После того как они обнялись всей компанией у ресторана в Ньюпорт-Бич, они сели в Explorer. Спайк выехал с парковки, повернул налево — и они мгновенно оказались примерно в двадцати с лишним милях к югу от Ньюпорта, съезжая с межштатной автомагистрали I-5 у Сан-Клементе.

Оригами-трюк со складкой времени оказался не менее ошеломляющим, чем прежде. Бенни вцепился в края сиденья так, словно фундаментальная структура Вселенной стала нестабильной, словно машина могла в любой миг самопроизвольно разобраться и силой гравитации осыпать на дорогу его и всё содержимое салона.

К обнесённому стеной поместью Ф. Аптона Терона вела мощёная булыжником подъездная дорога на две полосы. Слева стояла сторожка. Массивные, богато украшенные ворота были призваны приводить простых смертных в робость перед блеском олицетворённого ими богатства. Целый клан бронзолитейщиков, должно быть, набил себе синяков, растянул связки, содрал кожу и заработал тяжёлые грыжи, пока возводил эту конструкцию. Сейчас створки этого заграждения стояли распахнутыми.

На полосе подальше от сторожки кто-то оставил чёрный седан Mercedes. Двигатель работал, парковочные огни светились, но в машине, стоявшей носом к выезду, никого не было. На номерном знаке было написано: «УЩИПНИМЕНЯ».

Когда они подъехали, из сторожки вышел мужчина лет сорока. В идеально сидящем тёмном костюме, белой рубашке и галстуке, с короткой стрижкой без всякой вычурности, без бороды, без видимых татуировок и украшений на лице, с расправленными плечами и безупречной осанкой он мог бы сойти за старшего брата Бенни от другой матери — или за путешественника во времени, только что прибывшего из 1950-х. Он перекрыл полосу въезда и махнул им, приказывая остановиться.

— Его костюм скроен так, чтобы прятать пистолет в наплечной кобуре, — сказал Спайк, — но он явно не охранник. Это не тот разговор, который ведут через приоткрытое окно.

— Это момент богадрила? — спросил Бенни.

— Дай-то бог, чтобы нет, — сказал Спайк и вышел из Explorer.

Вместо того чтобы поступить разумно и дать дёру, Бенни и Харпер тоже вышли из машины — потому что ночь была именно такой.

Mercedes на холостом ходу оказался электромобилем — чрезвычайно тихим, пока его ядовитые, нестабильные батареи не вздумают вспыхнуть. Ночь тоже была тихой; едва ощутимый ветерок шептал в ниспадающих перьях финиковых пальм — будто уносил в темноту тайны.

Незнакомец, столь же невозмутимый, как Кларк Кент, альтер эго Супермена, не выказал ни удивления, ни тревоги из-за размеров Спайка.

— Могу я спросить, к кому вы приехали?

— Мистер Терон нас ждёт, — сказал Спайк.

— Он нас пригласил, — сказала Харпер.

С изумлением — он не был натренирован на ложь, — Бенни услышал, как сам вытаскивает из своего богатого прошлым опыта подходящую неправду.

— Аптон щедро финансировал жизненно важные исследования моей матери, доктора Кэтрин Бэйнберри-Смит, нобелевского лауреата. Вы, разумеется, знаете, что она недавно получила премию — за то, что открыла эффективный способ замедлять старение клеток и продлевать жизнь человека. Мы привезли мистеру Терону новость, из-за которой он захочет немедленно расширить поддержку её работы.

К тому времени, как Бенни закончил, Спайк и Харпер уставились на него так, словно он только что без запинки выпалил всё это по-китайски.

Незнакомец, похоже, принял это нелепое заявление без подозрений.

— Я доктор Алистер Пинч, личный врач мистера Терона. Вообще-то он — мой единственный пациент. Меня немного тревожит его поведение сегодня вечером. Я приехал сюда, чтобы… чтобы выполнить одну его просьбу. У мистера Терона часто бывают необычные просьбы, но никаких негативных последствий они никогда не имеют. Несмотря на возраст, ум у него ясный, и он твёрдо намерен дожить как минимум до ста. Дело в том, что, когда я приехал, охрана несла обычное дежурство, но к тому времени, как я уезжал, по указанию мистера Терона они уже расходились по домам. Он также велел им не закрывать ворота, хотя обычно он всегда озабочен безопасностью. Я уже двадцать минут здесь, пытаюсь решить, не вернуться ли мне в дом и не проверить ли, как он там. Но он не терпит, когда его, как он выражается, «нянчат», и он может быть… язвительным.

