула времени, созданная братьями – Артуром и Николаем Дельмасами. Та самая, что стала для меня порталом в прошлое.

* * *

Я вернулась домой от Бабани около десяти вечера, схватила Артура за рукав и, ни слова не говоря, потащила за собой в нашу комнату. Мы закрыли дверь и уставились друг на друга.

– Ты слышал новости только что? – шепотом спросила я.

– Судя по всему, наш план удался, – кивнул Артур. Его глаза горели. – По всем пунктам.

– Ты не рад? – подозрительно спросила я.

– Почему же, я рад, – возмутился муж мой. – Просто трудно осознать масштаб произошедшего… Это грандиозно!

Я подошла к окну, обняла себя за плечи, глядя на падающий снег. Внутри меня бушевала странная смесь восторга и ужаса. Что мы сотворили?!

За окном стояла глухая декабрьская тьма. Где-то там, за пеленой темных облаков, притаился и ждал своего часа новый, еще неизведанный 1980 год.

– Все будет по-другому, – пробормотала я. Или я смогла изменить только мир, но не свою судьбу?

Следующий день прошел тихо и почти незаметно, растворившись в предпраздничных приготовлениях. Я перемыла посуду, несмотря на возражения Раисы, полила цветы, перечитала пару страниц из какой-то книги, но мысли все время возвращались ко вчерашнему. Артур ушел рано утром, опять не сказав ни слова.

Вечером я помогала Раисе накрывать на стол. Мария Олеговна сосредоточенно раскладывала по тарелкам котлеты и картофельное пюре, а Петр Дмитриевич солидно восседал во главе стола, просматривая «Вечернюю Москву», в просторечии – «Вечерку».

Внезапно, словно из ниоткуда, в дверях возник Артур. Вошел в квартиру так тихо, что мы не услышали, как щелкнул замок.

Муж мой стоял на пороге гостиной, не снимая пальто, с лицом, на котором смешались неверие, торжество и шок, в руке он сжимал тубус с чертежами.

– О, ты вовремя, как раз к ужину! – обрадовалась Мария Олеговна.

Артур сделал шаг вперед, положил тубус на стул и провел рукой по волосам.

– Вы не поверите, – произнес он тихо, заставляя всех вздрогнуть и замереть. – Сегодня меня вызвал к себе Забуцкий.

В комнате повисла звенящая тишина. Всесильный академик, грозный и неприступный, чье слово было законом для целых научных направлений, – вызвал к себе Артура…

– К чему бы это, – прошептала Мария Олеговна, инстинктивно хватаясь за сердце. – Опять проблемы? Опять этот старый пе…

– Мама, – перебил ее Артур и вдруг медленно улыбнулся. – Он извинился.

Петр Дмитриевич рывком опустил газету. Раиса, вытиравшая стол, окаменела с тряпкой в руках. Я же, чувствуя, как земля уходит из-под ног, прислонилась к косяку.

– Как это – извинился? – не понял отец.

– Сказал, что… пересмотрел мою работу по использованию энергии Солнца и способам ее хранения. Назвал ее «перспективной и своевременной». Пообещал личное содействие в продвижении проекта. Говорил что-то о «новом курсе», о «необходимости смелых решений»… Вы же все вчера слышали выступление Машерова?

– Слышали, как же, – выдохнул Петр Дмитриевич. – Так вот оно что значит. Сильно испугался увольнения товарищ Забуцкий! Быстренько отреагировал… Ну надо же!

– Сыночек! – всплеснула руками Мария Олеговна, подбежала к Артуру и, схватив его за плечи, затрясла. – Я всегда знала! Всегда! Ты у нас гений! Наконец-то твои труды оценят по достоинству!

Она принялась осыпать его поцелуями, а он, смущенно улыбаясь, даже не пытался увернуться.

– Это прекрасная новость, Артур, – сказала я, подходя к нему. Наши взгляды встретились.

Я тоже обняла его, чувствуя, как напряжены его плечи.

– Горжусь тобой, сын, – торжественно заключил Петр Дмитриевич и, откашлявшись, добавил: – Ну, раз у нас в семье такое событие, то его надо отметить! Машенька, достань-ка ты ту знаменитую наливку, что я привез из Болгарии! Не каждый же день академики свои ошибки признают!

– Артур, поздравляю! – искренне, с восторгом выпалила Раиса, она уже успела метнуться на кухню и обратно. Торжественно водрузила на стол миску с квашеной капустой. – Теперь уж точно все у тебя получится!

Артур наконец снял пальто, сел за стол и, все еще находясь под впечатлением, начал подробно рассказывать, как все происходило: каким неожиданным для него оказался вызов к Забуцкому, как изменился настрой знаменитого академика, какие тот задавал Артуру вопросы.

Я слушала Артура и не знала, радоваться мне или печалиться. Не слишком ли дорогую цену я заплатила, чтобы изменить судьбу?

Я после ужина наклонилась к Артуру и прошептала ему на ухо:

– Видишь? Получилось. Все только начинается.

Артур в ответ лишь сдержанно кивнул.

А потом в квартире воцарилась тишина. Свекры ушли на свою половину; Раиса, напевая, возилась на кухне с посудой, а мы с Артуром остались одни в гостиной. Он снова был прежним Артуром – гениальным, увлеченным молодым ученым, тем, с кем мы когда-то собирались изменить мир. И при этом таким сдержанным, замкнутым.

Его холодная вежливость была невыносима.

Радость за него, за его успехи смешивалась с тяжелым осознанием того, что мы с ним уже не вместе. Сегодня был только его праздник, мой – лишь отчасти.

