Незадолго до того, как сумерки уступают место звёздному свету, когда дроны отступают и на горы ложится тишина, Вида и Сэм устраивают привал на пологом склоне в редколесье, где призрачный лунный свет избавляет их от ослепительной тьмы, к которой их глаза никогда не сумели бы приспособиться. Они дают собакам воду и корм, а потом садятся, прислонившись спинами к деревьям, и едят батончики PowerBar.
С наступлением темноты ночные насекомые молчат. Виргинские филины не перекликаются, закрепляя друг за другом охотничьи владения. Не слышно и жуткого, тягучего воя койотов. Если еноты и опоссумы где-то рыщут в поисках пищи, то шума от них меньше, чем от мимов.
Вида знает — и, конечно, Сэм тоже знает, — что одно лишь человеческое присутствие не может внушить лесным тварям такую глубокую тишину, как эта. Как будто за уходом дронов последовало появление какой-то крадущейся по земле технологии, роботизированной, но скрытной, до того чуждой, что дикие животные, уже привыкшие к людям, при виде нового и зловещего пришельца застыли настороже.
Странно — а может, и не странно — но Вида и Сэм заговаривают об одном и том же. Не сговариваясь перейти на шёпот, они ведут свой короткий, усталый разговор вполголоса.
— Тебе иногда не кажется, что наше время на исходе? Не только твоё и моё. Вообще у всех, — говорит она.
— В какой-то момент машины перестанут в нас нуждаться, перестанут нас хотеть и перестанут нас терпеть, — отвечает Сэм.
— Есть одно стихотворение про ИИ, у Ричарда Бротигана...
— Знаю. «Все под присмотром машин любящей благодати».
Её удивляет и радует, что он знаком с этим стихотворением, но ещё важнее для неё то, что он о нём думает.
— Сама посылка — плохая научная фантастика, — говорит он. — Машины могут быть изящны, если под этим понимать грацию — красоту манер или движений. Но любящими они не будут никогда.
Хотя она согласна, Вида говорит:
— Некоторые считают, что могут.
— Даже совершенный общий искусственный интеллект, обладающий всеми знаниями человечества, не будет иметь ни совести, ни души. Человек без совести — социопат. Социопаты не способны любить.
— Лекарство от рака, решения неразрешимых проблем — такой интеллект мог бы всё это найти.
— Возможно. Но социопаты, неспособные любить, вполне способны на крайнюю жестокость. Более того, кажется, их прямо тянет к ней.
После недолгого молчания Вида говорит:
— Может быть, проект Бошварка здесь — не такая уж большая угроза в общем порядке вещей.
— А твой Хосе считал это мелочью?
— Нет. Он говорил, что многие из нынешних самозваных элит думают, будто они боги. Говорил, что мы должны при каждом удобном случае доказывать им, что они не боги.
— Тогда давай закончим то, что он начал. — Голос Сэма затихает, последнее слово он уже произносит невнятно, и голова его клонится вперёд — он засыпает.
Собаки лежат кучей — и ради тепла, и ради чувства безопасности. Они так измотаны, что должны бы спать мёртвым сном, но снова и снова поднимают головы и оглядывают лес, словно нечто в самой природе этой ночи напоминает им, что Смерть присутствует в мире.
Позже, когда Вида просыпается — всё так же сидя спиной к дереву, — три собаки наконец сдаются и тихо похрапывают. Виргинские филины снова обрели голос, и насекомые поют. Тут же и волки, спящие в согласии с овчарками. Лупо поднимает голову и смотрит на неё; его глаза полны луны. Доверяясь инстинкту созданий самой Природы, Вида вновь позволяет сну унести себя.