Пока Вида хлопочет с ужином, Нэш Дикон поднимается со стула, обходит стол и наливает ей третью порцию вина. Он мог бы дотянуться до её бокала и сидя, но ему хочется нависнуть над ней и задеть её, пока он этим занимается.
Сейчас он кажется ещё выше и внушительнее, чем в ту минуту, когда впервые вошёл в кухню. По мере того как убывают её возможности сопротивляться, ей начинает казаться, что и сама она будто стала меньше ростом.
— А теперь подавай то, что сперва собиралась поставить на стол, дорогуша, — что бы там у тебя ни было к бумажным салфеткам и пластиковым стаканчикам, до того, как ты узнала о моём новом высоком положении, до нашего маленького разговора начистоту, после которого ты лучше поняла, как обстоят дела. Не вздумай наводить красоту ради меня. Я хочу посмотреть, с каким настроем ты меня встречала.
Когда Дикон возвращается на стул и подливает вина уже себе, Вида ставит на стол блюдце с целой пачкой масла Danish Creamery, а вместе с ним — коробку солёных крекеров. Затем снова садится напротив него.
Он улыбается, искренне развеселённый.
— А воды в стаканчики не налила?
— Нет. Они были для вина, на случай если бы ты что-нибудь принёс. Но ты и без того знал, где искать бокалы.
Он открывает коробку, достаёт упаковку крекеров.
— Ты думала, я рассержусь?
— Я думала, ты поймёшь намёк.
— Какой именно намёк?
— Что легко тебе не будет.
— Теперь, когда ты знаешь, что я шериф, ты и правда так думаешь?
— Легко тебе не будет, — повторяет она.
— Всё стоящее никогда не даётся легко.
Он берёт шесть крекеров и пододвигает открытую упаковку через стол к ней.
— Я не грубый гость. Если хозяйка хочет подать мне одни кислые лимоны, я и их съем, вместе с кожурой.
Он намазывает маслом два крекера и складывает из них сэндвич.
Съедает его в два укуса.
— Хорошее масло. Ну а ты? — спрашивает он.
— Что — я?
— Ты злишься?
— Ещё как.
Намазывая маслом ещё два крекера, он говорит:
— Так же сильно, как в ту минуту, когда я только вошёл?
На такой вопрос надо отвечать с расчётом, если она хочет вести его туда, куда нужно ей. После короткой паузы она лжёт:
— Наверное, нет. Я должна была бы злиться ещё сильнее, но потом я…
— Потом что, дорогуша?
— Потом думаю: а смысл?
— Это горькая покорность судьбе или просто практическое приспособление к изменившимся обстоятельствам?
Она молча размышляет над этим вопросом. Потом говорит:
— И то и другое.
— Значит, для меня всё это, может, будет проще, чем ты сперва думала.
— Нет.
— Нет?
Она ничего не отвечает.
Доев вторую пару крекеров, он отпивает немного вина и говорит:
— Съешь хоть что-нибудь, дорогуша.
Поскольку такой человек, как он, убеждён, что женщинами всегда движут чувства, а не разум, и что под давлением они неизбежно слабеют, он ждёт от неё по-детски нелепой реакции. То, что она скажет, должно подтвердить его представление, будто она уже соскальзывает в покорность, даже если сама этого ещё не понимает.
— Это глупо. Зачем ты всё это делаешь? Я больше не хочу в это играть.
— Не веди себя как ребёнок, дорогуша. Надутые губки тебе не к лицу. У тебя была своя причина накрыть этот стол, а у меня — своя причина получить от него удовольствие. Так что заканчивай то, что начала, и ешь свой ужин, как хорошая девочка.
Он намазывает маслом ещё два крекера, складывает их вместе, тянется через стол и кладёт на её тарелку.
Пока Дикон выуживает из упаковки ещё крекеры и делает себе третий сэндвич, Вида говорит:
— Белден Бид лежит под моим лугом уже восемь месяцев. Почему только сейчас ты взялся за меня из-за этого?
— Белден, как и я, когда не при исполнении и еду на своём Trans Am, ездил на машине, выпущенной ещё до GPS, — на Plymouth Superbird Hemi семидесятого года, чтобы никакие власти никогда не могли отследить, куда он мотается. Когда он пропал, вместе с машиной, кое-кто решил, что он пронюхал про операцию Управления по борьбе с наркотиками, которая на него надвигалась, вот и свалил в Мексику, бросил там свой Superbird, а сам улетел туда, где держал офшорные деньги. Звучало не слишком-то складно, но и никакое другое объяснение тоже не складывалось. Ешь свои крекеры с маслом, дорогуша.