Мы выиграли сражение за будущее страны, но проиграли войну за наше собственное. Мы с Артуром были соратниками, связанными тайной, но мы перестали быть мужем и женой. Да и эта равнодушная легкость, с которой он сейчас общался со мной, тоже исчезнет, как только часы пробьют полночь в новогоднюю ночь.

Я смотрела на профиль Артура, освещенный мягким светом, и думала о том, как нелепо устроена жизнь. Мы спасаем целую страну, но не в состоянии спасти нашу маленькую семью. Мы можем подарить надежду миллионам, а сами стали друг для друга лишь напоминанием о той любви, что связывала нас когда-то.

Мы стали чужими.

Я отвернулась, делая вид, что внимательно изучаю узор на обоях, лишь бы он не увидел предательской влаги на моих глазах.

В этот момент хлопнула входная дверь – это явились Николай и Лена-прошлая. Я не хотела с ней встречаться и ушла в свою комнату. Но Лена-прошлая появилась у меня через пять минут. Вот липучка! Неужели это я, та самая, какой была когда-то? Трудно поверить.

– Ну вот, – сказала Лена-прошлая, по-хозяйски, без приглашения устраиваясь в моем любимом кресле. – Узнала новости. Теперь дела Артура пойдут в гору. Поздравляю.

– Завидуешь? Зря… – вырвалось у меня.

Она фыркнула:

– Мама вчера вдруг заявила: «Не жили хорошо, нечего и начинать». А я хочу начинать. Хочу, чтобы все было… как в кино. Как на Западе.

Слово «Запад» прозвучало у нее как заклинание.

– Лена, – медленно повернулась я к ней. – Мы же с тобой уже обсуждали это… Как ты представляешь себе тот самый «Запад»? Что конкретно ты видишь?

Ее глаза загорелись:

– Я тебе уже говорила что. Вижу свободу! Вижу красивые машины, витрины, полные товаров… Где можно зайти в магазин и купить не то, что «выбросили», а то, что правда хочешь!

Она смотрела на меня с растущим раздражением.

– А на какие шиши ты купишь то, что хочешь? Откуда у тебя вдруг возьмутся средства на все эти прекрасные товары? – усмехнулась я. – Ты описываешь красивую картинку, но словно не понимаешь, что за ней стоит. Даже там, если у тебя будет мало денег, ты купишь самые дешевые и самые простые товары. И по минимуму!

– Откуда у меня возьмутся средства? – высоко подняла брови Лена-прошлая. – А я кредит возьму, вот откуда! А то я не знаю, откуда у них деньги берутся… Там, за границей, это нормально – брать кредиты и не переживать из-за того, что сию минуту кошелек пуст.

– Кредиты? – Меня будто током ударило от этого слова, и я не сдержала горькой усмешки. – А ты не думала, что кредиты потом придется отдавать, причем с процентами, так что ты вернешь банку куда больше, чем взяла у него? Это тебе не покупка в рассрочку, как у нас, под полпроцента, ну максимум под два… Не беспроцентная ссуда от профсоюза! Лена, ты хоть «Незнайку на Луне» в детстве читала?

Она смотрела на меня, ничего не понимая:

– Ну читала… А при чем тут сказка о Незнайке?

– Это далеко не сказка. Это простой и понятный рассказ о том, что такое капитализм. Николай Носов еще в шестьдесят четвертом году описал технологию акций и кредитов. Поведал о том, как человек, взявший в долг, уже не может остановиться, обрастает новыми обязательствами и только о том и думает, как вырваться из кабалы. Носов показал общество, где всем правят деньги, где богатые верховодят. Он все это так подробно описал затем, чтобы мы, дети, поняли, что скрывается за глянцевой витриной «сладкой жизни». Жаль, что многие его не поняли, потом были бы умнее, – с горечью добавила я. Но Лена-прошлая не обратила внимания на это мое «потом».

– А вообще, тебе легко рассуждать! – выпалила она с азартом. – Ты всего добилась, тебе кучу денег отвалили за твое творчество, у тебя муж… Да-да, я в курсе, какие перспективы теперь перед Артуром… Тебе легко говорить про какую-то там «уверенность», когда у тебя все есть!

Во мне что-то екнуло. Какое все горькое и знакомое. Лена-прошлая смотрела на меня с вызовом, а я видела за ее запальчивостью ту самую юную веру в сказку, которую сама когда-то лелеяла и которая в итоге обернулась горьким похмельем девяностых.

– Легко? – тихо переспросила я. Мои пальцы сами собой сомкнулись в замок. – Лена, а ты не задумывалась, почему весь мир до сих пор смотрит на нас с таким страхом и интересом? Не из-за ракет же одних?

Она молчала, сбитая с толку этим поворотом. Я продолжила:

– Потому что здесь впервые за всю историю человечества попробовали построить настоящее справедливое общество. Не в книгах, не в мечтах – на практике. Да, не все идеально. Но до этого никто и близко не подбирался к тому, что построено здесь! – Голос мой дрогнул от нахлынувших чувств. – Чего тебе не хватает? У тебя есть мама и Коля. У тебя есть уверенность в завтрашнем дне. Это – роскошь. Та роскошь, которую не купишь ни за какие деньги.

Она покачала головой, в ее глазах читалось непробиваемое упрямство.

– Я хочу, чтобы наша с Колей жизнь была не хуже твоей с Артуром. Хочу, чтобы лучше. – Она помолчала. – Знаешь, в октябре ездили с однокурсниками в ГДР… Там было празднование – тридцатилетие… как это правильно? А, тридцатилетие образования Германской Демократической Республики. Мы смотрели парад Национальной народной армии – на Карл-Маркс-аллее… Да, как же там люди хорошо живут! И это ГДР, я уж молчу про ФРГ! И мне один человек сказал… Знаешь, что он мне сказал?.. – Она понизила голос. – Только это между нами, ладно? Он сказал, что Берлинская стена должна рухнуть рано или поздно!

