Когда Рэкман начинает палить по фюзеляжу самолёта, обычно флегматичный Монгер возбуждается от звука стрельбы почти так же, как в более тесных столкновениях, где в ход идут ножи, дубинки и удушение голыми руками. Он спешит вперёд из хвоста процессии, где ему следовало бы оставаться, чтобы удерживать Вектора и Тротта от какой-нибудь глупости, но, когда возможное насилие становится насилием явным, он и сам вполне способен на собственную дурость.
Из них двоих, Монгера и Рэкмана, у последнего всё же больше склонности к чему-то вроде мудрости и к подобию самоконтроля, и оба это признают. У них даже есть шутка: в их паре Рэкман — брат, а Монгер — лишь сводный брат. Оба заводятся от насилия, но Рэкман — знаток, а Монгер — пылкий любитель. Они также понимают, что иной раз безрассудная кровожадность Монгера обеспечивает убийство там, где более обдуманная жестокость Рэкмана могла бы дать жертве шанс уйти. Каждый уважает другого за его особую силу.
И обоих одинаково ставит в тупик то, что их занудная сводная сестра Венди одержима идеей их искупления и при этом нисколько не желает сама немного насладиться насилием. Как христианка она полезна: даёт им бесплатный кров, готовит, стирает. В целом это удобное устройство жизни, но её вера в их способность стать праведными раздражает. Если однажды им удастся придумать смертельный несчастный случай, который никто не сможет доказательно назвать убийством, и тем самым унаследовать дом и имущество Венди без подозрений, они изумят её всей глубиной своего презрения. Впрочем, с их репутацией уйти от вины за смерть сестры было бы труднее, чем за другие убийства, потому что те, кто нанимает их киллерами, — люди влиятельные и жизненно заинтересованные в том, чтобы Рэкман и Монгер избегали и ареста, и обвинения.
Так что сейчас Монгер может только вообразить, будто в самолёте, съёжившись от страха, сидит не эта Вида, а его сестра. Присоединившись к Рэкману и открыв огонь, он вполне живо представляет, как пули рвут тело Венди и разносят ей череп.
К тому времени, как Монгер опустошает магазин своего AR-15, Рэкман уже перезарядился и готов снова поливать цель огнём. В краткий миг тишины между залпами, когда эхо выстрелов быстро растворяется среди заглушающих всё деревьев, происходит нечто неожиданное и странное. Монгер как раз смотрит на брата, когда ему кажется, будто из толстой шеи Рэкмана вырывается длинный металлический болт — словно тот и есть чудовище Франкенштейна в маскировке, которая вдруг начала расползаться по швам.
Рэкман пошатывается, боком врезается в дерево и поворачивает голову к Монгеру. Глаза у него разъехались, из носа свисает сопля. Он разевает рот, будто хочет спросить, что произошло, выплёвывает кровь и валится на землю. Мёртвый.
* * *
В самолёте лежат четыре пряди волос, которые Вида срезала своим дьявольски острым боевым ножом. К волосам прикреплены четыре техноклеща, передающие координаты места, где состоялась эта стрижка.
Сама она стоит в тени, чуть выше по склону и далеко к западу от собравшейся шайки, укрытая с трёх сторон каменным выступом. Енот, которого она спугнула из самолёта перед уходом, отправился своей дорогой.
Хотя до цели от неё, пожалуй, ярдов сто двадцать — сто тридцать, у арбалета мощный прицел, предельная дальность почти четыреста ярдов, и по точности он не уступает винтовке.
Сердце моё готово.
Сразу после первого выстрела по одному из стрелков она с помощью встроенной рукояти натяжения возвращает тетиву на место. Она так хорошо в этом натренирована, что делает это почти так же быстро, как если бы взводила оружие вручную, уперев ногу в стремя.
В колчане на поясе у неё лежат высококачественные карбоновые болты, и один из них она укладывает в направляющую.
При усилии натяжения в сто пятьдесят фунтов арбалет посылает болт — арбалетную стрелу — с сокрушительной скоростью.