— Я не голодна.
— Всё равно ешь.
Он пожирает третью пару крекеров, прежде чем продолжить.
— За три недели до того, как Белден приехал к тебе, ты отправилась к Моргану Слайку, назвавшись Сиси Купер, а пацан так и не понял, кто ты на самом деле. В тот день он был в хлам, вырубился, а когда очухался, уже не мог вспомнить, что именно мог тебе наговорить, хотя помнил, что болтал про Белдена. Пацан до смерти перепугался. Сразу пошёл искать эту Конни Купер, новых соседей, да только, похоже, никаких таких соседей не существует. Тут его и вовсе накрыла паника. Больше двух недель прошло, прежде чем он осмелился рассказать своему дружку, Деймону Орбаху. Описание этой Купер у Деймона ни с чем не связалось — он тебя никогда не видел. Не говоря Моргану ни слова, Деймон идёт прямиком к Белдену, который снабжает его пряными дабами и прочей дрянью. Деймон хочет выбить себе особое расположение, продав Моргана. Описание этой Конни настолько яркое, вплоть до твоих ямочек, что Белден, который считал тебя самой горячей штучкой из всех, каких видел, понимает: за восемнадцатилетнюю ты вполне сойдёшь. Деймону он не говорит, что Сиси — это ты. Белден встревожен тем, что ты суёшь нос в историю с Ночелобо. И вот, никому ничего не сказав, восемь месяцев назад он приезжает к тебе — и с тех пор его никто не видел.
Пока Дикон говорит, он намазывает маслом ещё два крекера и роняет этот второй сэндвич на её тарелку рядом с первым.
Подыгрывая его ожиданиям, она говорит:
— Я не хочу.
— Знаю, что не хочешь, сладкая. Но если сама не съешь свои хорошенькие сэндвичи, я скормлю их тебе. Мне не трудно, если хочешь. Тебе надо беречь силы для нашего следующего свидания.
Они недолго меряются взглядами, но затем она берёт первую пару крекеров с маслом. Она его ненавидит и скрыть этого не может; однако нарциссизм позволяет ему принять ненависть за страх и по-прежнему верить, что её можно заставить подчиниться — и ещё чтобы ей это понравилось.
— Родители Белдена, Хорас и Кэти Биды, — местная знать округа, столпы общества, — продолжает Дикон. — Они не могут сами переступить через стену, отделяющую семейный легальный бизнес от тёмных делишек. Поэтому приводят человека по имени Гален Вектор, чтобы тот руководил делами Белдена, пока от сына не будет вестей, — а вестей, как мы знаем, так и не дождались. Новый босс заступает и работает семь месяцев, а потом Деймон Орбах снова сдаёт Моргана Слайка: рассказывает Вектору, как Морган, будучи под кайфом, проболтался какой-то девчонке, что Бид платил им за выходку с бутылками воды против Хосе Ночелобо и что через несколько недель после этого Бид исчез. Гален приходит ко мне. Я слышу описание этой Конни Купер и понимаю, что это можешь быть только ты. Эти твои глаза — то ли зелёные, то ли голубые, и всё прочее, что так чертовски ладно в тебе собрано. Даже если бы Морган Слайк в тот день не был под кайфом, он всё равно мог бы выболтать тебе всё, надеясь, что ты позволишь ему посеять в себе его семя. Вот я и начал вынюхивать. В конце концов привёл хорошего трупного пса, нашёл то, что нашёл, сам, без чьей-либо помощи, устроил за тобой слежку. И вот мы здесь — влюбляемся друг в друга, несмотря на то что я на шестнадцать лет старше, наше первое свидание подходит к удачному концу, мы допиваем вино перед прощальным поцелуем, завтрашний ужин уже назначен, и не только ужин. А теперь, дорогуша, будь хорошей девочкой, как я и знал, что ты умеешь, съешь крекеры, которые я так мило тебе намазал, и расскажи мне, что у вас там произошло с Белденом.
С расчётом Вида съедает первую пару крекеров медленно, с преувеличенно долгим жеванием, как упрямый ребёнок, который знает, что проиграл состязание воль и хочет хоть немного отсрочить признание этого. Она тянет время над вином, а потом почти так же медленно съедает и второй сэндвич из крекеров.