– О, и ты всерьез уверена, что именно там, за стенами, и прячется настоящая свобода? – в отчаянии развела я руками.

Мой двойник фыркнула, задрала нос и молча вышла из комнаты. Она была… нет, не глупой, но упрямой, что ли.

Я в юности слышала только то, что хотела.

Утром тридцать первого декабря я проснулась от запахов, несущихся с кухни.

Раиса готовила угощения к новогоднему столу.

Пахло вареной картошкой и морковкой для оливье, а еще целым калейдоскопом ароматов – готовилось все то, без чего этот праздник был немыслим.

…В будущем люди могли заказать себе на новогодний ужин что угодно, все зависело от суммы на карточке, – хоть лобстеров попроси себе подать на стол, хоть фуа-гра. Можно в Вену поехать, заказать себе там знаменитый торт «Захер». Или рвануть на Лазурный Берег, съесть только что выловленного и приготовленного на гриле тунца.

Продавцы во всем мире ставили елки в городах чуть не с октября, пытаясь выжать из новогодней атмосферы максимум, чтобы вызвать заранее предпраздничную лихорадку, продать больше товаров. Люди будущего пресытились, потеряли ощущение праздника.

Все приелось – и суши, и пицца, и любая доставка из кафе.

Потому-то многие и стали снова ловить утраченное ощущение праздника – через оливье, селедку под шубой, холодец, заливную рыбу…

Все эти блюда готовили только к Новому году, это был уже ритуал. Как куличи на Пасху, блины на Масленицу… Или попкорн в кино, шашлыки на даче…

А мандарины зимой были почему-то особенно вкусны. Есть их летом казалось кощунством, вызывало стойкий когнитивный диссонанс… Варить холодец в середине лета тоже нет смысла, проще купить готовый, если приспичило. А вот приготовить холодец к новогодним праздникам собственноручно – это уже священнодействие.

Разумеется, никто не требовал обязательного соблюдения ритуалов – я, например, в двадцатые годы двадцать первого века к Новому году ничего не готовила вообще и даже шампанского не пила. Разве что мандарины на блюде у меня всегда лежали.

…Но предаваться «воспоминаниям о будущем» мне не дали: вдруг раздался звонок в дверь, такой резкий, неприятный… пугающий. Я вскочила, кое-как стянула через голову ночную рубашку, начала быстро одеваться.

Минут через пять, когда я уже одетой сидела на кровати и лихорадочно, рывками причесывала свои длинные волосы, в комнату зашел Артур, он сегодня встал очень рано. В руках у Артура был конверт и листы бумаги, муж мой уже распечатал письмо. «Распечатал… Как изменились в будущем смыслы многих явлений!» – иронично отозвалось сознание.

– Доброе утро, Алена, – сдержанно произнес Артур, сел на стул напротив. – Почтальон только что принес… письмо от Павла.

– И что? – растерянно спросила я, не зная, как реагировать дальше. Но постепенно страх начал отступать. Это не за мной пришли, это просто письмо. Просто письмо, которое принес просто почтальон.

– Павел написал нам двоим, – сообщил Артур. – Хочешь послушать?

– Да-а, хочу… – осторожно согласилась я.

– «Здравствуйте, Артур и Алена! Обращаюсь сразу к вам двоим, потому что понимаю, что вы семья…» – принялся читать вслух Артур, держа перед собой лист.

«Семья!» – мысленно усмехнулась я.

– «…Мне очень жаль, что я не сразу это понял и вел себя так неправильно. Это последнее дело – рушить чужую семью, судьба может потом отомстить. Простите меня, Алена и Артур, если можете. Надеюсь, мне не удалось поломать вашу любовь. Какое-то наваждение нашло тогда на меня, теперь самому стыдно, что я творил. Простите, простите, простите. Я был безумен – иначе не могу описать то свое состояние. Я и до сих пор не совсем пришел в себя – и потому решил оградить вас (ну и себя заодно) от дальнейших глупых поступков. Я уехал отсюда…»

«Все-таки беспечный Трубадур уехал! – подумала я. – Интересно куда? Неужели ему удалось покинуть страну? И он где-то там, за океаном, всеми правдами и неправдами рвется на Уолл-стрит?»

– «…Я долго копался в себе и пытался понять, что со мной не так, мечтал начать какой-то фантастический проект, строил воздушные замки. А все оказалось гораздо проще. Я пытался убежать от себя, от реальности. Мне казалось, что я здесь лишний, что мое призвание где-то там, далеко. Короче, это было наваждение и сон. Я сдал все госы и диплом заранее и уехал далеко отсюда…

– Госы? – переспросила я.

– Госы – это госэкзамены, – пояснил Артур, на минуту оторвавшись от письма. – Случай редкий – когда их сдают досрочно вместе с защитой диплома. Возможно, Павлу опять дядюшка подсобил…

– Не исключено, – пробормотала я и подумала: «Похоже, Павел может вертеть дядей как угодно…»

Артур продолжил чтение:

– «…Я буду работать программистом на важном участке в одной из республик, давно мечтал пожить в тепле, на солнышке. В Припяти мне дадут квартиру. Здесь собираются запускать новый энергоблок – по слухам, требования ужесточили, набрали много работников, я тут нужен…»

– Погоди, Припять… – перебила я Артура. – Это же город, в котором живут строители Чернобыльской АЭС!