Очарованный своей неожиданно обнаружившейся способностью убедительно врать, Бенни сказал:

— Могу вас успокоить, доктор Пинч. Аптон знает, что мы везём ему сведения такой важности, что они изменят мир, положат конец болезням и приведут человечество к прочному миру и изобилию. Охранники знают нас по прежним визитам, знают мою мать по её забавным появлениям в Saturday Night Live и по её телевизионному рекламному ролику молока. Они знают, что Аптон — её главный покровитель. Поэтому он тревожился, что охрана может сделать вывод из нашего позднего визита: либо мама совершила ещё одно научное чудо, которое принесёт ей вторую Нобелевскую премию, либо, по меньшей мере, подписала контракт на собственное реалити-шоу. Охранники здесь — хорошие люди, очень преданные сотрудники. Но, как вы, конечно, понимаете, можно заработать серьёзные деньги, сообщив разным СМИ о крупных событиях в жизни людей, столь знаменитых, как Мама, и столь богатых, как Аптон. Учитывая судьбоносный характер того, что мы приехали сообщить Аптону, я не должен был раскрывать вам даже то немногое, что сказал. Мы рассчитываем на вашу осмотрительность.

— Да, хорошо, — сказал Пинч, — но есть ещё вопрос Арабеллы, и он меня тревожит.

По какой-то причине врач адресовал эту фразу Харпер, словно именно она производила впечатление человека, способного понять исключительную важность Арабеллы.

Харпер улыбнулась и кивнула.

— Да. Арабелла.

— Хотя у неё независимый характер и время от времени у неё бывают свои дела, — продолжал доктор Пинч, — по вечерам Арабелла всегда с Аптоном. Они неразлучны. Она либо у него на коленях — он гладит её, а она вся дрожит, — либо обвивается вокруг его шеи, как акробатка, будто вовсе без костей, либо лежит на полу перед его креслом, а он шевелит босыми пальцами ног у неё по всей спине. Но сегодня вечером — нет.

Харпер продолжала кивать, но теперь нахмурилась.

— Правда? Не сегодня?

— Я спросил его, где она, — продолжал врач, — а он сказал, что она в безопасности в спальне, смотрит телевизор, и сменил тему. «В безопасности». Меня зацепило это слово. Он всегда хочет, чтобы она была с ним. Как вы думаете, слова «в безопасности» могут быть эвфемизмом?

— Знаете, я по большей части необразованна, — сказала Харпер. Она указала на Бенни. — А вот мой брат, Элмер, он понимает эвфемизмы.

Бенни ещё не успел снова разойтись, как Пинч сказал:

— Дело в том, что за десятилетия он отдал своё сердце стольким Арабеллам — смерть за смертью за смертью, — и все они похоронены здесь, в поместье, как постоянное напоминание о потере. Может, наступает потеря, которой уже слишком много, и он решает, что больше не вынесет. Могут ли слова «в безопасности» означать, что Арабелла мертва — в безопасности от боли и страданий, — и он положил её в спальне, где намерен лечь рядом с ней, ввести себе через катетер в левой руке… какое-то лекарство, которое он достал и которое я бы никогда не назначил… и просто угаснуть?

— Это не похоже на того Аптона, которого я знаю, — сказал Бенни. — Аптон, которого я знаю, это…

Доктор безжалостно пресёк любые восхитительные характеристики, которые Бенни мог бы выдумать.

— Должен признаться: когда я впервые стал его врачом, кролики не казались мне особенно привлекательными. Но эти фламандские великаны — удивительно обаятельные и очень красивые животные.

— А, кролики! — одновременно сказали Харпер, Бенни и Спайк, внезапно поняв друг друга.