Если за его ядовитой улыбкой и скрывается веселье, то это веселье кобры. Его глаза напоминают Виде ворона По, ибо в них — самый вид демона, объятого сном.
Он говорит:
— Ты меня дразнишь, чтобы я решил, будто ты бунтарка и совсем не боишься. Ах, мисси, до чего же ты невинна. Всё, чего ты сейчас добилась, — это сделала поедание крекеров возбуждающим сильнее любой порнухи. А теперь рассказывай про Белдена — моего дорогого покойного кузена, по которому так скучают.
Вида морщится, закрывает глаза и кончиками пальцев массирует виски.
— Завтра.
— Что — завтра?
— Завтра, когда ты вернёшься, я расскажу всё.
— Ночь ещё молода, дорогуша.
— Я слишком быстро выпила слишком много вина и почти ничего не съела. У меня жутко болит голова. Меня мутит. Я… просто… очень, очень устала и совсем растеряна. Ты пришёл сюда с такими новостями, что всё меняется. Очень многое. То, что ты теперь шериф. Мне надо подумать. Всё это обдумать. Сейчас я не могу. Сейчас я не могу ясно мыслить.
Минуту или около того он молчит, а потом говорит:
— Прежде чем я уйду, разверни то, что я тебе принёс.
Он подвигает подарок по столу, и она открывает глаза. Маленькая блестящая синяя коробочка перевязана красной лентой, завязанной в пышный бант.
— Я видел твою комнату для занятий, — говорит он, — чем бы ты там ни занималась со всеми этими цветными камнями. Тебе это пойдёт. Будешь в этом как надо.
Она снимает ленту с коробки и убирает крышку. Вещь внутри завёрнута в складки бледно-голубой папиросной бумаги. Она выскальзывает ей в левую ладонь. Гибкое колье из серебряной сетки шириной в полтора дюйма. В центре переплетённого серебра закреплена отполированная чёрная бусина, возможно из сфалерита. Украшение рассчитано на то, чтобы плотно облегать шею. Ювелир назвал бы такую вещь «чокером». А кто-то другой — «собачьим ошейником».
Ожерелье красиво, но она не скажет этого и не поблагодарит его за подарок. Сдаться так рано — значит только усилить его подозрения.
Он встаёт и обходит стол.
Она тоже поднимается, не зная, чего ждать, готовая яростно сопротивляться, если до этого дойдёт.
Когда он говорит: «Я сам на тебя его надену», она подумывает швырнуть украшение на пол, подумывает вежливо отказаться от подарка, подумывает сказать, что наденет его завтра вечером. Однако интуиция велит ей ничего не говорить и позволить ему самому застегнуть ожерелье у неё на шее. Если он попытается получить тот прощальный поцелуй, который обещал, вот тогда она будет сопротивляться.
Когда он забирает чокер у неё из руки, она на него не смотрит. Он встаёт у неё за спиной, осторожно подтягивает серебряную сетку и застёгивает замок. К себе он её не прижимает, хотя и целует в основание шеи.
От поцелуя она вздрагивает, но потом он отворачивается и отходит.
Он берёт с того стула, куда бросил её раньше, свою ковбойскую шляпу. Смотрит на Виду с таким самодовольством, на какое она только могла надеяться. Он уверен, что к собачьему ошейнику уже пристёгнут невидимый поводок. Голова у неё слегка опущена. Она вскидывает подбородок в знак неповиновения, но губы у неё плотно сжаты, будто она удерживает слова, которые могли бы его разозлить, — противоречивые сигналы, которые он почти наверняка сочтёт признаком того, что она уже наполовину пришла к той покорности, какой он от неё добивается.
— Вычисти голову, девочка, и всё хорошенько обдумай, как тебе и нужно. Я человек терпеливый, хотя, конечно, будет полнейшей глупостью, если завтра ты не поставишь на стол отличный ужин. Надень своё белое платье. И туфли на каблуках.
Он надевает шляпу, поправляет её, проводит большим и указательным пальцами по полям, будто говорит: Добрый вечер, мэм. Потом выходит из кухни, покидает дом и закрывает за собой входную дверь.
Вида остаётся стоять там, где он её оставил, пока рокот двигателя Trans Am не затихает вдали.
Заведя обе руки за шею, она расстёгивает замок. Снимает собачий ошейник и кладёт его на стол.
Она знает, что должна сделать, и знает, какая опасность ждёт её впереди. Но даже если удача будет на её стороне, даже если ей удастся избавиться от Нэша Дикона, — кто придёт за ней следующим?