Остаток вторника Вида проводит в мастерской, где галтовочно-полировальная машина продолжает доводить сапфиры; время от времени она проверяет, как идёт дело.
Крупный хризоберилл ещё груб и требует обивки — лёгких ударов, чтобы отбить хрупкие участки. Сделав это, она переходит к обрезному станку. Шестидюймовый круглый диск, охлаждаемый проточной водой, вращается со скоростью четыре тысячи поверхностных футов в минуту. Для пальцев опасность здесь даже больше, чем для глаз, — камень она держит в руке, — хотя на глаза надевает сварочный щиток. Начать нужно с того, чтобы сделать у хризоберилла плоское основание, потому что эффект кошачьего глаза лучше всего достигается, когда камню придают форму кабошона. Работа требует предельного внимания и большого терпения, и она занята ею довольно долго. В её нынешних обстоятельствах это занятие — благословение, потому что требует такой сосредоточенности, что встреча с помощником шерифа Диконом отступает так далеко на задний план, словно произошла много лет назад и была лишь одним из давних неприятных воспоминаний.
Когда у камня грубо выведено плоское основание, наступает очередь шлифовки: сперва грубым карбидом кремния, затем более тонкими абразивами. После шлифовки будет ошкуривание. Когда и оно завершится, нижнюю часть кабошона ждёт предварительная полировка, прежде чем она займётся формой остального камня. Возможно, к позднему вечеру пятницы она закончит всю работу.
Когда плоский срез готов, она решает, что на сегодня сделано достаточно. Выключает свет и идёт на кухню готовить ужин — феттучини с маслом и горошком, присыпанные пармезаном. Больше всего ей нравятся изумительные Morchella conica, нарезанные и сырыми уложенные поверх пасты.
Прежде чем заняться ужином, она поднимает плиссированную штору, снимает москитную сетку и распахивает окно возле задней двери. Небо так красно, что бледная трава на лугу кажется охваченной огнём, а лес — чёрным, как уголь.
Возможно, где-то очень далеко она слышит их зов, хотя, может быть, это лишь игра воображения. Они воют, чтобы предостеречь чужаков от охоты на их территории, чтобы созвать стаю после охоты, чтобы оплакать потерю одного из своих, а ещё по другим причинам, и каждый их крик отличается особым характером. Порой они воют просто от радости быть вместе, и, хотя это сладостный звук, людей, не умеющих различать один их зов от другого, он всё равно пробирает холодом. Когда-то волков в этих местах истребили; теперь у них снова есть здесь дом, хотя живётся им трудно и числом их мало. Их голоса для Виды — особая музыка, и она их не боится. На людей они не нападают. Убивают только ради пищи. Они не убивают ради удовольствия, чтобы потом оставить добычу гнить. Они никогда не убивают себе подобных. Вида слушает, а тёплый ветерок, напитанный запахами поля и леса, приносит ей звуки птиц, устраивающихся на ночлег, и жаб, пробуждающихся навстречу близящейся луне. Если волчьи крики ей не почудились, теперь они уже стихли.