Фрэнк Тротт, который теперь участвует в охоте на Виду, — сын Тейтума Тайлера Тротта, одного из подручных преступного клана Бидов. Тейтум был неверующим, причем настолько убеждённым в своем атеизме, что жестоко убил священника и его жену, сабельной пилой расчленил их на части, с которыми можно было управиться, завернул каждую из двенадцати жутких частей — ноги, руки, головы и туловища — в отрез пластикового тента, добавив к каждой по десятифунтовому блину из набора грузов для скамьи для жима, которой не пользовался уже много лет, запечатал свёртки эпоксидкой и в ходе пародийной церемонии крещения сбросил их в озеро площадью девять акров на своей земле. Тейтум хорошо управлял незаконным игорным бизнесом семьи Бидов и успешно выбивал для них долги. Однако всю свою энергию в старшей школе он тратил на то, чтобы травить других учеников, запугивать учителей и создавать себе славу легендарного прогульщика, так что у него не было даже самых элементарных научных знаний. Его погубили невежество и склонность к скупердяйству. Эпоксидка, которую он купил, оказалась дрянной марки и не выдержала кислотности воды. Хотя озеро выглядело неподвижным, приток и отток ручья, питавшего его, а также действие ветра создавали течения, которые подтачивали края тента и перекатывали свёртки туда-сюда по озёрному дну. Даже завернутые в пластик, жуткие пакеты содержали достаточно кислорода, чтобы способствовать разложению, а оно выделяло зловонные газы, создававшие внутри свертков разрывающее давление. Фрэнку в ту пору было восемнадцать; он рыбачил, когда в поле зрения заболталась разложившаяся, слегка зеленоватая рука — пальцы скрючены, большой палец поднят, словно она просила подвезти на лодке. Первая мысль Фрэнка была о том, что это, должно быть, рука его матери, потому что та якобы сбежала с коммивояжёром. Но это случилось пять лет назад, а эта конечность не могла гнить в озере так долго. Он подцепил её сачком, втащил в лодку и некоторое время разглядывал. На одном разлагающемся пальце все еще было кольцо с надписью: ИИСУС ИСЦЕЛЯЕТ — такое же, какое давно носила Эбигейл Костиган, жена преподобного Уэйна Костигана; оба они пропали двумя месяцами раньше.
Хотя Фрэнк совсем недавно окончил школу, он был истинным сыном своего отца: мало интересовался учебой, ещё меньше — честной работой, зато отлично чуял выгоду. Он завернул вонючую руку в пляжное полотенце и сразу отвез её Хорасу и Кэтрин Бидам, прихожанам Церкви Святого Рождества Всех Вер, которые, собственно, и оплатили её строительство, и назначение священника, служившего до Уэйна Костигана, и того, кто пришел после него. Весь Кеттлтон знал, что Хорас и Кэтрин любят свою церковь и преданы Богу. Отец Фрэнка, Тейтум, тоже знал о репутации Бидов как набожных христиан, но, когда его арестовали, решил, что его подробные и крайне компрометирующие сведения о подпольных игорных делах семьи защитят его от уголовного преследования.
Он ошибся.
В понедельник озеро прочесали, и нашли все остальные части тел преподобного и миссис Костиган, хотя от матери Фрэнка, Энолы, не обнаружили ничего. В тот же день Тейтуму предъявили обвинение. Судебный процесс начался в среду. К пятнице его, возможно, уже признали бы виновным, если бы ранним утром в четверг он не повесился в своей камере. Хотя Тейтум не оставил завещания, благодарные власти округа, впечатлённые гражданским долгом юного Фрэнка и его отказом дрогнуть перед жестоким отцом, приняли специальное постановление, передававшее молодому человеку отцовскую землю и прочее имущество. Год спустя, в бурную ночь, когда Энола вернулась, заявила, что будет жить здесь, и объявила себя законной хозяйкой этого места, Фрэнк не повторил ошибок Тейтума. Вместе с несколькими двадцатифунтовыми блинами из того, что осталось от отцовской скамьи для жима, он затолкал труп матери в металлическую бочку, к которой приварил четыре колеса и прочную буксировочную цепь. Запаковав Энолу и подготовив ее к отправке, он приварил к бочке крышку. Прицепив этот гроб на колесах к своему пикапу F-150, он потащил его не к озеру, а по земле — к той части своего участка, которая с незапамятных времен была топью. На гребне холма он отцепил бочку от машины. Потом столкнул ее вниз и смотрел, как в свете полной луны она набирает скорость. Словно какой-то адский экипаж, заменяющий лодку на реке Стикс и везущий проклятые души из свободы жизни в вечное рабство, бочка с грохотом понеслась по склону, слетела с обрыва внизу и с чудовищным всплеском рухнула в болотистую жижу, где ушла с глаз долой в такую глубокую, вязкую трясину, что со временем могла упокоиться рядом с костями динозавров.
