Больше пятидесяти лет жизни, избалованной удачей, не внушили мисс Ллевеллин Урнфилд благодарности. Напротив, она считала, что ей причитаются ещё пятьдесят. Она всегда получала всё, чего хотела. Лёгкое исполнение каждого её желания унесло её дрейфом чуть южнее здравомыслия, на плавучую мель иллюзий собственной неуязвимости и бессмертия. С маниакальной уверенностью она выхватила из-под стойки пистолет, взяла его двумя руками и в упор выстрелила в Харпер, несомненно намереваясь через секунду пристрелить Бенни, а ещё через две — лупоглазого крэггла с сердцем в руке.

Поскольку Урнфилд не верила ни во что, кроме себя самой и своей власти, в ней не было никакой способности признать существование сверхъестественного существа, даже когда оно совершало у неё на глазах чудеса. Она списала Спайка на обычного иллюзиониста и картёжного шулера, показывающего фокусы с краплёной колодой. Бенни мог бы сказать ей, что человек, любой человек, никогда не подвергается большей опасности, чем тогда, когда верит лишь в самого себя. Разумеется, попытайся он втолковать ей эту суровую истину, она застрелила бы его прежде, чем он успел бы произнести хоть что-то после слов человек, любой человек.

Когда в её руке появился пистолет, Бенни подумал, что треск выстрела — это ещё и звук того, как его последний шанс на счастье разбивается вдребезги. Но в то же мгновение из сочащегося кровью сердца Спайка ударили пульсирующие янтарные лучи и ввинтились Урнфилд в глаза. Безумная женщина не только застыла на месте, с застывшей на лице злобной ухмылкой презрения, но и пуля тоже была остановлена. Она повисла в воздухе на полпути между дулом и лицом Харпер; её кинетическая энергия на этот миг стала лишь потенциальной, а бледная струйка пара всё ещё отмечала тот путь, который она уже успела пройти от пистолета.

Пока Спайк втягивал глаза обратно в глазницы и возвращал сердце в грудь, Бенни выдавил из себя несколько звуков, похожих на повизгивание спящей собаки, которой снится кошмар. Потом к нему вернулись слова.

— Господи, как близко, слишком близко, чёртова безумная ведьма!

— Ещё не всё, — торжественно, почти шёпотом сказал Спайк.

— Что? О чём ты? Ты же её остановил. Ты всё можешь.

— Посмотри на Харпер, — сказал Спайк.

Бенни повернул голову и уставился на неё, стоявшую рядом. Как и Ллевеллин Урнфилд, Харпер была остановлена. Голубые глаза распахнуты при виде пистолета. Рот открыт в крике ужаса, который она не успела выпустить наружу. Одна рука полуподнята, словно она пыталась заслониться от выстрела ещё до того, как он прозвучал.

На втором барном стуле Вирджиния Вулф, уиппетка, была заколдована не меньше своей хозяйки.

Цифровые часы на духовках больше не отсчитывали минуты. Бенни посмотрел на свои часы и увидел, что секундная стрелка больше не идёт от риски к риске. Когда из игры был выведен Боб Джерико, когда были заколдованы Хэнди Дюрок и Джилл Свифт, время продолжало свой неумолимый ход. А теперь время остановилось для всех, кроме него и Спайка.

— Что это, чёрт возьми, такое? — спросил Бенни, и в муке, прозвучавшей в его голосе, слышалось, что где-то в глубине души он уже знает ответ на собственный вопрос.