– Да, ты права, – согласился Артур, сведя брови, он снова пробежал глазами строки. – Судя по всему, Павел говорит о запуске очередного энергоблока… Его, кажется, года через два планируют ввести в строй. «Требования ужесточили…» Интересно, что он имеет в виду? Наверное, разбираются с предыдущим блоком: он уже в работе, ищут недочеты… Говорят, его вроде как слишком поспешно сдали… – Он замолчал, обдумывая. – Послушай! – Артур вдруг оторвался от письма, и его глаза вспыхнули. – Похоже, Петр Миронович действительно поверил нам и в этом вопросе, который касается Чернобыля!

– О, я так надеюсь! – невольно прижала я ладони к щекам – они горели от волнения.

– Я тоже рад, что Машеров так быстро отреагировал на наше послание, – сказал Артур. Некоторое время он сидел в задумчивости, потом его взгляд сделался непроницаемым, он дочитал письмо, довольно длинное. Но больше ничего существенного Павел не добавил – извинялся долго и, надо признать, убедительно. – А, вот еще на обратной стороне приписка: «…Я впервые чувствую, что делаю что-то настоящее, а не играю в умные игры с самим собой…»

«Неужели Павел так изменился? – растерянно подумала я. – Или он опять нам голову морочит?»

Артур тем временем продолжил читать письмо:

– «Я понял простую вещь: чтобы что-то полюбить, нужно для этого что-то сделать. А я только и делал, что хотел все получить. Простите еще раз за всю ту сумятицу, что я внес в вашу жизнь. Эта командировка – мой способ начать жизнь с чистого листа. Может быть, и я смогу принести собственной стране хоть какую-то пользу».

Я слушала и ощущала нечто странное – не торжество, а скорее изумление. Этот Павел – он же циник, мечтатель, провокатор, таких еще называют трикстерами… Он – человек с наполеоновскими планами и тягой к красивой жизни, Растиньяк советского образца… И он вдруг заговорил о настоящем труде, о пользе для страны?! Это было так непохоже на него, что даже показалось искренним порывом. Как будто Павел не оправдывался, а по-настоящему переродился.

Стоп, а что, если не получится предотвратить катастрофу в Чернобыле, несмотря на все предосторожности? И Павел, возможно, будет именно там в те роковые дни, он станет одним из ликвидаторов аварии? И погибнет одним из первых от лучевой болезни? Тогда, получается, я погубила его – ведь он сбежал туда, где в 1986 году разверзнется бездна.

– …И вот в конце еще одна приписка… – Артур прочитал и ее: – «…Я уезжаю внезапно, возможно не вернусь больше в Москву и останусь в тех краях очень надолго. Хочу поздравить вас, Алена и Артур, с наступающим Новым годом и подарить билеты на хороший спектакль. Я стоял за ними целую ночь – в надежде, что хоть как-то смогу искупить свою вину перед вашей семьей. Прощайте, простите, не вспоминайте. Павел». Точка, конец письма. А вот билеты… – Даже не взглянув, Артур бросил конверт с билетами на письменный стол. – Если хочешь, иди, Алена, одна или с кем-то, а я не любитель спектаклей. Или с Ленкой на спектакль сходи… А еще лучше – передай билеты ей с Николаем. Кстати, Ленка звонила с утра, ты еще спала, просила к ней зайти.

Сказав это, Артур поднялся и вышел из комнаты. «С Ленкой на спектакль сходи. А еще лучше – передай билеты ей с Николаем…» – эхо от его слов словно металось по комнате. Что ж, возможно, это и вправду лучший выход.

Я вдруг почувствовала нестерпимое желание вырваться отсюда, заглушить это эхо, настойчиво лезущее мне в уши.

Я резко встала, схватила билеты со стола и сунула их в сумку. Идея Артура, высказанная с таким пренебрежением, внезапно показалась единственно верной.

Я так сосредоточилась на встрече со своим двойником, что почти забыла и о Павле, и об Артуре. Но когда Лена-прошлая открыла мне дверь, смутное беспокойство не исчезло, а лишь усилилось.

…Лена-прошлая была дома одна.

– Мама еще на работе, придет в четыре, наверное, – сообщила мой двойник. – Прости, я вела себя в прошлую встречу довольно бесцеремонно… Но это все нервы. Садись, нам нужно серьезно поговорить.

Мы сели за круглый стол посреди комнаты. В углу мерцала гирляндами искусственная елка – я помнила ее, я помнила те игрушки, что висели на ней… И эту красную звезду сверху. Сердце у меня сжалось. Я смотрела на елку, забыв обо всем.

Лена-прошлая о чем-то быстро говорила, глядя в сторону, словно боясь встретиться со мной глазами.

– Погоди… – Я провела ладонью по лицу, словно смахивая с него паутину. – Я прослушала, о чем ты. На елочку загляделась…

– Алена! – рассердилась она. – Это же очень важно, вопрос жизни и смерти! Нашей жизни с Николаем, понимаешь?!

– С Николаем? – Я вздрогнула: почему-то подумала, что мой двойник беременна. Это было и радостно, и… больно.

Но нет, Лена-прошлая хотела сообщить мне совершенно другую новость:

– Да ты не слушаешь… Николай по моей просьбе поднял все документы семьи и отыскал в старых письмах упоминание о родне во Франции. Ну они же все Дельмасы… Живут здесь со времен войны с Наполеоном, у них даже семейный склеп на Введенском кладбище и все такое… Раньше им, видимо, было не до поисков, потом это и вовсе не приветствовалось, а Петру Дмитриевичу всегда было все равно. Он только о работе своей да о Машеньке, то есть о Марии Олеговне, думает…

– Я пока ничего не понимаю, – сказала я.

– Это я предысторию тебе объясняю. – Лена-прошлая нетерпеливо застучала пальцами по скатерти на столе. – Суть такая: мы с Колей нашли нашего родственника во Франции.