Из-за того, что он сам натворил и что натворили с ним, Фрэнк Тротт интуитивно чувствует, когда он вляпался в дерьмо по-крупному и насколько именно глубоко. Когда появляется вертолёт, когда Монгер и Рэкман — Траляля и Труляля — вставляют в уши какие-то похожие на средства связи штуки и связываются с кем-то на борту, становится ясно, что эта операция вовсе не такова, какой он её себе представлял, и он понимает: дерьмо уже поднялось выше щиколоток. Потом какой-то тип в вертолете начинает разбрасывать рои каких-то предметов из штуки, похожей на пушку для теннисных мячей, и Фрэнк пересчитывает глубину: теперь уже где-то по колено.
После того как вертолет улетает, Монгер начинает сверяться с устройством с экраном — не с телефоном, а с чем-то таким, чего Фрэнк прежде не видел. Потом Монгер объявляет:
— Ее пометили.
— Пометили? — говорит Гален Вектор. — С каких это пор мы играем в пятнашки? Что значит — пометили?
Бесстрастное лицо Монгера выражает меньше чувств, чем чугунная сковорода, но Рэкман говорит:
— У дамочки тяжелый случай заразоботов.
Монгер улыбается. Фрэнк впервые видит, чтобы хоть один из братьев сумел улыбнуться по-настоящему, и это зрелище тревожит не меньше, чем отсеченная гниющая рука, плавающая в семейном озере. Монгер говорит:
— Заразоботы зовут нас, куда бы она ни пошла.
— Песня заразоботов, — говорит Рэкман Монгеру.
Монгер говорит Рэкману:
— За-за-заразоботы.
На мгновение кажется, будто братья вот-вот рассмеются, а это было бы еще одной новостью — и плохой. Инстинкт подсказывает Фрэнку, что, если братья вдруг расхохочутся вслух, смех они будут перемежать выстрелами — и прольется кровь.
— Что, черт возьми, здесь происходит? — требует ответа Гален Вектор.
Хотя Вектор явно зол, даже в ярости, Фрэнк чувствует в манере своего босса нечто большее, чем гнев, — скрытую настороженность, подсказывающую, что тот понимает: уверенность Бошварка в нём ослабла, а его положение, возможно, уже не так прочно. Хуже того, дерзкое переманивание Бошварком боевиков семьи Бидов — Монгера и Рэкмана, которые теперь, похоже, работают на него, — говорит о том, что Бошварк решил разорвать договоренность с Бидами и продолжать свой кеттлтонский проект уже без их помощи.
Судя по всему, к такому же выводу пришел и Сэм Крокетт.
— Если женщину пометили, — говорит он Вектору, — если ее можно отслеживать электронно, значит, мои собаки свое дело сделали — довели вас досюда. Нет смысла нам платить, если мы больше не нужны.
— К черту это, — заявляет Вектор. — Думаете, я должен поверить в заразоботов? Я верю в то, что вижу своими глазами, а не в то, во что мне велит верить пара продажных тварей. Собаки все еще держат след. Я вижу, что держат: вон как рвутся с поводков. Пускайте их. Вы подчиняетесь мне. Здесь все подчиняются мне, хотят они того или нет.
По Крокетту с его обожжённым лицом трудно что-либо понять, но Фрэнк уверен: собачник в ярости оттого, что ему лгали об их намерениях насчет женщины, и хочет выйти из этого дела. Крокетт еще и достаточно проницателен, чтобы понимать: Вектор взбешён тем, что Бошварк без согласования переманил братьев, и не потерпит даже малейшей новой угрозы своему авторитету. Если Крокетт попытается уйти, Вектор убьет собак. Поэтому Крокетт не уйдет, но его клокочущее раздражение лишь добавит ситуации неустойчивости.
Когда они поднимаются выше в погоне за помеченной женщиной, Фрэнк понимает, что братья, не привлекая внимания к манёвру, разделились: один теперь ведёт всю цепочку, второй идет в хвосте. Хотя и Фрэнк, и Вектор вооружены, присутствие Монгера у них за спиной с AR-15 не вселяет интуитивной уверенности в том, что дерьмо, по которому они бредут, становится мельче.
Как странно, что при таких обстоятельствах Фрэнк все думает об Эноле, о своей матери, когда ему бы следовало целиком сосредоточиться на нынешних угрозах. Она изменяла мужу. Бросила сына, когда тому было тринадцать. Вернулась только затем, чтобы отобрать у сына наследство. Она была лживой и жадной. И всё же, как никогда прежде, Фрэнка тревожит то, как она выглядела, когда он заталкивал ее в бочку, — еще до того, как приварил крышку, — как смотрела на него снизу вверх, словно ослепшие смертью глаза всё ещё могли видеть. Он не считает, что должен как-то заглаживать то, что сделал с ней; не считает, что что бы то ни было, сделанное ради того, чтобы жизнь стала легче или приятнее, вообще требует оправдания. И все же он чувствует что-то незнакомое и слегка жуткое — может быть, сожаление, а может, раскаяние, одно из тех слов, которые значат почти одно и то же, но все-таки не совсем, слов, которые он посмотрел бы в словаре, чтобы точнее понять их смысл, будь он из тех людей, у кого есть время и желание что-то разыскивать. Чтобы подавить это странное чувство, он вызывает в памяти воспоминания о своей бывшей жене, Коре, которая уже снова вышла замуж, и шаг за шагом более полезное чувство — злость — выжигает из его сознания это сожаление или раскаяние.