— Это тайм-аут, Бенджамин, шанс выйти из того, кем ты был, и шагнуть в того, кем можешь стать. Время, когда даже самый хороший из хороших людей должен сделать нечто трудное — то, чего его сердце делать не хочет, но что разум знает как правильное. Как твой паладин, я могу вывести из-под этого заклятия только тебя, но не Харпер. Попробуй сдвинуть её — и увидишь, что не сможешь изменить её положение даже на тысячную долю дюйма. Сейчас она стоит здесь, воплощая весь вес прожитой ею жизни и весь вес той жизни, которую она ещё, возможно, сумеет прожить, если этот ужас будет разрешён как следует. Я не могу отмотать время назад, Бенджамин. Как бы мне этого ни хотелось. Это вне моей власти. И убить человека я тоже не могу, даже такого хладнокровного убийцу, как Урнфилд. Это нарушает священные протоколы крэггла. Это запрещено. Я могу запугивать, ужасать, унижать, ломать пару костей — и даже получать от этого удовольствие, — но никогда не убивать. Я могу лишь остановить главных действующих лиц этой страшной драмы — стрелявшую и ту, в кого стреляют, — а по сути и весь мир, потому что каждая человеческая судьба влияет на все остальные, и потому вы все — главные действующие лица в любой такой драме. И сейчас здесь нет другого возможного героя, кроме тебя.

Хотя Бенни промёрз до костей, на лбу у него выступил пот. Ладони стали липкими. Мысли неслись с такой скоростью, будто мчались к обрыву, к пропасти отчаяния.

Он навалился на кухонный остров и протянул правую руку, словно собираясь заслонить собой пулю.

— Подумай, Бенджамин. Если пуля пробьёт тебе руку, её, возможно, отклонит настолько, что она не попадёт в Харпер, — а возможно, и нет. При той чудовищной скорости, с какой пуля вылетает из ствола, ты, вероятнее всего, лишишься руки. В лучшем случае ты уже никогда не сможешь пользоваться ею в полной мере.

— Я с этим смирюсь, если Харпер останется жива.

— Но она может и не остаться жива. Пуля может пройти сквозь твою руку и всё равно убить Харпер. И вне зависимости от того, уцелеет она или нет, на пианино ты больше никогда не сыграешь. В двенадцать лет выяснилось, что ты фортепианный вундеркинд. Такой дар не выбрасывают.

— Я одиннадцать лет не садился за пианино. У меня его не было с тех пор, как я покинул музыкальную комнату Джубала. Когда продаёшь дома, не до этого.

— Смотри. Подумай об этом.

Спайк перегнулся через остров, взял книгу, которую читала Урнфилд, и положил её в другое место.

Бенни уставился на книгу.

— Людей нельзя передвигать как кукол, как предметы, — сказал Спайк. — У людей есть не только физический вес, но и нравственный. А вот неодушевлённые вещи — совсем иного порядка.

Бенни перевёл взгляд на пулю, зависшую в воздухе. Нерешительно протянул к ней руку.

— Подумай, — предупредил Спайк. — Направишь её к потолку — и в то мгновение, когда тайм-аут закончится, Урнфилд успеет выстрелить ещё раз, потом ещё и ещё, прежде чем даже я доберусь до неё и отниму пистолет.

Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд.

— Пистолет закреплён у неё в руке. Пока она в тайм-ауте, ты не можешь вырвать его у неё точно так же, как не можешь поднять и передвинуть её. Это не просто обычная остановка.

Книга. Пустая тарелка. Вилка. Бокал с вином. Ни одна из этих вещей не давала Бенни никакого преимущества, которое он мог бы увидеть.

Ему казалось, будто он зажат в невидимых тисках, стальные губки которых всё туже и туже стягиваются. Давление распирало ему череп, сплющивало грудь. Боль кольцом стиснула сердце. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался труднее предыдущего.

Он перевёл взгляд с бокала на Спайка.

— Пожалуйста.

— Это твой поворотный миг, Бенджамин. Не мой. Это тот миг, когда твоя мудрость либо дорастёт до другого твоего лучшего качества, либо нет.

— Но законы физики… — слабо возразил Бенни.

— Скорость заключена в пуле. Значит, она сохранится, пусть и несколько уменьшившись.

Нерешительно потянувшись к снаряду, Бенни сказал:

— Тут столько же магии, сколько науки.