– Что? – вздрогнула я.

– Мы нашли племянника дедушки, он двоюродный брат кого-то там… Ну, короче, я в этих родственных связях путаюсь, и это все не так важно. Это племянник, его зовут Жан. Жан Дельмас – самый настоящий наш родственник, пусть, конечно, седьмая вода на киселе, но все же… Я, когда была в ГДР, сумела связаться с ним… Как у меня это получилось – не спрашивай, это целый детектив… Но все получилось, и он сразу же приехал в Берлин. Жан – удивительный мужчина… Уже старик, конечно, ему шестьдесят пять лет.

Я закашлялась.

– Водички попей, – бросила Лена-прошлая, придвинула мне графин с водой. – Он один как перст, у него все умерли. И тут мы. И он дико похож на вашу, то есть нашу Дельмасовскую породу! Носатый, глазищи черные, волосы пусть и седые, но эту гриву ни с чем не спутаешь. Я ему фото всей родни привезла, фото склепа… Жан был в шоке. Он всех предков знает, он поразился, как все Дельмасы похожи…

– Артур в курсе? А Петр Дмитриевич? – спросила я.

– Никто еще не в курсе, – замахала Лена-прошлая руками. – Мы общались с племянником на немецком, он этот язык знает… Короче, я уже начала учить французский – и Коля тоже. В ближайшее время мы с Колей начинаем оформлять отъезд во Францию. По родственной визе. Это сложно, но… можно. Не особо приветствуется, но на вас всех никак не отразится, сейчас сплошная дружба народов и никто не хочет нагнетать напряженность между странами. Я уже узнавала, нас с Колей выпустят из страны без проблем, правда придется побегать по инстанциям.

– Что? – опять растерянно спросила я.

– Да-да, ты не ослышалась. Мы с Колей уедем во Францию, Жан нас примет у себя, ему принадлежит целый этаж в доме в Париже… Это безумие! – Лена-прошлая засмеялась нервно. – Если вы с Артуром хотите приехать, за ради бога… Первое время будем жить у Жана. Потом, когда встанем на ноги, съедем, конечно. А вот насчет Петра Дмитриевича и Марии Олеговны я сильно сомневаюсь: они, может, и захотят встретиться с родней, а вот переезжать в Париж… сомневаюсь. Я ужасно боюсь разговора с ними, как они отреагируют на наш с Колей отъезд…

– И что ты от меня хочешь? – спросила я.

– Приглядывай за мамой пока, – быстро ответила Лена-прошлая. – Она ведь одна останется. Нет, потом-то мы с Колей и ее постараемся вывезти… Она тебя очень ценит и вообще к тебе прислушивается.

Я молчала. Потом спросила:

– А как же Колина учеба?

– Да наплевать. В Сорбонну поступит! – засмеялась Лена-прошлая. – А я там тоже дело найду или домохозяйкой стану как Колина жена… Мы ведь уже давно подали заявление. В январе свадьба. У них там, во Франции, никто за тунеядство не наказывает!

– И ты так легко бросаешь тут все? – растерянно спросила я. – И Коля? Он это предложил?

– Коля хочет того же, чего и я, – многозначительно произнесла Лена-прошлая. – А ты просто обещай, что не оставишь маму.

– Обещаю, – сказала я, не слыша собственного голоса.

«Они стали другими… – вдруг подумала я. – И их, Лену и Колю, я тоже каким-то образом сумела изменить!»

Эта мысль настолько оглушила меня, что я даже не помнила, как оказалась на улице. Минут пять я стояла у подъезда, глубоко вдыхая морозный воздух: казалось, так быстрее рассеется туман в голове. Франция, Париж, загадочный Жан Дельмас… Будущее моего двойника рисовалось яркой чужой картинкой на фоне Эйфелевой башни и собора Нотр-Дам. В голове пульсировало: «Приглядывай за мамой».

Я вернулась к себе и обнаружила, что дома никого нет из родных, даже Раиса собиралась уходить – она торопливо одевалась в прихожей:

– Ой, Аленушка, ну хоть ты вернулась… А то кто стол накрывать будет! Я все приготовила, салаты и холодец в холодильнике, курицу с картошкой в кастрюле под окно поставила, ты потом их подогрей и красиво на блюдо выложи… а хлеб я резать не стала. Засохнет до ночи, ты уж сама. Фрукты в вазе, я их помыла. С наступающим! – Она поцеловала меня, а я ее в ответ. – Ну все, до встречи в следующем году. Бегу, на электричку боюсь опоздать, к сестре в Мытищи еду…

– А где все-то? – растерянно спросила я. Полезла в свою сумку и обнаружила, что забыла передать Лене-прошлой билеты в театр.

– Родители в гости пошли, обещали быть к одиннадцати, – принялась добросовестно перечислять Раиса. – Николаша побежал за подарком Леночке, он у нее Новый год справлять обещался… А вот где Артур – это тебе виднее. – Раиса подмигнула мне. – Может, тоже за подарком тебе побежал. Эх, молодежь, привыкли все на последний момент откладывать!

Я закрыла за Раисой дверь. Едва щелкнул замок, как в тишине резко зазвонил телефон, который заставил меня вздрогнуть. Я сняла трубку и произнесла осторожно:

– Алло?

– Аленушка, вы? Здравствуйте, это Сергей Аркадьевич… Хочу поздравить с наступающим!

Я тут же вздохнула с облегчением – звонил режиссер, который снимал фильм по моей повести, мы уже встречались с ним в начале осени.

– И вас с наступающим! – засмеялась я.