— Постепенно, — продолжал Пинч, — я начал понимать, почему Аптон предпочитает их собакам или кошкам. Когда первая Арабелла при мне умерла, мне не стыдно признаться: меня это тронуло сильнее, чем я ожидал.

Спайк сказал, беря ситуацию под контроль, как диктовали ему и характер, и миссия:

— Доктор Пинч, я говорил с Аптоном не более десяти минут назад: предупредил, что мы скоро прибудем, — и он сказал, что Арабелла будет здесь. Он знает, как сильно моя сестра Эльвира, — тут он указал на Харпер, — обожает этого кролика.

— Арабелла, — сказала Харпер, — была бы не более волшебной, даже если бы её вынули из цилиндра.

Врач перевёл взгляд с Харпер на Спайка и на Бенни.

— Вы все — дети доктора Брэдбери-Смит?

— Бэйнберри, — поправил Бенни. — Она наша мать, но мы все приёмные. Когда-то, когда она получала степень магистра, с ней случилась ужасная лабораторная авария, и она не может иметь собственных детей. Если бы вы когда-нибудь встречались с ней, вы бы поняли, как это печально, потому что она любит детей ещё больше, чем заниматься наукой и получать Нобелевские премии. Дети, когда знакомятся с ней, сразу оказываются очарованы, будто она Мэри Поппинс.

Харпер сказала, очевидно пользуясь случаем отточить навыки лжи, которые ей понадобятся, чтобы стать эффективным частным сыщиком:

— И поёт она так же, как Джули Эндрюс в фильме. Она могла бы сделать карьеру в музыке, но при научных исследованиях мирового уровня, воспитании нас одной — без мужа — и при том, что она ещё пишет серию детских книг, где бы она вообще нашла время? Господи, как же я её люблю.

Алистер Пинч начинал выглядеть растерянным — хотя ещё не подозрительным.

— Дело в том, что я очень серьёзно отношусь к клятве Гиппократа. Не в догматическом смысле, но, чёрт возьми, очень серьёзно. «Прежде всего — не навреди». Быть личным врачом Аптона, всегда на связи, бывает непросто, учитывая то, чего он хочет, но я благодарен за такую возможность. «Прежде всего — не навреди». Я хочу быть уверен, что никогда не причиню ему вреда.

Как он сделал на кухне в доме Хэнди Дюрока, когда вывел из игры Джилл Свифт, Спайк вытянул одну руку к доктору — жестом «разговор окончен» — и произнёс слова на каком-то древнем языке. Из его ладони вырвались пульсации янтарного света, омыли лицо Пинча и водоворотом втянулись ему в глаза.

— Это было необходимо? — задумчиво спросила Харпер. — По-моему, он как раз собирался уехать и оставить нас разбираться самим.

Спайк приподнял одну бровь — выражение, которое уже стало привычным, а его смысл был безошибочен.

— Вы двое сделали нашу выдуманную мать настолько интересной, что доктор Пинч при первой возможности загуглил бы её и обнаружил, что её не существует. Полиция тут же налетела бы сюда — через считаные минуты.

Остро раздражённая собственной неудачей, Харпер ударила правым кулаком в раскрытую левую ладонь.

— Да, ты прав. Боб всегда говорит: лучшая ложь — простая. Я просто увлеклась, слушая Бенни, его силу воображения.

— Боб — это Толстяк Боб Джерико? — спросил Спайк, открывая заднюю дверь Mercedes доктора Алистера Пинча.

— Роберт Джерико, да. Боб. Боб Джерико.

Даже при таких обстоятельствах Бенни не мог не заметить: Харпер умела выглядеть глубоко удручённой, оставаясь при этом ничуть не менее милой, чем прежде. Уже — едва ли прошло больше тридцати шести часов с тех пор, как Джилл Свифт бросила его, — Бенни не мог отчётливо представить себе в уме бывшую невесту и понять, что именно в ней его зачаровало. Ему стало интересно, что его увлечение Джилл говорит о его характере — если вообще говорит о чём-то, кроме того, что он был доверчив и слишком долго не добавлял слова «и мудрый» к слову «добрый» в своём резюме.