Хотя отдача у него есть, выстрел не сопровождается звуком, а потому остальные в отряде лишены возможности хоть сколько-нибудь точно определить её местонахождение.
***
С того места, где стоит Гален Вектор, на одно мгновение кажется, будто Рэкман бросил винтовку и рухнул на колени в молитве. Но потом эта туша валится лицом вниз, и невозможно поверить, чтобы такой заносчивый человек, способный творить крайнее насилие без малейшего укола совести, пал ниц перед кем бы то ни было. Рэкман мёртв, словно его свалила с ног порча, нашёптанная жрецом вуду за тысячу миль отсюда.
Монгер отворачивается от трупа, нахмурившись в растерянности, с разинутым в неверии ртом, словно он забыл, где находится и как сюда попал. Изо лба, чуть выше переносицы, у него вырастает рог, а середина лица будто складывается внутрь, словно за ней пустота.
* * *
За жизнь свою кого мне бояться?
Если я и пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла.
После смерти Хосе Ночелобо и содержательного визита Анны Лагаре, дочери похоронщика, Вида купила арбалет и большой запас болтов в соседнем штате, где для такой покупки не требовались ни разрешение, ни удостоверение личности. Когда это жуткое дело будет закончено, когда эти ненавистные мужчины перестанут быть угрозой, она избавится от оружия так, чтобы никто не смог связать его с ней.
Взведя арбалет, она быстро укладывает в направляющую ещё один болт, следя, чтобы оперение легло в паз правильно, и ставит его на место.
Один из преследователей разворачивается по дуге, беспорядочно поливая всё вокруг из AR-15, настолько перепуганный, что открывает ответный огонь, не имея даже цели, в которую можно было бы прицелиться.
Жизнь моя проходит, как тень. И всё же ещё немного — и всё свершится.
Она подводит стрелка в перекрестье прицела и мягко нажимает на спуск. С тихим пок! болт срывается с места.
* * *
Хотя Фрэнк Тротт нарочно разжёг в себе злость на бывшую жену, чтобы отвлечься, он всё равно думает о своей мёртвой матери, которая смотрела на него снизу вверх из бочки перед тем, как он приварил крышку и много лет назад спихнул её в трясину. Пока Монгер стреляет по самолёту, а Рэкман перезаряжается, Фрэнк понимает: это мысль о Нэше Диконе и Белдене Биде, похороненных в своих машинах — в своих бочках, — заставляет его снова и снова видеть мать. Сильные мужчины, жёсткие мужчины, и всё же убитые, упакованные в свои бочки и закатанные в могилы женщиной. Значит, дело вовсе не в сожалении и не в раскаянии. Ему противно признать, что это страх, ведь он не из пугливых, но именно страх перед космическим возмездием сжимает его изнутри. И тут Рэкмана настигает болт.
* * *
Рэкман валится тяжело, Монгер — ещё тяжелее, и Гален Вектор удивлён, что Фрэнка Тротта вообще могло что-то так сильно выбить из колеи, чтобы тот сорвался и начал палить по призракам, фантомам, по пустоте, — однако именно это и происходит. Когда в винтовке кончаются патроны, Тротт, выщёлкивая пустой магазин и вгоняя новый, начинает орать вызовы Виде, выкрикивая ярость во всё горло. В старых фильмах о Второй мировой, действие которых происходит на островах Тихого океана, герой всегда приходит в ярость оттого, что его взвод прижат к земле, и в приступе храбрости, на которую мало кто способен, с воплем бросается в гору на пулемётное гнездо, не думая об опасности, и уничтожает двух вражеских солдат за тройной стеной мешков с песком. Здесь всё почти так же, только Фрэнк крутится на месте, а не бежит вверх, и движет им не доблесть, рождённая мужеством, а чистый животный ужас. И, в отличие от киногероя, Фрэнк исчезает в кровавом фейерверке: арбалетный болт, по всему видно, входит ему в раскрытый рот и выходит сзади через шею.
Сэм Крокетт благоразумно распластался по земле и подтянул к себе собак. Но Вектор считает ещё более благоразумным признать, что женщина, которую они пришли убить, вовсе не кисейная барышня, и бежит.