– Аленушка, дорогая! Прости, что отрываю от дел, но я не мог не позвонить. Только вырвался… Еще не дома, но где-то близко от дома…

Похоже, режиссер был уже немного навеселе.

– Все хорошо? Как съемки? – спросила я.

– Да, Аленушка, главная новость… Мы успели! Мы сегодня отсняли последнюю сцену. Съемки официально завершены! – с надрывом, ликующе закричал режиссер.

– Потрясающе, – выдохнула я. – Поздравляю! Это же лучший подарок! А что с тем эпизодом в метро? Тем самым, из-за которого спорили, вырезать его или нет…

– На худсовете была жестокая битва, но он останется в фильме. Целиком. Еще диалог про смысл жизни хотели вырезать, помните, тот, что происходит у главных героев в коридоре? И его я тоже отстоял.

– Да, это ключевые сцены… – согласилась я. – Вы не просто режиссер, вы – герой, защитник этой истории. А как Артем, который играет главную роль? Он в курсе этих баталий?

– Конечно! Он сыграл гениально. Впереди монтаж, но там уже никаких проблем быть не должно. Еще озвучка, музыка… – тараторил режиссер. – И к началу весны фильм должен выйти на экраны страны. Ждем вас на предпросмотре!

– Спасибо, обязательно буду! – Мой голос задрожал от волнения.

– Еще раз с наступающим вас, Аленушка, а теперь убегаю…

Я положила трубку, чувствуя, как бьется сердце от волнения. С кем поделиться своей радостью? Раньше бы я, не раздумывая, побежала к Артуру…

Я вернулась в нашу комнату, подошла к столу, за которым работал Артур, положила на него билеты в театр. В глаза сразу бросились название театра, дата, время… Название пьесы я даже не стала разбирать: штемпель с ним лег поверх букв, смазался.

Решение пришло внезапно.

Я быстро оделась и вышла из дома.

…На улице царила предпраздничная суета. Люди торопливо бежали с работы домой.

Магазины были еще открыты, и в них толпились покупатели – в последний момент пытались раздобыть подарки, купить что-то к столу. За стеклами витрин, покрытыми морозными узорами, на пушистых елках переливались гирлянды из крупных лампочек-сосулек. На свежем белом снегу – а в эти времена зима еще была настоящей и оттепели под Новый год считались редкой аномалией – валялись блестящие разноцветные обрывки конфетти, похожие на рассыпанные самоцветы.

Воздух, наполненный предпраздничным напряжением, словно светился. Вокруг слышался смех, пробегающие мимо прохожие через раз поздравляли меня с наступающим… В двадцать первом веке на улицах уже не поздравляли незнакомцев так запросто; здесь же это было традицией, по-детски непосредственной.

Новый год только собирался родиться, до полуночи оставалось около шести часов. Что произойдет в следующем, 1980 году? От предстоящих перемен зависела не только моя судьба, но, возможно, и судьба страны. Всего человечества!

Мне так хотелось верить, что мир изменится, ведь я-то точно стала другой?

Правда, я не ожидала, что часть этого новогоднего вечера я проведу в одиночестве.

А если Артур и вовсе не вернется, решив встретить Новый год где-то еще?

Что ж, придется принять и это. Чудеса в эту ночь, конечно, были бы кстати, но, как выяснилось, ждать их не приходилось.

Схожу на спектакль, вернусь домой, посмотрю «Голубой огонек». Название этой передачи возникло не случайно: в шестидесятых появились телевизоры с большим кинескопом, от которого шло голубоватое свечение.

Кстати, в том будущем, которое я покинула, я давно не смотрела праздничные телешоу. Они не вызывали у меня никакого отклика, казались бесконечным парадом тщеславия, к тому же были переполнены навязчивой рекламой. Будет интересно посмотреть сегодняшний «Огонек». Возможно, он возродит во мне те прежние, почти стершиеся ощущения из детства, доставшиеся мне по наследству из уже чужого прошлого…

…Я шла по заснеженной Москве и думала о Павле. Он постоянно вычислял закономерности, вероятности – везде, где только можно, искал их даже среди будней. «Я веду статистику», – серьезно говорил он. Он вычислял мое появление с точностью до процента. Он не был болтуном или мечтателем, его ум был точен, как… нет, не компьютер – как ЭВМ.

Павел мечтал попасть на Уолл-стрит, вычислять алгоритмы, которые помогли бы выигрывать на бирже.

Не вышло.

И теперь его острый, одержимый расчетами ум будет служить Чернобыльской АЭС. Он станет проверять системы, выискивать несоответствия в бесконечных потоках данных. Что, если именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят?

Я вспомнила его горящие глаза, когда он говорил: «Будущее за мирным атомом». Это не были пустые слова. Его математический скептический разум мог спасти будущее, предотвратить катастрофу. Он – телохранитель с перфокартами, и его главный расчет еще впереди. В 1986 году Павел будет еще там, сам же написал, что надолго задержится на той работе. И если кто-то и сумеет предотвратить трагедию – так это он. Именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят, я уверена.

По спине пробежали мурашки.

Интересно, будет ли он иногда вспоминать Москву, коммуналку на Арбате и ту женщину, которую когда-то обнял? Но он никогда не узнает, что эта женщина прибыла в его мир из будущего, чтобы он, именно он спас мир от гибельных лучей реактора.

…К семи вечера я была у театра. В воздухе кружила легкая зимняя пыль, у входа, напротив афиш, бурлила нарядная толпа и кто-то традиционно спрашивал у проходящих внутрь лишний билетик. Вестибюль был щедро освещен тяжелыми хрустальными люстрами, пахло духами и шампанским. Двери буфета были распахнуты. Смех, движение, жизнь…

Я огляделась. Непривычное зрелище: ни один человек не утыкался в экран своего смартфона. Никто не листал новостную ленту, не отвечал на сообщения и не строчил их, не делал селфи. Никто не прятался в телефоне, как произойдет повсеместно в конце первой четверти двадцать первого века. Там зал светился бы синим светом от экранов.

