В десять вечера, в дождливую майскую ночь, когда Бенни было семь, его отец — Альберт, для некоторых просто Большой Эл, — вернулся домой пьяный и задиристый; в те дни это случалось по меньшей мере два раза в неделю. Отец был учителем и тренером и, хотя ещё молод, успел сменить с полдюжины мест в государственных и частных школах — откуда он либо уходил сам, либо его увольняли, так и не дав закрепиться. Директор, завуч, суперинтендент округа — кто угодно из начальства — неизменно оказывался «мудаком», или «помешанным на контроле», или «тупым, как кирпич дерьма», а Эл получал образование не затем, чтобы им помыкали идиоты. В тот год он устроился в государственную старшую школу, настолько разъеденную ученическим насилием, что его внушительные габариты и склонность бить людей считались едва ли не обязательной квалификацией.

Жили они в съёмном бунгало с двумя спальнями; тараканы там появлялись время от времени и двигались так медленно, что можно было устроить игру: подкрадываться к ним и ловить банкой. В банке они не проявляли никакой свойственной их виду суеты — наоборот, приседали, покорно сжавшись, на день-другой, пока не погибали от нехватки воздуха или по причине неустановленной. Чаще всего, когда таракан попадался на глаза, он уже был мёртв. Мать Бенни, Наоми, считала, что бунгало — да что там, весь квартал — построено на токсичной отсыпке и что каждый прожитый там день отнимает у них два дня жизни. Она не позволяла выбрасывать мёртвых тараканов в мусор или смывать в унитаз; она с сочувствием хоронила их в углу заднего двора.

Наоми работала в магазине винтажной одежды и была убеждённой веганкой, хотя раз в месяц срывалась: покупала коробку шоколадных пончиков Entenmann’s, один отдавала Бенни, а остальные съедала за один присест, запивая квартой цельного молока. Иногда это грехопадение так её мучило, что она час напролёт рыдала. В ту майскую ночь, когда Большой Эл пришёл домой пьяный и в крови, Наоми лежала в их спальне, пережидая мигрень.

Бенни сидел на стуле у кухонного стола и соединял детали LEGO. Бабушка Дора, мать Большого Эла, прислала ему на Рождество большую коробку. На кухне были и телевизор, и радио, но оба молчали. Часто бунгало было набито слишком большим количеством шума, и иногда Бенни нужна была тишина. Он не спал в этот час потому, что жил по собственному расписанию: спал столько, сколько хотел, и не ложился, пока ему не становилось скучно бодрствовать. В школу он пойдёт только в сентябре; да и тогда, возможно, не станет подстраиваться под часы образовательного заведения — мама надеялась учить его дома.

Когда Большой Эл распахнул заднюю дверь с такой силой, что она грохнулась о бок холодильника, Бенни не испугался и даже не вздрогнул. Отец обычно возвращался после тяжёлой пьянки с драмой при себе. На половину лба легла тёмная гематома, из рассечённой губы капала кровь, но и это Бенни не встревожило: такие подробности были почти так же привычны, как грохот двери о холодильник. Отец был завсегдатаем барных драк — стоило только найти другого пьяного, готового поставить кулаки.

— Этот сукин сын получил по заслугам, — объявил Большой Эл, подняв кулак с содранными костяшками и широко ухмыляясь. — Домой поползёт, всю дорогу зубы выплёвывая, а ночь проведёт, блюя в унитаз.

Его противник опроверг это предсказание, шагнув в открытую дверь за спиной Большого Эла и выстрелив ему один раз в спину. Отец Бенни упал ничком на кухонный пол, а Бенни отложил деталь LEGO, которую собирался прищёлкнуть к своей постройке.

Если честно, стрелявший и сам выглядел так, будто ему крепко досталось. Левый глаз заплыл и не открывался. Нос, похоже, съехал набок. Пол-лица было тёмным и опухшим. Стоя у самой двери, он дважды пнул Большого Эла, будто удовлетворившись этим, и затем перевёл внимание на наследника семейного невезения.

— Это что за хрень? — спросил он, указывая на изогнутую конструкцию на столе.

— LEGO, — сказал Бенни.

— Я, мать твою, вижу, что это LEGO, — сказал убийца; вместе со словами изо рта у него летели брызги крови. — Что ты из этого делаешь?

— Лестницу на Луну, — сказал Бенни.

— Лестницу на Луну? — Мысль, похоже, разозлила незнакомца. — На Луну нет никакой лестницы.

— Будет, когда я её сделаю, — сказал Бенни.

Сделав два шага к столу, убийца поднял пистолет так, чтобы мальчик мог заглянуть прямо в ствол.

Бенни не попытался бежать, потому что знал: далеко он не уйдёт. Ему было страшно, но не до ужаса. Он и раньше видел немало насилия. К нему привыкаешь. Ростом он был всего четыре фута, весил, может, фунтов шестьдесят. Когда ты такого размера, тебе остаётся немногое — ждать и смотреть, что будет.

Он поднял взгляд от чёрного жерла ствола и сказал:

— Думаю, на Луне тихо. Мне нравится, когда тихо.

Незнакомец долго смотрел на него, потом опустил пистолет.

— Чёрт… да ты просто какой-то дурачок. Ты даже не вспомнишь, что я здесь был.

Он вернулся в ночь.

Досчитав до десяти, Бенни слез со стула, обошёл стол и посмотрел на отца. С состоянием Большого Эла всё было ясно.

Бенни пошёл в спальню родителей и осторожно приоткрыл дверь. Ручка издала шершавый, царапающий звук. Петли скрипнули. Он переступил порог.

В комнате было почти темно. Горела одна лампа. На абажур накинули полотенце. Мать лежала на спине на растрёпанной постели. Она всегда была растрёпанной.

Когда мигрень накрывала её по-настоящему, казалось, будто она на какое-то время выходила из этого мира. Если она и услышала выстрел, то, скорее всего, решила, что это просто Большой Эл опять хлопнул дверью, после того как распахнул её с размаху.

Наоми тихо застонала. В этом звуке была нетерпеливость — то самое нетерпение, которое означало: она хочет, чтобы Бенни ушёл, и не хочет произносить это словами.

Он сказал только:

— Тебе больше не придётся бояться, что он тебя ударит.

И тихо закрыл дверь.