Во сне Вида стоит у себя во дворе с арбалетом и пускает болты в луну, чтобы напомнить ей: она должна верно освещать ей путь своим полным диском даже тогда, когда для всех остальных уже убывает до тончайшей улыбки Чеширского кота. Она взводит тетиву, фиксирует её, вкладывает в ложе новый болт и целится высоко-высоко, чтобы слегка испестрить лунную поверхность напоминанием о своей неизменной любви и власти. Но когда она нажимает на спуск, выпущенный болт летит далеко не до цели и оказывается необычным фейерверком: вместо сверкающих вертушек и фонтанов металлических искр он рассыпает по небу сотни маленьких лун — от апельсина до дыни величиной. Эти шары не гаснут, как гаснут обычные фейерверки. Они нисходят в сияющем великолепии, ударяются о лужайку и, отскочив, превращаются в серебристо-серых волков и начинают гарцевать. Мгновение красоты и восторга сменяется острой тревогой — не потому, что волки хотят причинить ей зло, а потому, что некоторые из этих маленьких лун превращаются не в волков, а в людей без лиц, в тех самых, что сговорились убить Хосе Ночелобо. Они пришли убить и её.
Она выныривает из сна, вскакивает с постели и встаёт на ноги с той мгновенной бодростью, с какой пожарный откликается на тревожный звонок. Это был не просто сон; это была тревога. Хотя она и не ждала беды раньше позднего утра понедельника, а может, и вовсе до вторника или среды, всё же спала в той одежде, которая нужна ей для долгого перехода в горы. Она включает лампу. Походные ботинки стоят у кровати. Она садится, надевает их и зашнуровывает.
Пистолет, который она забрала у Нэша Дикона, лежит на тумбочке, рядом — кобура, в которой он его носил. Она продевает кобуру на ремень и вкладывает в неё пистолет.
Сколько человек идёт, она предвидеть не может. Она уверена лишь в том, что это не один и не двое. Она не знает, что с ней будет, знает только, что смертна и что шансы выжить невелики, а победить — ещё меньше. Ей страшно; и было бы глупо не бояться, но она не позволит страху овладеть собой.
Из шкафа она достаёт непромокаемую кожаную куртку с флисовой подкладкой и просовывает руки в рукава. Даже в это время года в горах по ночам может быть холодно. Рюкзак она приготовила ещё накануне — он легче тех, что она носила в лес вчера, около пятнадцати фунтов снаряжения, включая запас еды на два дня; она забрасывает его на плечи и затягивает ремни. С полки берёт мощный бинокль и вешает его на шею.
Сложенный листок бумаги лежит в кармане джинсов, куда она сунула его перед сном. Она вынимает его, разворачивает и читает слова, которые давно ставят её в тупик.
… две луны дух солнца под дымящейся рекой …
Она складывает листок и возвращает его в карман.
Погасив лампу, она при свете фонаря идёт к задней двери, выходит из дома, который был её домом двадцать три года, и запирает ригельные замки на ключ. До восхода солнца ещё несколько часов, а луна стоит высоко в небе, изрытая ударами, которые, быть может, предвещают судьбу Земли.
Она сворачивает прочь от многоцелевого сарая, где стоит старый пикап Ford, и входит в лес с западного края луга. За первой линией деревьев она садится на каменную плиту, окаймлённую многоножкой — папоротником, поднимающимся из корневищ с запахом лакрицы. Она смотрит, ждёт и гадает.
Она думает: Смилуйся над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми малыми животными, что проживают свою жизнь как добыча.