Гул голосов вокруг свидетельствовал о том, что все еще существовало живое человеческое общение. Люди смотрели друг другу в глаза, жестикулировали, оживленно переговаривались – словом, они существовали здесь и сейчас, в одном общем пространстве и времени.

И от этой мысли стало одновременно и радостно, и горько – ведь моя собственная связь с самым близким человеком оказалась такой хрупкой.

Я заняла свое место в середине партера. Взглянула в программку, которую взяла у билетерши. Только сейчас поняла, что попала на оперу «Орфей и Эвридика».

Сидя в бархатном кресле, вдыхая особый театральный запах, я смотрела на закрытый занавес и продолжала думать о Павле. Не как о том коварном соблазнителе, что заманил меня в ловушку и рассорил с мужем, а как о запутавшемся мальчике с гитарой, который просчитывал каждый свой шаг на ЭВМ, надеясь, что точные расчеты помогут ему сделать удачный выбор.

Павел уехал, бросив все в Москве, и уехал вовсе не в Америку, о которой так мечтал, с ее Уолл-стрит и небоскребами, а в Чернобыль, на строительство очередного энергоблока.

Возможно, Павел сбежал от игры, которая ему надоела? Или от тех чувств, что испытывал ко мне? Чувств, которые он не мог ни принять, ни избавиться от них.

И главное: почему Павлу так легко удалось разрушить наши отношения с Артуром? И ведь дело даже не в ревности, как выяснилось, а в утрате доверия друг к другу. Наверное, нам с Артуром надо было сразу поговорить – после той истории в арбатской коммуналке?

Поговорить, чтобы выяснить отношения, – это лучший совет от психологов будущего, который якобы помог бы паре разобраться со сложной ситуацией. Но ни Артур, ни я не имели тогда желания разговаривать, мы оба инстинктивно чувствовали, что, начав говорить, мы непременно свалимся в эмоции и разругаемся еще сильнее.

Как там у Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь…»

Но мы так и не поговорили и после, и в результате ситуация становилась только хуже. Нас с Артуром разделяла теперь пропасть.

Зачем же я так жаждала спасти Артура, спасти свою первую и единственную (и безответную) любовь от нечаянной гибели? С риском для жизни отправилась в прошлое, втайне надеясь обрести взаимность… И почему, попав в прошлое, я сама разрушила все свои мечты?

Зал наполнился зрителями, шум постепенно стихал, уступая место волнующему предвкушению чуда, которое дарит искусство.

Третий звонок. Свет начал гаснуть. В наступающей полутьме я не сразу заметила, как в пустое кресло рядом со мной кто-то опустился.

Я мельком повернулась – и замерла.

Рядом сидел Артур. Он смотрел только на сцену.

Ну и пусть. Наверное, увидел, что на столе остался лежать только один билет, и понял, куда я исчезла. Ему тоже хотелось посмотреть знаменитый спектакль… Это было время культовых постановок и знаменитых театров. Хотя и в будущем за билетами на некоторые спектакли будут точно так же охотиться, правда уже не массово, а, что называется, узким кругом.

Прозвучали первые такты увертюры, опера началась.

Я примерно помнила суть древнегреческого мифа об Орфее и Эвридике: Эвридика погибла от укуса змеи, а ее возлюбленный Орфей, чтобы вернуть ее, спустился в подземное царство, очаровав своей музыкой подземных богов. Они согласились отпустить Эвридику при условии, что Орфей не оглянется на нее, пока пара не выйдет на свет. Смогут ли они сохранить свою любовь или поддадутся соблазнам и искушениям? Увы, Орфей нарушил это правило из-за страха и потерял возлюбленную навсегда.

Миф об Орфее и Эвридике всегда будоражил людей, потому что это история о любви и смерти. А также о доверии: не поверил, засомневался – и потерял. Многие знаменитые композиторы были очарованы этим мифом: Глюк, Гайдн, Монтеверди и другие…

Забыв обо всем, я следила за рассказом о жертвенной любви, сила которой способна противостоять даже смерти. О бренности человеческого бытия и о великой силе духа, надежде и вере в прекрасное…

Я забыла даже о том, что рядом сидит Артур.

По сути, история – обо мне. Это я, Алена, спустилась во тьму, чтобы спасти Артура. Но я не доверилась ему – и теперь теряю все.

Я смотрела на сцену, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

…Опера закончилась. Овации, цветы, поклоны. Артисты со сцены поздравили публику с наступающим Новым годом.

В зале вспыхнул яркий свет, Артур встал, протянул мне руку. Я послушно взяла ее. Мы вышли из зала, долго стояли в очереди в гардероб. Долго и молча. Вокруг витало ощущение всеобщего счастья, от которого мне становилось невыносимо тяжело. Ведь это счастье было не для меня.

Наконец мы оказались на улице. Было темно, тихо падал снег. На бульваре напротив светили огни, играла музыка, катались фигуристы по замерзшему пруду. Я остановилась, глядя перед собой.

Артур обернулся, стоя под фонарем, и я словно в первый раз увидела его. Дубленка на нем была нараспашку, под ней – тот самый костюм, который он надевал в санатории, когда готовили доклад для Машерова.

Меховую шапку он держал в руках, снежинки таяли на его волосах.

Потом он посмотрел мне прямо в лицо. Какие же у него глаза… Дыхание у меня на миг перехватило.