* * *
Шерлок, Уимзи и Марпл не сторонятся ни действия, ни неприятностей. Собаки лежат в папоротнике, прижавшись к Сэму, как он и велел, но всё ещё готовы к охоте. Чуя суматоху среди членов отряда, хотя и не понимая её причины, слыша стрельбу, но ещё допуская возможность, что это не угроза, а какое-то торжество, они водят хвостами по жёстким вайям папоротника, тяжело дышат и дрожат от сдерживаемого возбуждения.
Для Сэма Крокетта это Афганистан в миниатюре. Он умеет с этим справляться. Прижавшись к земле, он чувствует и слышит, как его сердце отмеряет опасность: пульс повышен, но не срывается в бег, меньше восьмидесяти ударов в минуту. Посттравматическим стрессовым расстройством он никогда не страдал — главным образом благодаря собакам, чувству семьи и любви, которую они ему дают. Он умеет с этим справляться.
Когда срезают Рэкмана, Сэм удивляется. Когда устраняют Монгера, удивление сменяется пониманием. Давным-давно, в одном из самых глухих районов Гиндукуша, высоко на тех коварных склонах, один пуштунский житель предпочёл обычному АК-47 арбалет. Он был из поселения без водопровода и с общим нужником в виде ямы, однако какая-то сочувствующая иностранная организация помощи снабдила его лучшим из доступных блочным арбалетом, мощным прицелом швейцарского производства и, казалось, бесконечным запасом болтов с четырёхгранными наконечниками. Его бесшумные убийства производили ледяное психологическое впечатление на людей, с которыми служил Сэм, — но в конце концов с ним покончили.
Как только выбывает Фрэнк Тротт, Гален Вектор решает спасаться бегством. Очевидно, он ничего не знает о той тактике отступления, которая даёт наибольшие шансы выжить. Он отворачивается от места бойни с явным намерением как можно быстрее вернуться по тропе, которой они сюда пришли. Широкая мужская спина — соблазнительная мишень. И хотя даже опытному стрелку из лука или арбалета может понадобиться секунд десять, чтобы взвести оружие, уложить болт и прицелиться, никто не бегает так быстро, чтобы уйти от снаряда с дальностью в пятую часть мили и силой, способной пробить латы. По тому, как Вектор падает между одним шагом и следующим, без крика, и остаётся лежать столь же неподвижно, как слоистая скала под их ногами, Сэм заключает, что болт прошёл ему прямо через сердце.
О женщине, которую собирались убить, он знает мало — лишь то, что семья Бидов и Терренс Бошварк хотят её смерти; что кем бы она ни была, она не из их числа; и что, кто бы она ни была, женщина эта необыкновенная. Если она настолько хорошо знает своих врагов, что всегда готова расправиться с ними столь решительно, даже когда они так же безнравственны и жестоки, как компания, сейчас разбросанная по этой поляне смерти, — значит, она должна знать или хотя бы уметь допустить, что Сэм не представляет для неё угрозы.
Он решается подняться из папоротника, и по его команде собаки тоже встают. Шерлок, Уимзи и Марпл больше не виляют хвостами. Их возбуждение сменилось напряжённой настороженностью и острым интересом. Они задирают головы, раздувая ноздри и втягивая из воздуха запах, слишком тонкий для Сэма: густую зрелость тёплой крови, зловещую нить, вплетённую в запах лесного опада и смолистый аромат хвои. Этот запах их не возбуждает; каждая собака по очереди встречается глазами с хозяином, и каждый взгляд серьёзен, как и подобает даже при смерти таких людей.
Примерно через минуту его внимание привлекает движение к западу. Женщина идёт к нему, не держа арбалет наготове, и проходит сквозь такое чередование света и тени, чарующее и загадочное, как рембрандтовская светотень. Даже в походной одежде и на этой изломанной земле она движется с безупречной грацией, словно сама местность по воле какой-то высшей силы меняется так, чтобы облегчить ей путь.
