В этом глубочайшем сне прошлое и будущее едины с настоящим, и доступно всё время целиком. Вида сидит в кресле-качалке. Ей десять лет. Ночь темна и глубока, хотя луна вчетверо больше, чем была когда-либо прежде, и тускла, как потускневшее серебро. Хосе Ночелобо стоит во дворе с другим мужчиной; они повернулись к ней спиной и смотрят на небесное явление. Как ни странен этот миг, Вида всё же чувствует себя в безопасности, в покое. Но тут в другом кресле-качалке появляется провидица в белом балахоне и жёлтых кроссовках, и настроение резко меняется, когда она говорит:
— Отдай мне то, что ценишь больше всего, и я, возможно, скажу тебе твоё будущее.
— Прежде это было то, что я ценила меньше всего, — говорит Вида.
Провидица пожимает плечами.
— Всё стало дороже, чем прежде.
Вдали поднимается низкий гул, словно приближается какая-то машина с мощным, но приглушённым мотором.
Вида в одно мгновение взрослеет на восемнадцать лет.
— Я не могу отдать то, что ценю больше всего. Это не моё, чтобы этим распоряжаться, и я бы никогда это не продала.
— Именно такого ответа я и ждала, — говорит провидица. — Перед тобой стоят твоё прошлое и твоё будущее, под луной. Не будь настолько глупа, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть.
Шум мотора, всё ещё приглушённый, уже ближе — низкий и зловещий звук, который, кажется, скорее чувствуешь, чем слышишь.
— Что это? — Вида поднимается с кресла. — Что приближается?
— Смерть, — говорит провидица. — Когда услышишь её не во сне, двигайся быстро. Сделай то, что и должна сделать женщина, бегущая с волками.
Провидица испаряется, и один из столбов крыльца исчезает, и секция перил с балясинами пропадает, пока Вида идёт к ступеням, которые растворяются позади неё, когда она спускается во двор. Огромная луна отступает, и по мере того как она уменьшается, Хосе поворачивается к ней, но исчезает прежде, чем их взгляды успевают встретиться. Под убывающей луной всё вокруг стремительно темнеет, и, когда она обходит незнакомца, чтобы увидеть, кто он такой, он прикрывает лицо рукой. Из щели между пальцами на неё смотрит глаз, окаймлённый изморозью лунного света. Луна, луг и человек обращаются в дым, и дым в одно мгновение иссыхает без следа, и во сне не остаётся ничего, кроме Виды. Она плывёт в пустоте, словно астронавт без страховки, затерявшийся в космосе, а потом зажмуривается перед ужасом небытия и продолжает спать там, где дальнейшие сны ещё не родились.