— Разве твоя жизнь ещё не показала тебе, что такова правда мира? Познанное и навсегда непостижимое переплетены. В основании всего лежит квантовая тайна. Учёные говорят нам, что на квантовом уровне никакой материи не существует. Всё там кажется таким же эфемерным, как волны мысли. Это твой миг.

Его рука дрожала. Всё нужно было сделать с предельной точностью. Он посмотрел на Харпер. Такая уязвимая. Как и все. Он заставил руку замереть.

Девятимиллиметровая пуля должна была бы обжигать, когда он зажал её между большим и указательным пальцами, но она оказалась такой холодной, что он испугался: когда попытается её отпустить, она примерзнёт к коже. С величайшей осторожностью он повернул пулю так, чтобы её носик был направлен на Урнфилд. Потом чуть-чуть подправил угол, стараясь задать ей траекторию над дулом пистолета.

Когда судьба, возможно, была обманута — если её вообще можно обмануть, — Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд, содрогаясь от того, что сейчас произойдёт, и в то же время чувствуя, как предвкушение неминуемого возмездия освобождает его от ощущения, будто его сдавливают тиски. Возмездие — не то же самое, что месть. Оно безлично и праведно. Он понимал разницу. И всё же… Глядя на неё, хотя он и знал, что она — зло, он также знал, что она не чудовище из другого мира. Она была человеком — таким же человеком, как и он, хотя уж точно не человечной.

— Подожди, подожди, — сказал он, опасаясь, как бы Спайк не снял заклятие.

Бенни попытался представить, что бы он почувствовал и как бы поступил, если бы лицо Урнфилд не было искажено ухмылкой ненависти и презрения. Что, если бы она выглядела измученной, охваченной мукой от того, что делает? И что, если бы Харпер не была так дорога Бенни? Что, если бы Харпер была ему незнакома — или даже неприятна? Но Харпер была невинна, а Урнфилд — нет. В этих «что, если» Бенни не нашёл ни убежища, ни причины уклониться от ответственности, которую уже взял на себя. В конечном счёте решение убить невинного — это бесчеловечный поступок, и убийца невинного лишается своих человеческих прав. Скольких ещё Урнфилд убила — собственными руками или через других? Не было никакой добродетели в том, чтобы даровать милость таким убийцам, и не было ничего хорошего в том, кто не сумел защитить невинного. Он положил руки Харпер на плечи и сказал Спайку:

— Ладно. Хорошо. Давай.

В то самое мгновение, как заклятие было снято, и по кухне загрохотало эхо выстрела, Бенни рванул Харпер в сторону — не потому, что боялся первой пули, а потому, что ждал второго выстрела, едва первый покинет ствол. Почти одновременно — различить было невозможно — за его спиной разлетелись стеклянные вставки дверцы шкафа: это была вторая пуля; и в то же мгновение он увидел, как лицо Ллевеллин Урнфилд словно схлопнулось внутрь, когда она вместе с барным стулом опрокинулась назад и исчезла из виду.

Харпер пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Что за чертовщина?

Последняя зелёная цифра на табло часов духовки сменилась новой. Время идёт дальше.

Всё ещё сидя на своём барном стуле, дрожащая уиппетка издала тонкий звук ужаса. Жизнь продолжается.

В выражении Спайка была понимающая сострадательность, в которой нежность жалости соединялась с достоинством сочувствия и деятельной природой милосердия. Он показал Бенни один поднятый большой палец.

Хотя у Бенни трепыхнулся желудок, сердце колотилось тяжело и гулко, а зрение расплывалось, он ответил Спайку двумя поднятыми большими пальцами.

Поправляя свою розовую кепку, Харпер сказала:

— Эй, введите меня в курс дела. Почему не я, а она? Что с ней случилось?

Подхватив испуганную уиппетку со стула и прижав её одной рукой к груди, чтобы успокоить, Спайк сказал:

— Она сама в себя выстрелила. Ллевеллин Урнфилд всю жизнь стреляла в саму себя.