В детстве у Сэма было множество увлечений. Поезда — их устройство и история. НЛО. Морская пехота США, её триумфы и жертвы. Кто и как построил пирамиды. Мифы древних греков и римлян. Глядя, как Вида идёт к нему, он вспоминает картинку из книги, которая завораживала его в двенадцать лет: изображённую в стиле ар-деко богиню Диану на охоте с луком и стрелами; и думает, что эта сцена перед ним должна была бы разворачиваться в призрачном свете полной луны, с сопровождающими её волками, как на той картине.
Когда она подходит, собаки радостно поскуливают и виляют хвостами. Им хочется к ней, и Сэм отпускает поводки настолько, чтобы они могли сделать, что хотят.
Женщина опускает арбалет на землю и становится на одно колено. Собаки тычутся мордами ей в руки, а она гладит их по лицам.
Когда Вида встаёт, Сэм показывает на четырёх мертвецов.
— Я им не друг. Они обманом затащили меня сюда. Я не хочу причинить вам вреда.
— Я знаю, — говорит она. — Я видела вас во сне. Я сидела у себя на крыльце с гадалкой. Луна была в четыре раза больше обычного, огромная. Вы и тот мужчина, за которого я бы вышла замуж, если бы он остался жив, стояли во дворе и смотрели на неё.
Она останавливается на расстоянии вытянутой руки, и он вдруг начинает стесняться своего лица так, как не стеснялся уже очень давно.
— Как вас зовут? — спрашивает она.
— Сэм. Сэм Крокетт.
— А я Вида.
— Кто был тот мужчина, за которого вы бы вышли замуж?
— Хосе Ночелобо. Вы его знали?
— Лично — нет. Он был директором школы. Тренером по футболу.
— И не только этим. Они убили его именно за то, что он был не только этим.
— Говорили, что он погиб, сорвавшись откуда-то.
— Они много чего говорят.
Сэм окидывает взглядом четырёх покойников.
— Значит, это месть.
— Нет. Я этого не искала. Это они. Я хочу справедливости, а не мести.
— Но дело уже сделано.
— И близко нет.
Собаки сидят смирно и неотрывно смотрят на неё.
Между деревьями осела тишина. Ещё минуту назад лес был ему знаком. Теперь он кажется чужим, почти нереальным местом.
— Где это случилось? — спрашивает она.
Ему не нужно уточнять, что она имеет в виду.
— В Афганистане. Зато на Хэллоуин мне не приходится тратиться на костюм.
— Не говорите так. Вы служили своей стране дорогой ценой. Это благородно. И лицо у вас благородное.
Он не отвечает. Люди говорят такое, потому что считают, что так надо.
Словно читая мысли, живущие за его глазами, она говорит:
— Я не говорю пустых слов. Никогда. Когда я смотрю на вас, я вижу доброту.
После неловкой паузы, в которой подходящий ответ никак не находится, он хватается хоть за что-то.
— Странно всё это.
— Что именно?
— Стоять здесь, рядом с четырьмя мертвецами. Нам бы уйти. Куда-нибудь.
— Я не хотела их убивать, но и не жалею, что убила. Мне не тяжело смотреть на них. Они меня больше не побеспокоят.
Тогда он говорит:
— Гадалка? В белом одеянии и жёлтых кроссовках?
— Да.
— Значит, не только во сне.
Она изучает его с мгновение, прежде чем спросить:
— Сколько вам было лет, когда вы к ней пришли?
— Тринадцать. Отец тогда ушёл от нас. Она сказала, что мама сможет пережить предательство и снова стать счастливой.
— А что провидица сказала о вас?
— Что меня ждут большие страдания и горе.
— Афганистан. А ещё?
— Что позже в моей жизни будут собаки и «новые вершины счастья».
— И вы счастливы?
— Не скажу, что это прямо вершины. Но мне хорошо. Я люблю собак. Они нуждаются во мне. Приятно, когда ты нужен. Я благодарен уже за то, что просыпаюсь каждое утро. А что она сказала тебе?
— Что я стану поборницей природного мира.
Он хмурится, хотя она, возможно, и не замечает этого на лице, перекроенном огнём.
— И что это значит?