Спайк вернулся к выключенному — и застывшему — врачу, поднял его, как фигуру из папье-маше, донёс до Mercedes и уложил на заднее сиденье. Закрыв дверь, он сказал:

— Я разбужу его, когда мы уедем.

Когда они снова все оказались в Explorer, Харпер сказала:

— «Бэйнберри-Смит». Откуда ты взял такое имя?

Бенни мог бы сказать: Мне нужно было имя, которое звучит как научное. Миссис Бэйнберри-Смит была реальным человеком — единственным учёным, которого я когда-либо знал, безумным или нет. Она уже несколько лет как мертва: случайно взорвала себя вместе с несколькими мальчишками из пансиона, чем, вероятно, спасла мир от порабощения странной наукой злой внеземной расы. Но если бы он сказал это, они потребовали бы объяснений — и он бы говорил до рассвета. А им нужно было вовремя добраться до Ф. Аптона Терона, поэтому Бенни сказал только:

— Была одна девчонка, которую я знал. Когда мне было тринадцать.

— Так ты по ней сох? — спросила Харпер.

— Нет, я по ней не сох.

Возможно, отрабатывая навыки допроса, Харпер сказала:

— Ещё как сох — раз спустя столько лет её имя вот так сразу всплыло у тебя в голове.

Бенни сказал:

— Она-то и сохла — не ко мне, просто. Ты бы не захотела это увидеть.

Он решил замолчать.

Пока они ехали к громадному дому, Спайк сказал:

— Сам того не понимая, доктор Пинч сказал нам всё, что нужно знать, чтобы избежать ловушки Терона и сохранить вас двоих живыми.

— Какой ловушки? — озадаченно спросил Бенни.

Харпер, наклонившись вперёд на заднем сиденье, сказала:

— Ловушки «катетер-в-левой-руке-Арабелла-в-безопасности-в-главной-спальне».

— А, эта ловушка, — понимающе сказал Бенни, потому что не хотел, чтобы Харпер решила, будто у него не хватает одного весла, чтобы грести, и он способен только бесконечно ходить по кругу.

Спайк, глянув в зеркало заднего вида, сказал:

— Ты знаешь, что нужно сделать?

— Вы двое находите Терона, — сказала Харпер. — А я нахожу крольчиху — как можно быстрее — и приношу её к вам.

— У тебя всё получится, маленькая леди.

— И у тебя тоже, — сказала она.

Недостойный уголёк ревности внезапно ярко вспыхнул в Бенни. Он едва не сказал: Да, у него-то есть что надо, кроме гениталий, — но не сказал, потому что это было бы и грубо, и недобро.

Спайк припарковался перед особняком. Они вышли из Ford и собрались у подножия известняковых ступеней, ведущих на широкую приёмную террасу.

Многочисленные окна огромного дома были вставлены стёклами с фацетными кромками, а местами — изысканными витражными узорами в свинцовой оправе; каждое отполированное ребро светилось, как россыпь драгоценных камней. Из каждой комнаты в ночь лился тёплый блеск — зрелище, которое должно было бы казаться уютным и заманчивым, но не казалось. В эту эпоху, когда могущественные силы намерены уничтожить энергетическую отрасль и сделать нищими своих врагов, сосредоточив экономическую и политическую власть в руках олигархии, такая расточительность света была равносильна демонстративному, жёсткому среднему пальцу в сторону масс.

Парадная дверь была распахнута настежь, но этот жест казался скорее угрозой, чем приглашением. Над входом, в известняковой панели, искусно была вырезана фигура кролика — и даже эта игривая деталь нависала зловеще.

— Помни, что я тебе говорил, Бенни, — сказал Спайк.

— А что ты мне говорил? — спросил Бенни.

— Про то, почему десять процентов людей, которых ему поручали, убили ужасной смертью, — сказала Харпер.

— Семь процентов, — поправил Спайк. — И ты помнишь почему, Бенджамин?

— Потому что они тебя не слушали.

— Доброта плюс свободная воля минус что равно чему?

— Минус мудрость равно смерть.

— Равно ужасная смерть. Ну что ж — тогда навещаем Ф. Аптона Терона.