– Идем, пора, – позвал Артур. – Уже одиннадцать, родители ждут.

Я сделала шаг к нему, потом снова остановилась.

– Ну что, после Нового года подаем на развод? – с трудом сохраняя независимый вид, спросила я. Находиться рядом с ним было просто невыносимо. Не дожидаясь ответа, я резко повернулась, чтобы уйти. Я не могла больше на него смотреть. Он был уже не моим.

– Подожди… – позвал он.

– В чем дело? – Я обернулась, чувствуя, что на лице у меня застыла гримаса досады и тоски. – Все же решено?

Артур произнес очень серьезно, глядя мне в глаза:

– Я должен тебе это сказать: все эти дни я жил как во сне. И сегодня мне стало невыносимо страшно.

– Чего же ты испугался? – недоверчиво усмехнулась я.

– Того, насколько мы стали рациональными. Мы не скандалим, не спорим, мы спокойно и рассудочно подписываем смертный приговор нашей любви.

– О, только скандалов еще не хватало, – с иронией произнесла я. – Поздно для пафоса. Мы давно все решили.

– Решили что? Мы не спросили себя: а можем ли мы вообще жить друг без друга? Я сейчас смотрю на тебя и понимаю: нет. Не могу.

– Можешь. И я могу, – нетерпеливо выдохнула я. – Мы уже доказали это: мы жили как чужие – и ничего. Не умерли.

– Мы почти умерли. Какая это жизнь, на одном рассудке, с холодным сердцем? – краешком губ улыбнулся Артур. – Вот видишь, стараюсь говорить красиво, как нейросеть из твоего планшета…

– А что ты хотел? Чтобы я сказала «прости, я была неправа»? Так я уже просила прощения, – напомнила я. – Но ты сразу ушел в себя, в свою обиду!

Артур не сразу признался:

– Мне казалось, если я открою рот, из меня вырвется что-то ужасное, что добьет нашу любовь окончательно. Я молчал, потому что боялся все разрушить.

– А ты не подумал, что твое молчание разрушало меня куда вернее любых слов? Я была для тебя пустым местом! Недостойным даже ссоры!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша.

– Ты никогда не была для меня пустым местом, – возразил Артур. – Ты была всем. И когда все это рухнуло, я просто онемел от ужаса. Я защищался от мысли, что теряю тебя.

Я почувствовала, что по лицу у меня опять катятся слезы. Я попыталась их смахнуть, но они опять все лились и лились.

– И я… Я думала, если ты меня любишь, ты не допустишь этого, – с трудом произнесла я. – Не допустишь, чтобы мы стали чужими. А ты допустил. И я тебя возненавидела за это. Сильнее, чем за ту самую ссору.

– Я не хочу терять тебя, – произнес Артур, сделал шаг и вдруг обнял меня, прижал щекой к груди. – Я не хочу тебя терять, – повторил он.

– На тебя так подействовал спектакль? – с печальной насмешкой спросила я, пытаясь оттолкнуть его.

– Да. Но не только. Я знал это и раньше. Я знал, когда ехал сюда, за тобой. – Артур и не думал меня отпускать, поцеловал в мокрые от слез глаза. – Говорят, как проведешь новогоднюю ночь, так и весь год пройдет. Послушай… Я хочу следующий год, и следующий, и всю жизнь – провести рядом с тобой. Я люблю тебя. А ты – каким ты хочешь видеть следующий год? Чего ты ждешь?

– И я хочу быть с тобой. И я люблю тебя… И еще… Чего я жду? Ты же знаешь! – вырвалось у меня.

– Знаю, – кивнул Артур. – И я хочу того же. Пусть у нас будет общая мечта. Пусть следующий Новый год мы встретим… – Он сделал паузу и вдруг улыбнулся – так широко, так ясно, словно солнце выглянуло среди ночи. И произнес с ласковым удивлением: – Втроем.

– Я так боюсь загадывать… – с отчаянием замотала я головой.

Я вдруг представила Валерию – как она сидит на кровати в больнице. В байковом халате, с коротко стриженными рыжими волосами, смотрит в одну точку. О чем она думает?

А Нина? Возможно, этой ночью ее смена, она дежурит в гостинице, ярко украшенной к новогоднему празднику. Она приветливо улыбается гостям, на ней форма с аккуратным передником, волосы уложены в громоздкую прическу. О чем думает Нина? Какие планы вынашивает?

– Может, хватит бояться? – Артур поднял к себе мое лицо за подбородок. – Я вот что подумал. Мы так боимся парадоксов пространственно-временного континуума, боимся разорвать ткань времени… А что, если она не рвется? Что если она завязывается в узел? Туже и туже. И этот дуб, который ты якобы уже видела в будущем… Возможно, ты его действительно видела. Возможно, это и есть тот самый узел на ткани времени, странный парадокс, который хранит нас. Да, мы не избежим последствий, поскольку сами их уже создаем… Просто чтобы выжить в этой новой реальности, которую мы сами и творим, нам нужно держаться друг за друга крепче, чем когда-либо. Потому что, если мы друг друга упустим, нас задушит этим узлом. И нас, и время вокруг. Так что – только я и ты. Твое желание?

– Все равно боюсь… Надо как-то хитрее загадывать… – с отчаянием произнесла я. И вдруг отпустила свой страх. – Ладно, сформулирую иначе: хочу в следующем году отправиться в детский магазин на Лубянке и купить там распашонки. И пеленок, много пеленок!

– Купить их для нашего ребенка, – добавил Артур. – Конкретика всегда важна, Алена. И пусть все сбудется. Я хочу с тобой встретить будущее.

Мы стояли, обнявшись, а из глубин сине-черного неба мягко падал снег, укрывая город белым покрывалом.