— Думаю, отчасти — добиться справедливости для Хосе и остановить проект Терренса Бошварка.
Показывая на мёртвых, он спрашивает:
— Разве этого мало для справедливости?
— Мало.
Если бы не их голоса, тишина в лесу словно стала тяжелее — как после глубокого снегопада, когда ветер уже стих и ни птицы, ни звери ещё не решились выйти на холод.
Он говорит:
— А что провидица сказала тебе во сне? Ну, когда вы сидели на крыльце. Луна в четыре раза больше обычного.
— Она сказала мне: «Не будь столь неразумна, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть».
— Эта дама умела быть загадочной, ничего не скажешь. Есть мысли, что она имела в виду?
Вида смотрит ему прямо в глаза. Кажется, в её взгляде и есть ответ на его вопрос. Но вслух она говорит только:
— Мне нужна помощь, чтобы остановить Бошварка.
Если она и не самая красивая женщина из всех, кого он видел, то он не может вспомнить, кто тогда был красивее. Что бы ему ни чудилось в её глазах, это не может быть правдой. Даже до того, как огонь изуродовал его лицо, он не сумел бы очаровать такую женщину, а уж теперь, когда он стал тем, кем стал, — тем более. Это не Париж, и он не живёт под сводами оперного театра, но никаких иллюзий насчёт своих романтических перспектив он не питает. У него есть всё, что ему нужно. Захотев чего-то, что ему недоступно, не сумев этого добиться, он мог бы поставить под угрозу то счастье, которое у него уже есть.
Он говорит:
— У Бошварка что-то около ста миллиардов. А я зарабатываю на жизнь со сворой поисковых собак.
— Чтобы его остановить, не нужны деньги. Нужны правда. Мужество. Надежда. Вот что имела в виду провидица.
— Ты считаешь, что всё это с ней было... сверхъестественным?
— Ты тоже так считаешь, просто пока не можешь это до конца признать.
— Возможно. Но всё же... Обычно гадалки просто складывают слова так, что им можно приписать какой угодно смысл.
Вида улыбается, качает головой и снова опускается на колени среди собак, которые осыпают её лаской.
— Ты и твоя стая — кого вы ищете?
— Сбежавших заключённых, людей, которые варят мет так глубоко в горах, что думают, будто их никто не отследит, потерявшихся детей, стариков с Альцгеймером, ушедших из дома, — в общем, любого, кого нужно найти.
— Важная работа.
Он пожимает плечами.
— Работают собаки.
— Значит, ты хорошо знаешь округ, эти горы.
— Я нигде больше не свой, только здесь. Люди немного изменились, а горы — никогда.
— Пока нет. — Она поднимает голову от собак. — Ты знаешь, где Дымящаяся река?
— Это не официальное название. Есть одно место на реке Литл-Бэр, ярдов триста от края до края, где геотермальные выходы настолько нагревают воду, что над ней поднимается пар. Глуше места не сыщешь. Когда-то для местных коренных жителей оно было священным. Теперь о нём почти никто не знает — забыли вместе со множеством другого.
— Две луны, — говорит она. — Дух солнца.
— Я их знаю.
— Их?
— Они пользуются только своими шайеннскими именами. Дух Солнца — жена Двух Лун. Они выбрали жизнь отшельников. Живут к югу от того места, где река дымится.
Когда Вида поднимается на ноги, всех трёх собак охватывает новое возбуждение, выражающееся в радостном поскуливании, словно цель, которой охвачена эта женщина, им тоже по душе.
— Далеко до этого места к югу от дымящейся реки?
— Отсюда — если хватит сил идти до самой темноты, а завтра выйти с первым светом — будешь там часам к десяти утра, ну самое позднее к полудню.
— Это намного дальше тех мест в лесу, которые я знаю. Я найму тебя, чтобы ты меня туда довёл.
— Довёл зачем?
— Не знаю.
— Не знаешь.
— Но они будут знать.
— Две Луны и Дух Солнца?
— Да. Почему-то я уверена, что они знают нечто, что мне нужно знать. Отведи меня к ним.